Часть1. Когда остаётся только мечта...⁠⁠

2002-й. Россия приходила в себя после кризиса. Я перешёл из начальной школы в среднюю. Мама потеряла работу. Она работала поваром в детском санатории. Подставили на приёмке мяса. За пару дней до получки директриса вызвала её в кабинет: «Пиши по собственному. Без зарплаты, зато без статьи».

Я пришёл из школы. На кухне пахло старым чаем и тишиной. Открыл конфетницу. Внутри лежали два кусочка рафинада и одна карамелька «Мечта» в потрёпанной розовой обёртке. Всё так же, как вчера. Мама сидела на табуретке. Она уже не плакала, лишь всхлипывала. Её глаза были плоскими, выцветшими, как вода в давно не мытой раковине. Я понял, что наступают тяжёлые времена.  
После истории на ферме я перестал быть человеком для всех. Я стал состоянием, подобным радиоактивному фону или запаху горелой проводки в стене – невидимым, но ощутимым. Моя аура провала была настолько плотной, что отталкивала даже взгляды. На переменах вокруг меня образовывалась стерильная зона радиусом в три парты. Я был «ядовитым грибом», псилоцибиновой поганкой, которую боялись даже потрогать ботинком, чтобы не отравить всю поляну. Это была социальная смерть в чистом виде. И, как выяснилось, идеальная среда для стратегических наблюдений. Когда тебя не замечают, ты видишь всё.

Моим новым другом в школе, неожиданно, стал старенький учитель физики. Мама говорила, что он был дедулей ещё когда в этой школе училась она. Его кабинет был не кабинетом, а утробой времени. Воздух, густой от запаха окисленной меди, старой бумаги и яблочной кожуры, которым пах его портфель. Он сам напоминал выпавший из схемы прибор – ламповый, аналоговый, никому не нужный в эпоху микропроцессоров. Мы встретились, когда я, дежурный-призрак, патрулировал его этаж. Он высунулся из двери, очки съехали на кончик носа, в руке – стеклянный шар с молнией внутри.
— Юноша в состоянии перманентного бдения! Помоги пронести артефакты в святилище.
Артефактами были вольтметры с треснувшими стеклами. Святилищем – подсобка, заваленная до самого потолка железом, проводами и книгами с разорванными корешками. Я молчал, перетаскивая хлам. Он молчал, наблюдая за мной.
— Ты почему не в столовой? Диета? — спросил он наконец.
— Плотно позавтракал, — солгал я. Мой желудок в ту же секунду издал длинный, вибрирующий звук, похожий на завывание сирены в шахте. Петр Сергеевич не улыбнулся. Он прищурился, как учёный, зафиксировавший любопытную аномалию.
— Нарушение второго начала термодинамики, — пробормотал он. — Энергия требует выхода. Ладно. Будем разруливать.
Он достал из портфеля два яйца, сваренных вкрутую, два бутерброда с маслом и колбасой, и огромное, морщинистое антоновское яблоко. Разделил всё ровно пополам, с математической точностью. Налил чаю из потертого алюминиевого термоса в жестяную кружку. Мы ели молча. Потом он спросил:
— Хочешь фокус?
Он взял эбонитовую палочку, суконку, и заставил бумажного клоуна на столе плясать, не прикасаясь к нему. Я смотрел, не мигая.
— Это не фокус, – сказал я. – Это электростатика. Трение порождает заряд. Заряд создаёт поле. Поле приводит в движение лёгкие объекты.
Он замер, держа палочку в воздухе. Потом рассмеялся – сухим, дребезжащим смехом, похожим на звук падающих шестерёнок.
— Вот чёрт. Попался на принципе. Ну, раз принцип, получай объяснение. Полную схему.

Так начался наш ритуал. Большая перемена. Его подсобка. Бутерброд и «фокус»: с линзами, с маятником, с давлением, с магнетизмом. Он говорил не как учитель, а как конспиратор, посвящающий в тайны мироздания. Он показал мне, как вскипятить воду в шприце и как заставить светиться газ в трубке. Его мир был честным. Если знаешь уравнения – ты бог. Не знаешь – раб случая.
— К седьмому классу, – хрипел он, закуривая у открытого окна, – когда у вас эта дура Марья Петровна начнёт втирать про силу трения, ты, Шлепа, будешь сидеть и кротко улыбаться, как буддист, слушающий мантру на непонятном языке. Ты будешь знать всё. И это будет твоей самой страшной тайной.
Он не спрашивал про друзей, про ферму, про собак. Мы говорили о законах. И в его законах не было места жалости или случайности. Были переменные, константы и неизбежные следствия. Он дал мне первый инструмент: мир – это система. Систему можно рассчитать.

