Далеко-далёко (книга Вторая, ч.4)⁠⁠

часть 3

— Говорить буду я, — тихо предупреждает Шеф-кок.

С чем я безоговорочно соглашаюсь... Ещё не хватало ляпнуть что-нибудь неподобающее в этом мрачном царстве сбывшейся мечты любого земного правителя — суровых судебных приказов и неотвратимости наказания.

Мы стоим пред тремя Судьями. И совершенно непонятно, почему они кажутся такими огромными? Ведь со слов Шеф-кока, это обычные люди, когда-то поживавшие на матушке Земле. Пускай и в ветхозаветные времена. Может, дарованная свыше безграничная власть над простыми смертными делает их настолько великими? Всё может быть...

В центре восседает самый величественный и суровый старикан из представленной тройки. Резкий профиль, словно с отчеканенной древнегреческой монеты: высокий лоб, густые прямые брови, глубоко посаженные глаза, в которых порой мелькает отсвет любителя крепко попариться в бане. На висках серебряная прядь, а в руках золотой скипетр всевластия. Старик одет в длинную тогу из белоснежной ткани, перепоясанную золотым поясом. Лицо сама Строгость и Решимость — не хватает только сурового плаката над всей троицей: Ты пред теми, кто карает. Вот, значит, какой ты... Минос Критский.

Слева от Миноса ещё один древний судия — столь же сухопарый, с благородным профилем старого царя. Лицо, иссечённое глубокими морщинами, словно следами множества пережитых эпох и вынесенных приговоров. Глаза — холод лазури спокойствия и безмятежности, но нечто этакое в них всё же таится... Одежда левой руки Миноса более скромная: тёмная мантия, лишённая украшений, а ткань напоминает древний бархат или потертый камень. Осанка, выдающая любого судью за километр — важно-прямая и непоколебимо твёрдая в своей непогрешимости.

Справа от Миноса ещё более древний, чем даже сам глава Судей — дряхлый и немощный, с остатками былой резкости черт лица: квадратной челюсти, короткой бороды, плотно сжатых губ. Волосы — длинные и седые, перевитые плетёным кожаным ремешком. И только в глазах опасный стальной блеск суровой неизбежности. Кажется, перед этим взглядом невозможно оправдаться. А поскольку есть нечто схожее с чертами лица Миноса, понимаю, что это и есть тот самый «хорошо» мне известный Радамант. Строгая туника цвета угля, поверх которой — плащ, расшитый гре́ческим орнаментом. С левой руки свисает тяжёлая цепь — символ наказания и вечной ответственности за короткую неправедную жизнь.

Пред этой троицей безоговорочно принимаешь и Необратимость, и Вечность, и ещё чёрте знает что, каким бы оно ни было.

Невольно проникаюсь параллелью с печально известными тройками НКВД, что напропалую вершили судьбы в далёком, почти забытом ныне прошлом. Но те давно канули в местную Лету, а вот эти продолжают вершить судьбы и сейчас, в том числе и мою... Если человеческое «сейчас» уместно применять к ментальному пространству инопланетной грибницы.

— Назовись, странник...

Пищевой принтер делает шаг вперёд:
— Я Фолиотис Микенский, а мой спутник — Агаристос Афинский.

Впервые слышу, что я, оказывается, древний грек из Афин. Ох уж эти искусственные интеллекты! Дай им волю, и чего только не нагородят и не напридумывают...

— Кем были по жизни?! — вновь грохочет неугомонный Минос.

— Простые обыватели: в меру грешили, в меру предавали, в меру...

— Достаточно!

И Шеф-кок замолкает к моей вящей радости — вот доверь пищевому-принтеру столь важный процесс, как адвокатская защита в суде, и даже явка с повинной становится ненужным излишеством.

— Почитали богов и родителей? — сурово спрашивает Эак.

— Однозначно, — наконец-то без всяких «в меру» отвечает Шеф-кок, но во взглядах Судей я читаю удивление.

