Часть третья. Ширина ладони⁠⁠

Часть первая Кладбище моих бабочек
Часть вторая. Сад на кладбище

Прошло ещё немного времени. Девочка жила тихо. Сад внутри неё цвёл по ночам, а днём она носила прозрачные очки, проверяла дверь дважды и никому не верила. Ей было спокойно. Спокойно — это когда никто не может войти и вырезать твоих бабочек. Спокойно — это когда дверь заперта изнутри.

Но однажды вечером в дверь постучали. Она не открыла. Она стояла и слушала. Стук был не злой, не требовательный. Так стучит человек, который сам не уверен, что ему откроют. Три тихих удара, потом пауза, потом ещё два, а потом тишина.

Она подошла к двери и посмотрела в глазок. На пороге стоял парень. Молодой, худой, с очень усталым лицом. В руках он держал маленькую серую коробочку. Она прищурилась, но заметила что его руки были темнее остального тела. Темнее лица, темнее шеи, будто он долго держал их в чём-то, что не отмывается.

Она отошла от двери и села на пол в коридоре. Её сердце стучало, а внутри сада бабочки заметались от страха. Она подумала: «Это ловушка. Так бывает в сказках. Приходит кто-то с тёмными руками, а потом оказывается, что он пришёл за твоими крыльями».

Он не ушёл. Он сел на ступеньках за дверью и начал говорить:

— Я не знаю, кто ты. Из-под двери идёт свет. Не такой, как у всех. Обычно свет ровный, жёлтый, как от лампы. А у тебя он живой, тёплый и трепыхающий. Такой бывает только у тех, кто зашивал себя. Я знаю, потому что я тоже себя зашивал.

Она молчала.

— Мне некуда идти, — сказал он. — Я не прошу открыть. Я просто посижу здесь. Если хочешь, я уйду утром.

Она не ответила. Она сидела по другую сторону двери, прислонившись спиной и слушала, как он дышит. Он дышал тяжело. Так дышат те, кому больно.

Через некоторое время она спросила через дверь:

— Швы... Ты их сам зашивал?

— Да.

— Чем?

— Обычной ниткой. Иголку я не нашёл.

Она закрыла глаза и вспомнила, как зашивала себя сама вслепую, в темноте. А потом искала иголку. Долго искала, чтобы дозашить уже лучше и ровнее.

— У меня есть иголка, — сказала она. — Но я не открою дверь.

— Я не прошу.

— Тогда просунь руку под дверь. Я посмотрю швы.

Он просунул руку под дверь. Она увидела швы. Они были плохие. Один начал расходиться, кожа вокруг покраснела. И тогда она разглядела, что руки у него были не просто тёмные. На них были ожоги. Старые, зажившие, но всё ещё тёмные, как кора. А швы шли прямо по ним грубые, неровные, стягивающие и разорванные куски кожи.

Она достала иголку и нитку. И на секунду замерла. Её руки умели только зашивать её саму, в темноте, вслепую, на ощупь, стиснув зубы. Она никогда не делала этого для кого-то другого. Это был первый раз, когда она шила не себя.

Она взяла его руку. Кожа была холодная и шершавая. Нащупала край раны и начала. Поначалу она торопилась, колола не туда, попадала в живую кожу и его рука вздрагивала, но он молчал. Он не вскрикнул ни разу. Он просто терпел, потому что уже знал эту боль. Он сам себя зашивал, и ему было так же больно, и он так же молчал. Понемногу она замедлилась, стала шить ровнее, стежок за стежком, и с каждым стежком её дыхание становилось спокойнее.

Внутри сада было тихо. Бабочки, которые весь вечер метались от страха, вдруг замерли. Все до одной. Будто прислушивались к тому, что делали её руки. Потому что её руки наконец делали что-то не для того, чтобы выжить самой, а то, что нужно кому-то ещё.

Когда она закончила, он сказал:

— Спасибо. Теперь я пойду.

— Иди.

Он встал. Она слышала, как он идёт по ступенькам вниз. И тогда, сама не понимая почему, сказала:

— Подожди.

Она приоткрыла дверь на ширину ладони. Держала её и смотрела на него.

— Как тебя зовут?

— Не важно, — сказал он. — Я не останусь. Я просто хотел, чтобы кто-то посмотрел на мои швы и не говорил, что я сам виноват.

Она смотрела на него. Он был бледный, уставший, с тёмными руками и серой коробочкой в руках. Он не был похож на тех, кто разбивает стёкла. Но она помнила, что зло не всегда похоже на зло.

— Я не верю тебе, — сказала она.

— Я знаю, — сказал он. — Я бы тоже не верил.

— Приходи завтра, — сказала она. — В это же время. Я посмотрю твои швы. Хочу, чтобы они зажили быстрее.

Он кивнул и ушёл.

Она закрыла дверь на все замки. Села на пол. Внутри неё сад гудел, как улей. Бабочки метались. Что-то тёплое, чего она давно не чувствовала. Что-то, что она когда-то называла бабочками в животе, но теперь она боялась так это называть.

Он пришёл на следующий день. И через день. И ещё через день. Каждый раз она проверяла его швы через щёлку в двери, смотрела, как заживает. Швы заживали медленно, кожа у него была плохая. Каждый раз он говорил «спасибо» и уходил. И каждый раз, когда он уходил, она закрывала дверь чуть медленнее, чем вчера.

Однажды он сказал:

— У тебя внутри что-то шумит. Я слышу через дверь.

Она замерла.

— Это сад, — сказала она.

— Какой сад?

— На кладбище. Я посадила его сама. Из того, что осталось.

Он долго молчал. А потом сказал:

— У меня внутри тоже кладбище. Но там ничего не выросло. Только пепел и швы.

И тогда она поняла, что не может оставить его за дверью. Он был как она, только до того, как она научилась собирать себя заново.

— Я не пущу тебя дальше в сад, — сказала она. — Он мой.

— Я не прошу.

— Я не верю тебе.

— Я знаю.

Они сидели в коридоре до утра молча. Просто рядом. И бабочки внутри неё постепенно успокаивались и переставали бояться.