Четыре полковника
В Пентагоне существовал особый отдел — Бюро по связям с общественностью и странными званиями. Именно там генерал с лицом, напоминающим недоеденный бифштекс, собрал четырёх «свадебных полковников»: Харланда Дэвида Сандерса, Тома Паркера, Харпо и Мухаммеда Али.
Сандерс был похож на снежную бабу, которую слепили из белого жира и добрых намерений, а потом надели на неё очки. Паркер был похож на утюг, который гладит джаз. Он носил белый костюм, и в его карманах вместо денег лежали ноты и доносы, которые он продавал оптом. Харпо был похож на шкодника, которому давно всё простили, но он об этом не зает и на всякий случай прячет рогатку в цилиндре. Али был похож на статую, которую забыли доделать: всё уже было, кроме смирения.
— Господа, — начал генерал, — у нас кризис. Советы запустили в космос не только собаку, но и анекдот, который смешнее наших. Ваша задача: проникнуть в СССР и узнать их главный секрет.
— Секрет чего? — спросил Сандерс.
— Секрет всего! — рявкнул генерал. — Почему у них котлеты вкуснее, пельмени больше, а клоуны смешнее?
— А если не найдём? — поинтересовался Паркер.
— Тогда вернётесь и станете полковниками запаса. То есть вообще без звания. Но смешнее.
— Это не утешение, — сказал Али. — Это эпитафия.
Харпо уставился на генерала и уже хотел достать рожок, но генерал перебил его:
— С вашей фамилией и умением молчать в СССР вам грозит только предложение политического убежища и комната в «хрущёвке». Вы идеальный шпион!
Полковник Сандерс попятился к выходу.
— Это приказ, — остановил его генерал. — Операция «Красный пельмень». Вы — полковники не армии, а состояний. Вперёд.
Только полковник Паркер остался невозмутимым. Паркер и его музыкальные подопечные давно сотрудничали с ЦРУ, и он привык к разным странностям.
Полковник Сандерс и котлета диалектики
В Москве Сандерс первым делом зашёл в котлетную. Пахло уксусом, тоской и чем-то средним между надеждой и фаршем. «А тоска и пахнет уксусом, потому что уксус — это спирт, который понял бессмысленность бытия. Он мог бы остаться вином, шампанским, чем-то праздничным. Но вместо этого он скис в тёмном углу и теперь режет глаза, когда его открываешь», — подумал Сандерс, но потом вспомнил, что он полковник и что он на задании.
— Милейший, — сказал он буфетчику, — у вас есть одиннадцать трав и специй?
— У нас есть соль и надежда, — ответил буфетчик, протирая прилавок тряпкой, которая впитывала не грязь, а сами грехи мира.
— Надежда — это специя для бедных, — улыбнулся Сандерс. — А я предлагаю вам вечность. Аппетитную. Жареную. В масле.
Он заказал котлету. Котлета была серая, как закат над заводской проходной, и имела форму угнетённого сознания. Сандерс откусил. Внутри сидел маленький сухонький старичок с бородой и читал «Капитал».
— Деньги — фетиш, — сказал старичок, — но фарш, если без булки — судьба.
Сандерс проглотил его вместе с диалектикой и почувствовал, как в его американском желудке зарождается советская власть. Теперь он мог жарить не только цыплят, но и историю.
Потом он пошёл в пельменную.
— Тесто — терпение, — сказала повариха. — Мясо — жертва. Бульон — история. Сметана — иллюзия.
— Благодарю, это очень глубоко, — сказал Сандерс и протянул женщине нейлоновые колготки в красивой полупрозрачной упаковке. — Это вам, — сказал он и улыбнулся.
«Настоящий полковник», — подумала женщина и кокетливо опустила глаза.
В чебуречной его ждал чебурек размером с детскую голову. Сандерс откусил и сказал:
— Если это не измена родине, то я готов изменить родине ради второго.
Сандерс хотел пойти куда-нибудь ещё, где кормят, но больше ничего не встретил. Сандерс записал: «Секрет не в специях. Секрет в отсутствии выбора. Когда выбора нет, всё имеет вкус».
Полковник Харпо и цирк тишины
Харпо пришёл в цирк на Цветном бульваре. Клоуны падали и смеялись, чтобы зритель не заплакал.
Харпо вышел на арену в цилиндре, с арфой и ведром, из которого торчал копчёный окорок. Клоуны остановились. Униформа на них затрещала.
— Кто это? — спросил рыжий клоун.
— Не знаю, — сказал другой, — но у него лицо человека, который знает, где вы прячете реквизит.
— Судя по цилиндру — иностранное, не местное начальство. Судя по ведру — наш, — сказал третий клоун.
Харпо подошёл к униформисту и жестом попросил закурить. Униформист дал ему папиросу. Харпо сунул папиросу в рот лошади, которая стояла рядом и жевала овёс. Лошадь закашлялась, и из её ноздрей вылетели два голубя.
Голуби улетели. Лошадь посмотрела им вслед и упала. Зрители заплакали, а кто-то даже решил бросить курить.
Харпо снял цилиндр — оттуда вылетела курица, снесла яйцо. Яйцо разбилось, и из него вылез маленький злой Ленин и погрозил всем пальцем.
Харпо записал в блокноте: «Секрет №1: в СССР все играют на чём-то. Даже на нервах».
