Буду там⁠⁠

Толик Бубновский ерзал на стуле, с трудом сдерживая, распиравший его восторг. Шутка ли? Дожил! В восьмом классе первая пятерка! Да не по музыке (получить пятерку за нежный голосок в представлении Толика было настоящим позором). По биологии!

Толик никогда не отличался старательностью и трепетным отношением к учебе. До той поры, пока в руки ему не попала потрепанная книга с лаконичным названием «Учебник анатомии и физиологии человека». Без интереса пролистав первые страницы («Письмо Павлова к молодежи», вклад русской науки во что-то там – нудятина), Бубновский ахнул – перед ним в приветливой позе замер человеческий скелет. Не без энтузиазма подрисовав новому знакомому «непарный мягкотканный трубчатый орган», Толик обратил внимание на сноски – каждая кость имела название: плечевая, грудинная, лучевая. Бубновский пощупал предплечье – и у меня так? Скелет с картинки молчал, но согласно улыбался.

В вечном двоечнике и хулигане Бубновском разгорелся живой страстный огонек - впервые Толик ощутил томящую жажду познания. В тот день он не пошел с пацанами за гаражи, где они отхлебывали из общей бутылки мутное вонючее пойло. Вернувшись домой, Толик вскарабкался с ногами на продавленную койку и открыл учебник - он нюхал желтоватые страницы – те отчего-то пахли шоколадом, пробовал на вкус загадочные анатомические термины, рассматривал потрепанные картинки, с любопытством пальпируя собственный живот, ощупывая голову – тут лобная, тут теменная, затылочная кость, а под ними, под ними мозг. Мозг – это я сам, - думал Толик.

- Может, врачом станешь, Бубновский? Дело хорошее, – вспомнились ему слова старой, дрожащей, как осиновый листочек на ветру, учительницы.

А, что если и так? И стану врачом! Халат белый надену, рецепты писать буду, людям помогать, - наивно мечтал Бубновский, - Лекарство изобрету, чтобы все жили долго и не болели никогда.

Толик покосился на дневник. Захотелось еще раз взглянуть на пузатую важную пятерку, аккуратно выведенную алыми чернилами.

- Эй, Бубен! Айда хлюпиков мудохать после уроков, - Вовка Деревянкин по-дружески хлопнул Толика по плечу.

Бубновский вздрогнул. Деревянкин бессовестно ворвался в стерильные Толиковы мечты. Там, в мечтах – блестящие медицинские инструменты, пилюли в пузатых бутыльках, сиропы с этикетками, бинты, рулончики нежной ваты. А тут? Что тут? Друзья – беспризорники, беспросветные загулы отца-алкоголика, прокуренная коммуналка, рыжая хлябь осенних будней?

Толик едва заметно дрожал, он злился – на себя, на отца, на Деревянкина, на всех вокруг. Запомни, - горячо зашептал Бубновский сам себе, - запомни, гад, твое место – там. Там.

Толик осторожно положил руку на дневник.

- Отвали, Деревянный! Я сегодня пас – башка болит!

Спустя пятьдесят лет. Там.

- Во профессор жжет! – тощий студент в мятом и когда-то белом халате с восторгом всплеснул руками

- Бубновский - светило! – поддакнул сокурсник тощего, - в медицине со дня рождения Гиппократа, наверно. Сколько Анатолию Никифоровичу, лет двести?

- Ну, ты дурень, - ухмыльнулся рыжий аспирант, - больше двух тысяч, тогда!

- Тсс, потише! Скоро закончим – тогда потрещите! – раздался строгий полушепот с задних рядов.

Анатолий Никифорович сегодня блистал. В поточной аудитории, наподобие амфитеатра, его голос звучал по-молодецки звонко. На открытые лекции профессора Бубновского места занимали загодя. Еще и не хватало. Так что младшекурсники - самые низкоранговые юниты в университетской иерархии, вынуждены были ютиться между рядами на ступеньках. Не лекция, а премьера нашумевшего кинохита, право слово. Только попкорна у зрителей не хватает.