Эх! Да как же я об этом не подумал — какие к чёрту родители у искусственного интеллекта? Программисты, что ли? Чувствую, что не видать мне с такими ответами райских кущ Элизиума. В лучшем случае, что светит — Асфодель, а как бы вообще и не ужасный Тартар.

— Убийства, клятвопреступления? — продолжают тянуть жилы и лезть под кожу суровые старцы.

— Нет, — отвечает мой адвокат, а я вздыхаю с облегчением. Хоть что-то появляется положительное в ответах.

— Имеются жалости о содеяном?

— Нет.

Наконец Судьи замолкают и обращают взоры на главного. Минос некоторое время ещё с деланной подозрительностью сверлит нас взглядом и выносит вердикт:

— Асфодель!

Я не сдерживаясь выдыхаю — хотя бы не Тартар! Пищевой же принтер сохраняет полную невозмутимость, словно ему до лампочки, которых у него сроду и не было, гореть ли микросхемами в Аду либо нежиться нержавейкой боков в Эдеме.

Пятясь задом, покидаем зал Судей в ту же узкую щель во вратах.

— Пронесло! — откровенно радуюсь первым успехам на поприще поиска выхода из тупика Мас-а-Тьерра. — А куда теперь? Где этот чёртов Асфодель?

— Мы туда не пойдём, — неожиданно заявляет Шеф-кок. — Там нет необходимого нам.

— А где есть это — «необходимое нам»? — пытаюсь уточнить дорожную карту Аида.

— Не знаю. Надо поискать...

И мы направляемся лишь мифический чёрт знает куда, искать, пищевой принтер о шести паучьих ножках знает, что. Но рванул Шеф-кок так уверенно и целеустремлённо, словно точно знал, куда нам требуется срочно попасть. Я же на своих единственных двоих как могу поспешаю за ним — не хватало только потеряться в этом самом натуральном Аду, хотя древние греки его таковым и не считали…

— Хм-м… Нам туда? — Я с сомнением заглядываю в полуразваленную мраморную арку, по ту сторону которой только непроглядная тьма. Так ещё и тянет из этой тьмы отвратительным запахом, ну никак не амброзиями Эдема.

— Да. Не сомневайся!

Я со скепсисом смотрю на Шеф-кока — один раз уже вовремя не засомневался и вот где оказался! Кому расскажи, не поверят… Эх-х!

— Что там? — решаю всё-таки уточнить нынешнюю дислокацию. Хотя, после явления пред старческими ликами местной судебной тройки вряд ли что меня сможет удивить.

— Пытаюсь найти варианты транспортировки в нужные нам области Mycoreticulum Timofeus...

— Подожди-подожди, — перебиваю монолог собеседника, — Мы же не в реальном пространстве находимся. Здесь разве нельзя просто захотеть и переместиться?

— Это так не работает, — отвечает Шеф-кок, — Ментальные области Mycoreticulum Timofeus разделены по функционалу и доступ из одной области в другую не так прост. Я даже подозреваю, что некоторые о существовании друг-друга могут и не подозревать...

— Да как такое возможно? — искренне удивляюсь я.

— Ничего в этом странного нет, — с высоты исключительной эрудиции в любой из земных наук заверяет искусственный интеллект, — У вас — людей — ментальные процессы сформированы сходным образом.

— Шутишь? — с подозрением оглядываю пищевой принтер.

— Ничуть. Насколько полно ты осознаёшь области мозга, отвечающие, например, за сердцебиение?

Я прислушиваюсь к внутренним процессам, пытаясь уловить то самое сердцебиение, коим где-то глубоко во мне управляет пресловутая вегетативная нервная система...

— Напрасно стараешься, — прерывает глубинное самокопание Шеф-кок, — Сейчас у тебя не тело, а видимость одна. Я привёл образный пример, так сказать, для осознания и постижения.

Я с досады плюю, если так позволительно выражаться в Аиде, и скрепя отсутствующее сердце соглашаюсь:

— Ладно, убедил. Веди в это местное метро. Посмотрим, что и как тут обустроено.

Но как и следовало ожидать, никаким метро тут и не пахло. Точнее, пахло, но совсем не старым добрым метро. А как бы совсем наоборот...