Бесконечный полёт
Алекс Грей делал рутинную проверку внешнего контура шлюзового отсека. Работа в открытом космосе была уже привычной, почти медитативной: плавные, выверенные движения в громоздком скафандре, мерное, свистящее дыхание в гермошлеме и спокойный, слегка потрескивающий от статики голос командира в наушниках:
— Алекс, как ты там? Всё чисто?
— Всё чисто, Кэп, — ответил он, не отрывая взгляда от тускло поблескивающей титановой панели обшивки. — Ещё пара минут, затяну последний болт и возвращаюсь.
Алекс потянулся к основному крепёжному узлу на страховочном фале. Толстые пальцы в герметичной перчатке привычно, вслепую нащупали металлический фиксатор карабина.
И в тот же миг страховочный трос дёрнуло. Это не было похоже на технический сбой. Ощущение было пугающим — будто кто-то невидимый и огромный резко, с силой выдохнул прямо ему в затылок внутри закрытого скафандра. Но законам физики было плевать на его страх. Стальной фиксатор лопнул и трос мгновенно ослаб, превратившись в безжизненную змею. Алекса мягко, плавно, но с чудовищной неумолимостью отнесло от обшивки корабля.
— Трос! Трос сорван! Меня уносит! — выкрикнул он в микрофон, чувствуя, как липкий, ледяной пот мгновенно заливает глаза, а сердце начинает бешено колотиться в самые рёбра.
В наушниках тут же раздался панический, сорвавшийся на хрип голос командира:
— Алекс, держись! Включи аварийные двигатели скафандра! Мы разворачиваем станцию на сближение! Любой ценой держись!
Но Алексу уже незачем и не за что было держаться. Пальцы слепо скребли по абсолютно пустому ледяному вакууму. Он беспомощно смотрел, как колоссальный силуэт корабля — его единственный дом, его тепло и спасение — медленно, с безразличным изяществом поворачивается вокруг своей оси в чёрной бездне, будто беззвучно прощаясь с ним.
Голос командира в наушниках внезапно начал искажаться, перерастая в тот самый низкий, утробный подземный гул, который Алекс когда-то слышал в своих кошмарах, а из радиопомех со свистом пополз едва различимый, хриплый шёпот. Отражение Земли в золотистом стекле его шлема уродливо вытянулось под неестественно острым углом.
И в этот миг Алекс окончательно осознал: он больше не часть этой огромной сложной машины. Теперь он — всего лишь крошечная, забытая Богом и абсолютно одинокая точка в бесконечной голодной пустоте.
Стадия первая: отрицание
Алекс продолжал говорить. Он не замолкал ни на секунду — не столько для них, сколько для самого себя, отчаянно пытаясь разговором заглушить наползающий со всех сторон ужас.
— Кэп, я сейчас развернусь. Слышишь? У меня есть манёвровый импульс на скафандре, — его голос срывался на хрип, дыхание становилось частым, прерывистым. — Я вернусь. Дайте мне точные координаты шлюза, я скорректирую вектор. Я справлюсь.
Командир в наушниках отвечал пугающе спокойно, профессионально — так говорят врачи в палатах безнадёжно больных:
— Алекс, слушай меня внимательно. Ты ушёл по касательной. Скорость слишком высокая, а у тебя критически мало топлива на манёвровых движках. Мы на мостике пытаемся подойти ближе, но у станции жёсткие ограничения по динамике. Держи связь, Алекс. Главное — не паникуй.
Отрицание было тёплым и уютным как старый плед. Оно ласково шептало ему в левое ухо: «Это просто дурацкий сбой в электронике. Обычная ошибка системы, Грей. Сейчас они нажмут нужную кнопку, всё исправят. Сейчас этот проклятый трос снова натянется, станет длиной в десять метров, и ты просто шагнешь назад на титановую обшивку, как будто ничего и не случилось».
Но Алекс смотрел на цифровой индикатор внутри шлема. Цифры запаса топлива таяли со свистом. Красный маркер вектора неумолимо уводил его всё дальше в бездну. И тёплое отрицание начало с треском рваться по швам.
Стадия вторая: гнев
— Какого чёрта на контуре не было дублирующего фиксатора?! — выкрикнул он в микрофон с такой силой, что динамики в шлеме захлебнулись хрипом.
Алекс знал, что этот безумный вопрос не был адресован кому-то конкретному на станции. Это был яростный, беспомощный крик в абсолютную пустоту космоса, и она проглотила его без малейшего звука.
Гнев был горячим, ярким, почти спасительным. Этот чистый адреналин на пару секунд дал ему иллюзию контроля. Он давал силы до боли сжимать кулаки в перчатках, лихорадочно проверять датчики давления, искать лазейку там, где её физически не могло быть.
— У меня ещё остался один импульс! Я могу скорректировать траекторию вручную! Дайте мне расчет угла! Живее!
Старший инженер на связи заговорил размеренно, монотонно, будто читал скучную заводскую инструкцию к тостеру:
— Алекс, послушай. Даже если ты сейчас используешь абсолютно всё оставшееся топливо, ты чисто физически не сможешь погасить нашу относительную скорость. Ты уходишь от нас по гиперболе, парень. Станция просто не успеет развернуться. Мы не успеем.
И в эту секунду спасительный гнев начал стремительно остывать. Он не исчез полностью — он мгновенно превратился в тяжёлый, свинцовый обруч, сдавивший грудную клетку. Алекс судорожно стиснул зубы и едва слышно прошептал в шлемофон:
— Не может быть... Господи, только не сейчас. Не со мной. У меня дома на Земле жена. У меня дочка. Она ведь только-только начала делать первые шаги.