- Итак, друзья мои! Функциональная исключительность гиппокампа кроется не только и не столько в примитивном запечатывании информации. Тайна гиппокампа – величайшая нейропсихиатрическая загадка! Если хотите, посылка Шредингера, подарок от подсознания, которое открыто и одновременно закрыто для нашего здесь и сейчас. Пока префронтальная кора по-диктаторски побужает к контролю волевым усилием, гиппокамп тихо нашептывает: Memento! Помни!

Раздались аплодисменты. Лекция, и впрямь, была восхитительной. Анатолий Никифорович промокнул лоб платком, поклонился и удовлетворенно улыбнулся. Студенты и аспиранты не решались вставать со своих мест, до тех пор, пока профессор характерным взмахом руки не даст понять, что можно расходиться.

Анатолий Никифорович растерянно огляделся. В его руке…что-то…целлюлозное или как это хлопчатобумажное. Квадратной формы, судя по всему. Что это такое, черт побери?! Профессор повертел носовой платок в руке. Куда это положить? Можно, наверное, на стол. Нет, не туда. Анатолий Никифорович неловко запихал носовой платок в нагрудный карман. Он снова взмок, однако, что делать в этом случае профессор решительно забыл.

На секунду в аудитории воцарилась изумительная тишина. Вдруг у кого-то из рассеянных слушателей зазвонил телефон. Резкий гудок привел Анатолия Никифоровича в чувство. Он взмахнул рукой и произнес:

- Коллеги, лекция окончена. Жду вас в следующий вторник это же время на этом месте. Дай бог всем нам здравого ума и трезвой памяти!

Квартира Анатолия Никифоровича располагалась в самом центре города в лоне великолепной кремово-шоколадной сталинки, похожей на монументальный пряник. В парадной пахло духами, гвоздикой и полиролью. Профессор, весело подмигнул зардевшейся консьержке, и вбежал на второй этаж, проигнорировав лифт.

- Варя! Варвара Александровна! – позвал Анатолий Никифорович.

Профессор стоял в прихожей, ожидая, что жена поможет ему раздеться. На кухне послышалась уютная возня: открылся и закрылся холодильник, тренькнули чашки, Варя тихонько что-то напевала себе под нос.

- Варюшка! Ну чего ты там у меня оглохла, что ли? А что будет, коли до моего возраста доживешь? Варвара Александровна была на двадцать лет младше профессора. Бубновский гордился молодой супругой и разница в возрасте постепенно стала любимой темой беззлобных незамысловатых шуток в семье профессора.

Анатолий Никифорович покачал головой и в задумчивости уставился на новенький электронный счетчик. Задумчивость сменилась досадой – фу, ты, упырь бездушный! Другое дело – старый, добрый, дисковый. В любое время бери отвертку и останавливай! А если проверка – раз-два и включил.

- Толя, ты чего застыл? – Варвара Александровна расправляла старомодный кипенно-белый передник

- Да вот, задумался, чего это моя ласточка мужа не встречает? – улыбнулся профессор, - Помогла бы раздеться, Варюшка. Устал я сегодня.

Пока Варвара Александровна наливала чай, профессор любовался ее мягкими очертаниями, копной пушистых, не тронутых сединой, волос, тихим кротким профилем, маленькими ушками.

- Не баба, а кулек с леденцами! – вдруг неожиданно для себя подумал Анатолий Никифорович.

Бубновский тряхнул головой, пытаясь избавиться от скабрезных мыслей, и уставился в окно: осень в своем самом драматичном изломе – густо-фиолетовые сумерки, уже голые деревья стыдливо ежатся на ледяном ветру, но снега, чтобы прикрыть срам, еще нет. Зябко.

То ли дело дома! Гуляш тушится. Чай на травах. Берлинеры на подносе. Вазочки хрустальные поблескивают в буфете. Ништяяяк!

- Толя, ты в лице как будто изменился? Сердце давно проверял?

