Больничный Клоун⁠⁠

Я видел клоуна, не в цирке, где огни, Где ржут искусственно, где вымучен восторг, Где опилками пахнут выцветшие дни, И за билет уплачен временной налог. Нет, этот клоун был в палате номер шесть. Палата детская, ожоговый отдел. Он нёс в себе одну-единственную весть, «Мир не закончился, он просто заболел». В его поношенном, застиранном пальто С большим карманом, из которого торчит Нелепый стетоскоп (не знает и за что Он нацепил его, но пусть себе висит), Смешалось всё, усталость, грим и доброта. Краснел на носе шар, привязанный шнурком. И в рыжем парике блестела седина, Невидимая тем, кто с болью не знаком. Он входит тихо, не кричит «Привет, малыш!». Не сыплет шутками, не лезет на рожон. Он знает, здешняя целительная тишь Дороже выкриков, где каждый звук взвешен. Он садится на стул у койки, где лежит. Фигурка в бинтах, похожая на кокон. Из кокона глядят два глаза, как ножи, И мир снаружи, лишь туманное волокно. Мальчишке семь, может, восемь, трудно знать. Огонь лицо ему исправил под себя. Он разучился плакать, разучился спать, И только смотрит в потолок, себя губя. И клоун тоже смотрит, молча, минут пять. Потом достанет из кармана пузырёк. Начнёт пускать пузырь, и тот летит опять, Один, второй... прозрачный, лёгкий мотылёк. Растёт, дрожит, переливается, как жизнь. В нём отраженье ламп, и шрамов, и бинтов. И мальчик шепчет еле слышно, «Берегись... Он лопнет, здесь нельзя... Здесь много острых слов». А клоун смотрит и кивает, «Да, остры, Но в нём не боль, а просто мыльный сквознячок. Смотри, какой летит, до самой до сестры, Что ставит капельницу... видишь, дурачок?И вдруг улыбка, нет, не так, изгиб рубца. Дрожанье мышцы под натянутою кожей. Движенье, что осталось от его лица. И это чуда воскресенья дороже. Он достаёт из сумки маленький баян, Что еле дышит, хриплый, старый, как сквозняк. И льётся песня про туман и океан, Про капитана, что отчаянный добряк. Он не умеет петь, и голос у него Наждачный, сломанный, но в нём поёт душа, Которая познала больше своего Предела прочности, от боли не дыша. Он был когда-то инженером, потерял В аварии жену и дочку, ей было 29 а ей 3. И этот смех искусственный его провал, Его спасенье, всё, что теплится внутри. Теперь его семья, вот эти вот бинты. Его наследство, эти койки и углы.Где пахнет хлоркой, безнадёгой и бинтами, Где детство спрятано в обугленные узлы. Он ходит по палатам, молчаливый гость.Кому-то фокус, шарик из пустого уха, Кому-то просто положить на койку трость, Чтоб девочка смогла дойти сама до друга. Он носит в сердце пепел собственного ада, И этим пеплом удобряет он цветы, Улыбки редкие, что для него наград. Проросшие сквозь пластыри и бинты. Он знает смех не лечит, глупости, обман. Он анестезия, короткая, как выдох. Но этот мыльный шар, летящий сквозь тума. Чужого горя, в окнах белых, стылых, Он обещание, что где-то за окном. Есть небо, облака, не тронутые гарью. Что этот мир, сейчас сведённый в белый дом, Не будет вечно госпитальной тварью. Закончив песню, он сжимает свой баян. Кладёт его обратно в старую котомку. Мальчишка смотрит, взгляд уже не так стеклян. Он что-то шепчет, еле слышно и негромко. «А... капитан... он доплывёт?» вопрос повис, Прозрачный, хрупкий, как тот пузырь давешний. И клоун, пряча взгляд заплаканный свой вниз, Кивает, «Доплывёт, он сильный, сумасшедший». Он уходит, снова в тишину и в коридор. Снимает нос и парик, устало трёт виски. Обычный человек, замученный актёр, Что добровольно влез в тиски чужой тоски. Он выйдет в ночь, вдохнёт промозглый сырой мрак. И где-то там, за поворотом, у метро, Заплачет молча, просто так, во весь оскал, Смывая грим солёной правдой и добром. А завтра снова в шесть, палата, коридор Поношенное старое пальто. И тихий, еле слышный разговор, О том, что жизнь не отменил ещё никто...