«Клоун в СССР — это человек, который понял, что жизнь абсурдна, и решил получить за это зарплату. Здесь клоун не пытается рассмешить публику. Он просто выходит на сцену и начинает жить. Публика смеётся от узнавания», — подумал Харпо.
Потом Харпо пошёл в консерваторию. Там играли Шнитке. Харпо отодвинул пианиста и сыграл «Собачий вальс». Профессор упал в обморок. Харпо встал, поклонился и оставил записку: «Ваш Шнитке слишком серьёзен. Даже у скрипки есть чувство юмора, ессли она в руках, знающих с какой стороны резать».
Харпо записал в блокнот: «Секрет №2: музыка — это когда звуки договорились не убивать друг друга. А если убивают — это авангард».
Его остановил милиционер, недоверчиво глядящий на блокнот:
— Документы!
Харпо показал ему зеркало. Милиционер увидел себя, забыл вопрос и ушёл домой пить водку.
Харпо записал: «Секрет №3: молчание — золото. Особенно когда молчишь о дефиците».
Полковник Паркер и Иосиф Кобзон
Паркер в белом костюме сидел в концертном зале. На сцене Иосиф Кобзон пел про яблони за рекой. Паркер поднял руку.
— Эй, маэстро! А можешь так, чтобы у слушателей выросли крылья, а потом отвалились от избытка грусти?
Кобзон остановился. В зале повисла тишина, в которой было слышно, как в подсобке умирает социалистический реализм.
— Молодой человек, — сказал Кобзон голосом, от которого плавились вилки, — я пою не для того, чтобы у людей что-то отваливалось. Я пою, чтобы внутри становилось теплее. Как на параде или в очереди за колбасой.
— В этом и проблема, — сказал Паркер. — Вы поёте для очереди и парадов, а я продюсер музыки для тех, кто танцует и немного грустит — my baby left me. Разница между нами, как между курицей и яйцом. Вы — яйцо на витрине социализма. А я — тот, кто разбивает витрину музыкой.
— Вы хулиган, — сказал Кобзон.
— Я полковник ритма, — ответил Паркер. — Ваш баритон — недостроенный небоскрёб. Я бы достроил, но мне жаль бетона.
Они расстались. Паркер вышел на улицу, услышал троллейбус и понял: советский джаз — это очередь, в которой все импровизируют, но никто не выходит за рамки.
— Величайший — тот, кто после сорока пельменей может встать.
Али попробовал встать. Не смог. Алексеев кивнул:
— Вот и секрет.
Потом Али пошёл в шахматный клуб. Там Михаил Таль, маленький, с папиросой, глазами как шахматная доска после пожара, играл вслепую. Али сел напротив.
— Я не беру пешки, — сказал Али. — Я беру титулы.
— Тогда вам мат, — сказал Таль.
Али двинул коня, как джаб. Таль пожертвовал ферзя.
— Ты отдал королеву! — удивился Али.
— Я отдал королеву, чтобы забрать короля, — сказал Таль. — В СССР так всегда: сначала отдаёшь, потом получаешь, потом снова отдаёшь.
Али попробовал rope-a-dope: откинулся и ждал, пока Таль устанет.
— Вы думаете, я устану? — спросил Таль. — Я устаю только от здорового образа жизни.
Он объявил мат.
— Я величайший, — сказал Али.
— Вы величайший в боксе, — согласился Таль. — А здесь вы просто пельмень, который думает, что он котлета.
Али засмеялся.
— Float like a butterfly, sting like a bee.
— А я порхаю как ферзь и жалю как ладья, — сказал Таль. — Но звание у меня — рядовой парадокса.
Али записал в блокнот: «Красный пельмень — это жертва, завёрнутая в тесто».
На площади трёх вокзалов
Все четверо встретились. Сандерс ел чебурек, из которого текла кровь трудового народа. Паркер слушал Кобзона из репродуктора и делал вид, что это джаз. Харпо играл на гармошке. Али смотрел в небо.
— Господа, — сказал Сандерс. — Мы все полковники. Но полковники чего?
— Полковники абсурда, — сказал Паркер.
— Полковники тишины, — подумал Харпо.
— Полковники пустоты, — сказал Али.
— Секрет в том, — сказал Сандерс, — что у них нет секрета. Есть пельмень: тесто — терпение, мясо — жертва, бульон — история, сметана — иллюзия. И звание полковника здесь — не метафора. Если ты всё понял — ты полковник. Если нет — ты просто ешь пельмени или стоишь в очереди за ними.
— Знаете, — сказал Сандерс, — я думаю, мы провалили миссию.
Харпо гуднул гармошкой и показал фокус с исчезновением котлеты.
— Нет, — перевёл Паркер. — Он говорит, что мы не нашли то, что искали, зато нашли абсурд.
Из репродуктора раздалось:
— Передаём концерт по заявкам. Для полковников запаса — песня «Нежность». Исполняет Иосиф Кобзон.
Паркер поморщился. Харпо засмеялся беззвучно. Сандерс заказал ещё чебурек. Али пожал плечами. Движение было похоже на взмах крыльев бабочки.
Они отправили в Пентагон телеграмму:
«Операция „Красный пельмень“ провалена успешно. Секрет найден. Звания потеряны. Теперь мы просто люди. Но смешнее».
Генерал с лицом недоеденного бифштекса прочитал телеграмму и стал похож на бифштекс, который доели