- А что, Варенька, от грудной жабы почил Шарко в окружении друзей, Нотнагель – за работой, а я встречу костлявую в твоих объятиях.

Варвара Александровна покраснела и перевела тему:

- Темновато что-то, Толя. Включи торшер!

Анатолий Никифорович сунул включатель в розетку – греется. Индикатор бы, напряжение проверить. Где бы он мог быть? - тут же профессору вспомнилась большая картонная коробка c надписью Panasonic – в ней мотки кабеля…перчатки – память услужливо подбрасывала ему нужные картинки…отвертки…пассатижи. Не то. А вот и индикатор!

Бубновский рассмеялся:

- А я, Варенька, подумать только, сегодня на лекции забыл, для чего нужен носовой платок. Зато точно помню, где инструменты хранятся. Прямо вот так – беру и представляю. Что за несуразица такая?!

Торшер осветил профессора оранжевым светом, добавил апельсиновых всполохов в травяной чай, лизнул скатерть, но, так и не добежав, до Варвары Александровны, нервно замер.

- Деменция, - сухо подсказала Варя из полусумрака

Профессора пронзило негодование. Что значит – dementia?! Даже, если это и шутка, то грубая, обидная. Варя, конечно, знала, что старческое слабоумие – главный страх Анатолия Никифоровича. Бубновский строго посмотрел на жену.

Варвара Александровна сидела, выпрямив спину, руки она положила на колени – ни дать ни взять отличница на экзамене. Анатолий Никифорович прищурился – жена вдруг показалась ему некрасивой: тупой, абсолютно тупой взгляд, уставилась в одну точку, челюсть отвисла.

- Сдохнешь ты скоро, Толик. Без почестей сдохнешь, - равнодушно выдала Варя.

У Бубновского закололо в груди. Руки дрожали так, что нежно-розовые фарфоровые чашечки жалобно звякнули на столе. Профессор в полном смятении таращился на жену, не в силах издать ни звука.

Варя тоже молчала. На глупом лунообразном лице ее застыла язвительная усмешка.

Александр Никифорович встал, затушил сигарету прямо в банку со шпротами и решительно направился к жене.

Варвара Александровна подняла на него мутные глаза и протянула издевательски:

- Проффэээссор!

Анатолий Никифорович поискал глазами что-то, что сможет заставить жену заткнуться. К счастью, под руки попался отличный увесистый молоток для отбивания мяса. Яростно сжав холодную рукоятку, Бубновский с силой ударил Варю молотком. Удар пришелся в затылочную область. Послышался сочный хруст. Кость треснула.

- Зрение может пострадать, - на автомате думалось профессору, пока он наносил удары. Ну ничего, это мы потом поправим, - приговаривал он, - У меня, Варюшка, знакомый есть, нейрохирург, он на таких вещах собаку съел.

Жена не сопротивлялась. Пока профессор дробил кости ее черепа, Варвара Александровна спокойненько сидела, словно на стрижке у парикмахера.

Бубновский потерял счет времени, его руки плясали в свирепом блаженстве, сознание сузилось до мизерной точки и трусливо дрожало где-то в самом укромном уголке нейронного густолесья профессорского мозга.Молоток, весь перемазанный жирной блестящей слизью и кровью, наконец выпал из рук Анатолия Никифоровича.

Профессор очнулся, лежа на полу. Кухня погрузилась во мрак. Ночь уже, - забеспокоился Бубновский, а я еще не в кровати. Но тут на него разом нахлынули воспоминания, замелькали кадры ссоры с женой – молоток, удары, кровь. Надо же, приснится такое, - профессор потер спину и огляделся.

- ВАРЯ!

Нечеловеческий ужас объял Анатолий Никифоровича. Бездна, возведённая в абсолют, разверзлась перед Бубновским. Окна, дверцы буфета, горлышки бутылок – все вокруг корежилось и дрожало, изрыгая дикую мешанину страха, непонимания и отчаяния.

Варвара Александровна по-прежнему сидела за столом. Изувеченная голова ее склонилась набок. Из ушей тоненькими струйками текла кровь. Правый глаз размозжен молотком, левый приоткрыт – хотя какой там глаз, алая склера и только.

