Десятый трамвай⁠⁠

А самое подлое в этой ситуации, что я сам запрещаю себе жаловаться. Не только вслух, даже в мыслях. Вот сейчас вылез из промозглого троллейбуса, тащусь по сжатой темнотой улице, где в лучшем случае горит каждый второй фонарь, и выть хочется. От того, что вязну в сугробах, от того, что ненавижу этот беспросветный город и эту работу, от того, что уже три месяца не видел Полину с Катей. И сегодня не увижу…

В метрах десяти маячит пустая трамвайная остановка. Вокруг неё снег утоптали – идти легче. Мрак. Ещё вчера я обещал жене, что Новый год мы будем справлять вместе. И вот тридцать первое, в сумке конфеты и плюшевый терьер, а я вместо вокзала возвращаюсь на вонючую съёмную квартиру. Реально хоть вой. Так нет же, затягиваюсь беломором и делаю вид, что всё нормально. Потому что в голове не смолкает голос. “Терпи, казак…”. Отцовская фраза, но голос мой.

Стыдно жаловаться. Вот сейчас шёл, вяз в снегу. Так ведь не я же один. Весь город увяз, вся страна. Время сейчас такое, вязкое. Тысячи людей сидят без работы. Тем, кого не уволили, неделями не платят, а когда платят, дают цветные фантики. Купоны-карбованцы. Год назад денег не было – все были нищие. Меняли рубли на талоны, водку на сахар. Сейчас получаешь десятки тысяч, и всё равно засыпаешь, подсчитывая, как дожить до следующего месяца. Если только не платят в долларах. Но такую работу попробуй найди. На неё молиться нужно, идти как на праздник.

Выползший из-за угла трамвай медленно поворачивает свои жёлтые глаза в мою сторону. Десятый кольцевой. Ежедневно он сопровождает меня в ООО “ПолиПроф” и обратно. Выходные, праздники… Если выпала твоя смена, ты едешь в пропахший горелым пластиком цех. А не хочешь выходить первого января? Хочешь семейное утро, елку с шариками? Можешь хоть сейчас возвращаться в нищий Шахтёрск к жене и дочери. Знаешь, сколько желающих работать за баксы?

Шагаю через раздвижные двери в светлое нутро салона. Там ожидаемо почти никого. Только бьющий в ноздри запах спирта. Двое парней гоповатого вида сидят развалившись, явно уже сильно вдарили по клавишам. Прохожу мимо них вперёд вагона – так и есть, на полу бутылка “Рояля”. В последние месяцы все стали его пить. Не, не так. ВСЕ СТАЛИ ПИТЬ. Женщины, пенсионеры, школьники. Заливают нищету. Виталик, сосед по съемной, спивается, как собака, а ведь ещё недавно магистерскую писал. Сам еле держусь, не знаю зачем. Чтобы Катя больше не плакала из-за пьяного отца? Так меня всё равно нет в её жизни. Я не читаю ей книжек, не гуляю по парку, не готовлю её любимые гренки. Сначала пропадал на двух работах, теперь вот добываю доллары в Луганске. Я даже её лицо вспоминаю по летней фотографии. А она помнит, какой я? Сможет когда-нибудь понять, для чего загибался в химическом цеху? Почему в Новый год еду на квартиру, где алкаши не дадут выспаться, а не к ним с мамой? “Терпи, казак…”

Подъехали к Волгоградской, осталось две. За окном тревожная темень, машин почти нет, фонарей мало. Справа, на переднем сиденье, большая клетчатая сумка и маленькая бабушка, с подозрением смотрящая то на меня, то на гопников. Кругом насилие, никому нельзя доверять. Вязкое время.

Двери открываются, и в вагон заходит странноватого вида паренек с гитарой. Хипарь или наркоман. Яркий, но очень заношенный свитер, на растрепанных волосах поблескивают снежинки. И глаза. Огромные и очень печальные. Садится на соседнее сиденье и расчехляет гитару. На что он рассчитывает? Сейчас и в час пик музыкантам почти ничего не дают, а в пустом новогоднем трамвае разве что побить могут.

А он начинает петь…

И я вижу, как Полина выкладывает слоями мимозу. Такая родная, теплая. Трамвай тоже заливается теплым светом, будто в каждом поручне распустились маленькие праздничные лампочки. И отражаются в шариках на ёлке. Тысячи бликов в мишуре, в серебристом дождике. Катя рассматривает их и думает обо мне. А еще о Деде Морозе и коте Матроскине. И парень тоже поет о кошке. Белой кошке в оконце и лучике бисера пыли. Так грустно, но при этом светло. И вокруг просыпаются цветы: белые, синие, желтые, в крапинку, в треугольник. Гопники достали большой нож и приветливо машут мне свеженарезанной колбасой. Она пахнет так вкусно, как пахнет самая любимая еда из самого лучшего детства. И на вкус такая же. Катя помогает маме накрывать на стол. Ставят мои любимые тарелочки с цветочками. Бабушка угощает всех пирожками: каждому тот, который ему нравится, и в её сумке их столько, что никто не уйдет голодным. А еще там есть огромный термос, и я разливаю из него чай. Настоящий, домашний, с чабрецом. А парень не смотрит на еду, закрыл глаза и поет про маленький домик с видом на небо.

Трамвай подъезжает к моей остановке, но я не хочу останавливаться, и она остается позади. А во мне остаются музыка и свет. И уверенность, что меня любят, даже когда я не рядом. И, что темнота однажды закончится. А пока, казак может и потерпеть.