Правое крыло пахло иначе: пылью, крахмальным клеем и тишиной. Библиотека была царством Марьи Ивановны – женщины с лицом, высеченным из известняка вечного недовольства. Сначала я просто сидел в углу, читая всё подряд: Жюль Верн, Дюма, Дойл. Я проглотил «детский» отдел за два месяца, как порцию безвкусной каши. Мозг требовал сложных углеводов.
Я подошёл к её столу. Она не подняла глаз, водя пером по какой-то ведомости.
— Мне нужно «Преступление и наказание». Достоевского.
Перо остановилось. Она медленно подняла голову. Её глаза, серые и острые, как библиотечные шилья, впились в меня.
— Тебе это зачем? Для реферата старшему брату?
— Для себя. В правилах пользования возрастных ограничений на Достоевского не указано.
Она молчала секунд десять, изучая меня как бракованный экземпляр, затесавшийся в стройный каталог. Потом, без слова, встала, подошла к стеллажам, сняла толстый том в потёртом синем переплёте и протянула мне. В её движении было что-то от ритуала передачи оружия.
Я прочёл его за неделю. Мир Раскольникова был мне понятнее мира моих одноклассников. Здесь тоже были уравнения: теория, проверка теорий действием, невыносимая цена вычислений. Когда я вернул книгу, она, не глядя, спросила:
— Ну и кто, по-твоему, больше наказан-то? Тот, кто топор поднял, или тот, кто на каторгу пошёл за ним?
— Наказаны все, – ответил я. – Потому что теория была неполной. Он не рассчитал переменную собственной психики. Это инженерная ошибка.
Она впервые взглянула на меня не как на помеху, а как на явление. С тех пор она иногда оставляла меня в библиотеке после звонка, пока сама закрывала окна и сдавала ключи.
— Сиди. Ты, в отличие от этого стада, книжку на место поставишь, – бросала она, и в её голосе впервые появлялись нотки чего-то, отдалённо напоминающего уважение.
Я стал тенью среди стеллажей. Я видел, как она работает. Видел её главный ритуал – печать. Деревянная колодка с отполированной временем ручкой, фиолетовая, почти чёрная подушка, акт вдавливания: ЧПАК. Звук был плоский, окончательный, как удар гильотины. Она ставила печати в хаосе возвращённых учебников, и её движения были полны бессильного гнева против всеобщего беспорядка. Я понял: её мир – это тоже система. Просто очень неэффективная.

Ну и конечно же Елена Витальевна. Она ворвалась в школу, как сквозняк – молодая, с глазами, горящими миссионерским огнём после педвуза. Наша классная. Она хотела «раскрыть потенциал каждого». Про меня она узнала от Марьи Ивановны, которая, видимо, в учительской обмолвилась о «странном пятикласснике с Достоевским».
На её первом же уроке литературы, когда речь зашла о Есенине, она с пафосом заговорила о «трагедии поэтической души, разорванной между любовью к родине и личным хаосом».
Я не выдержал. Хаос должен быть описан, иначе он бесполезен.
— Это не трагедия души, – прозвучал мой голос в тишине. – Это системный сбой. Он создал в своем сознании идеализированную модель деревенского рая, но не смог интегрировать её с моделью советской действительности 20-х годов. Две несовместимые операционные системы в одной голове. Крах неизбежен.
Класс замер. Кто-то хихикнул. Елена Витальевна не нахмурилась. Её глаза загорелись ещё ярче.
— Иными словами, – сказала она, – он не рассчитал последствий?
— Именно, – кивнул я.
После уроков, когда я стирал с доски наши уравнения, она подошла.
— Шлепа, можно тебя на пару минут?
Мы остались в пустом классе. Солнечный луч, полный пыли, резал воздух.
— Почему ты всегда один? – спросила она без предисловий. – Почему с тобой никто не дружит?
Вопрос был прямым. Я решил ответить прямой, сухой сводкой фактов.
— Летом 1999 года я жил в деревне у староверов. Там был дед, бывший вор в законе. Он учил меня сворачивать пространство словами. Потом была ферма. Бизнес-план по разведению собак и продаже молока. В план не была заложена переменная «собачий аппетит на одуванчики и куриц соседей». План провалился. Влетело всем, кто был рядом. Теперь я – токсичный актив.
Я говорил, как зачитываю протокол. Она слушала, не перебивая. А когда я закончил, она… рассмеялась. Звонко, молодо, так, что эхо прокатилось по пустому коридору.
— Боже мой! – выдохнула она, вытирая слезу. – Это же… это же чистейшей воды абсурд! Дед-вор в законе, староверы, собаки-вегетарианцы… Шлепа, да это же гениально! Это готовый роман!
В её смехе не было злобы или насмешки. Было восхищение перед масштабом провала. Она стала третьей точкой моей опоры в школе. Мы часто оставались после уроков до самого окончания школы, болтая о разных пустяках.

В начале декабря случилось событие из ряда вон выходящее – староста Анастасия, девочка с идеальной косичкой и таким же идеальным, предсказуемым сознанием, заболела. Краснуха. На месяц, как минимум.  На классном часе Елена Витальевна, с видом человека, предлагающего единственно разумное и прогрессивное решение, обратилась к классу:
— Ребята, пока Настя болеет, нам нужен временный староста. Кто сможет? – Она сделала театральную паузу, её взгляд скользнул по опущенным головам и упёрся в меня. – Я думаю, справится Шлёпа. Он ответственный. Я советовалась с библиотекарем – Марья Ивановна его очень хвалит за серьёзность.
В классе повисла гробовая тишина. Это был не выбор. Это был указ, облачённый в форму общественной необходимости и подкреплённый авторитетом взрослых. Возражать было немыслимо. Моё назначение прошло на фоне шокового молчания.

Староста – это не почёт. Это доступ. Классный журнал. Списки. И  самое главное – талоны на бесплатное питание. Пачка розовых картонных квадратиков, которые каждый понедельник староста получает на льготников класса Я изучил их как шифрограмму. Каждая фамилия, каждая галочка, каждый исправленный день — это была карта невидимых связей, статусов, махинаций. Я увидел, кто питался по закону, а кто «по блату». Увидел, как некоторые фамилии исчезали из списков, а потом появлялись вновь. Это была живая, пульсирующая схема школьной коррупции в миниатюре. Ключ к системе.

Продолжение следует....