Профессор ощутил рвотные позывы. Надо бы умыться, - разум пытался взять бразды правления над паникой. Какое там?! Анатолий Никифорович вдруг осознал, что у Вари едва заметно трепещут ноздри, словно она принюхивается к чему-то. Жива? Но этого не может быть?! Профессор вздрогнул, припомнив густое кровавое месиво, в которое он превратил ее затылок.

Варя? – полушепотом позвал Анатолий Никифорович

Варвара Александровна неожиданно повернула голову в его сторону:

- Не вижу ничего, - голос у нее стал хриплым и больше напоминал мужской

Профессор попытался встать, но не смог – ногу повредил. Или от стресса. В любом случае, конечности его совершенно не слушались. Варя вперилась в мужа невидящим взглядом. Она беспрестанно принюхивалась, и, кажется, совершенно не обращала внимания на кровь, струившуюся по лицу. Лицо ее исказила жуткая гримаса. Гримаса нечеловеческого голода, - понял Анатолий Никифорович, когда Варя, широко открыла рот и вывалила красный пористый язык.

- Варенька, прости, прости меня, - взмолился профессор, уже догадываясь - перед ним не Варя.

Оно снова поводило носом, чуть приподняло голову и завыло – низко, протяжно, жутко.

Анатолий Никифорович попытался ползти на руках – добраться бы до входной двери, позвать на помощь. Но жуткий вой, которым завыло, казалось, все вокруг не давал сосредоточиться даже не простых движениях – раз-два, раз-два.

Оно, пошатываясь встало, и ощупывая стены, двинулось по периметру кухни.

- Где? Где? Где? Где? Где? Где? – искало оно Анатолия Никифоровича.

Профессор зажал рот рукой, сопротивляясь крику.

Где? Где? Где? Где? Где? – шептал Варин труп, барабаня по стенам неожиданно подвижными пальцами. Страхом несло отовсюду. Тело принюхивалось и нервно крутило изуродованной башкой. Вдруг разом оно обрушилось на паркет. Учуяло! Труп полз к нему, выставив вперед руки, голова повернута набок, язык волочится по полу. Близко. Близко.

Анатолий Никифорович распростёр руки в последнем объятии. Варя прильнула к нему окоченевшим телом. Профессор с любовью погладил слипшиеся волосы жены и трансцендентная безмятежность полностью поглотила его сознание.

Тут

- Ну что же, друзья. А в этой палате мы познакомимся с профессором Бубновским, в некотором смысле - нашим коллегой!

Несколько молодых медиков робко зашли в палату. Все, как на подбор, в белых халатах с одинаковыми блокнотиками и ручками наизготове. Никто, однако, не писал. Вошедшие напряженно смотрели на пациента: худой, словно скелет, насквозь пропитый старик, лежал на больничной кушетке, скрестив руки на груди. Глаза открыты, но совершенно безжизненны.

- Он живой? – поинтересовалась у руководителя белокурая девушка, переступая с ноги на ногу

- Рыскина, а вы про антипсихотики слышали? Или лекцию пропустили?

Рыскина тихонько ойкнула и покраснела.

- Приступим к анамнезу, - научный руководитель открыл историю болезни, - Так-с, тут любопытно. Бубновский А.Н. 1955 года рождения. Семья неблагополучная. С раннего подросткового возраста злоупотреблял спиртным, так-так, несколько приводов…хулиганство. Обучался в техникуме. Всю жизнь проработал электриком, часто уходил в запои. Женат не был. Детей нет. Три года назад в состоянии алкогольного делирия убил собутыльника. Примечателен, сам характер бреда больного. Бубновский считает себя известным психиатром, в преступлении признается, однако уверен, что убил жену в процессе ссоры. Бывает агрессивен. В моменты относительного просветления цитирует учебник анатомии.

Старик заворочался. Сухие тонкие губы его расплылись в бессмысленной улыбке.