Алекс замолчал, вглядываясь в индикатор кислорода. И тут, в звенящей тишине радиоэфира, сквозь монотонный писк приборов, он отчётливо услышал, как на внутренней стороне стекла его гермошлема, прямо в ледяном вакууме, кто-то снаружи начал ритмично и мерно выстукивать ногтем по пластику. Тук... Тук... Тук... А за стеклом, в непроглядной черноте космоса, две ломаные звезды вдруг неестественно сдвинулись навстречу друг другу, складываясь в уродливый, ухмыляющийся узор.
Стадия третья: торг
— Дайте мне любой шанс, — тихо, почти беззвучно произнёс Алекс. — Хоть какой-то. Может, на моём пути есть старый спутник или заброшенный модуль на этой орбите? Я смогу зацепиться за него руками. Проверьте базы данных. Пожалуйста.
На станции начали лихорадочно просчитывать варианты. Это длилось долго. Слишком долго. Каждая секунда гробовой тишины в эфире была как тяжёлая капля ледяной воды, падающая в бездонную чашу его обречённости.
Наконец, в динамиках раздался надрывный, постаревший в один миг голос командира:
— Алекс... вариантов нет. Компьютер перепроверил траекторию трижды. Ты ушёл слишком далеко по гиперболе, парень. Мы можем держать с тобой устойчивую связь, пока хватает мощности аккумуляторов твоего передатчика. Но вернуть тебя назад…
Голос командира замер.
Тогда Алекс Грей начал торговаться с самой судьбой. Не вслух — он делал это про себя, едва шевеля искусанными в кровь губами, чтобы никто на мостике или в ЦУПе случайно не услышал:
«Я больше не буду тратить кислород. Я задержу дыхание. Я буду дышать совсем редко, раз в минуту. Я буду экономить каждую драгоценную секунду, каждую искру энергии в скафандре. Пусть судьба даст мне ещё один час. Господи, ну пусть даст хотя бы десять минут! За десять минут я что-нибудь обязательно придумаю. Я найду лазейку, найду способ обмануть физику. Только не сейчас. Пожалуйста, не закрывайте эту дверь прямо сейчас».
Он медленно повернул голову внутри шлема и посмотрел на Землю. Огромный, пронзительно-голубой шар, укутанный нежной белизной облаков, казался теперь крошечной, едва заметной бусиной среди миллиардов равнодушных звёзд. Такой далёкий и такой невыносимо родной. Там, под этим куполом, сейчас кто-то пил утренний кофе, кто-то читал газету, а его маленькая дочь делала свой первый неуклюжий шаг по ковру.
«Только не дайте мне сгнить здесь, в этой ледяной пустоте. Дайте мне хотя бы увидеть её лицо ещё один-единственный раз...»
Алекс судорожно сглотнул. В ответ на его беззвучную мольбу уродливый, ломаный узор из звёзд за стеклом шлема стал отчётливее. Помехи в наушниках со свистом сложились в ровные механические слова на незнакомом, леденящем кровь языке, а датчик углекислого газа в углу дисплея панически замигал красным.
Стадия четвертая: депрессия
Связь начала стремительно пропадать. Сначала в наушниках появились новые помехи, сквозь которые голос командира доносился с рваной задержкой. А потом эфир и вовсе оглушительно оборвался, оставив после себя лишь мёртвый шелест помех.
— ЦУП, как слышно? Станция, ответьте! Вы меня слышите? — повторил Алекс Грей раз, другой, третий.
Глухая, звенящая тишина. Теперь во всей этой бесконечной вселенной для него существовал только один звук — его собственное дыхание. Слишком громкое, слишком частое, паническое, жрущее остатки кислорода.
Депрессия наползла из темноты как парализующий, липкий холод. Она просто безжалостно, каплей за каплей, забирала последние человеческие силы и не оставляла шансов.
Алекс полностью перестал проверять датчики на приборной панели. Перестал искать лазейки. Он просто раскинул руки и замер в невесомости, всматриваясь в бесконечность космоса. В этот миг далёкие холодные звезды казались ему не мирными точками света, а миллиардами острых швейных иголок, которые с размаху вонзались прямо в его расширенные зрачки.
Разум, спасаясь от удушья, начал лихорадочно подсовывать ему обрывки земных воспоминаний. Алекс вспомнил звонкий, заливистый смех дочери, когда он весело кружил её по залитой солнцем гостиной. Вспомнил, как жена, обнимая его у порога, тихо просила не задерживаться на этой проклятой работе. Как он сам упрямо ворчал, что опять нужно собирать чемоданы, опять надо лететь на орбиту, и что ему вечно не хватает времени.
А теперь этого времени у него внезапно стало слишком много. Целая космическая вечность, уродливо растянутая в бесконечные, мучительные минуты. Время превратилось в его персонального палача.
Он до боли зажмурил глаза. Сделал это не для того, чтобы погрузиться в сон, а лишь бы физически не видеть эту голодную пустоту перед собой. Но когда через минуту Алекс снова открыл глаза — бездна никуда не делась. Она по-прежнему стояла прямо перед его лицом, отражаясь фиолетовыми отблесками в стекле шлема. И сквозь эту свинцовую тяжесть он отчётливо почувствовал, как его скафандр изнутри начинает медленно покрываться тонкой коркой хрустящего льда.
Стадия пятая: принятие
Когда кислород в баллонах начал окончательно иссякать, Алекс Грей, вопреки ожиданиям, не запаниковал. Паника, мучившая его последний час, внезапно отступила, забрав с собой и ломаные узоры звёзд, и призрачный стук по стеклу шлема. Вместо них он почувствовал странное, глубокое и обволакивающее спокойствие. Будто вся его жизнь, весь этот безумный полет и весь этот бескрайний космос наконец-то встали на свои места.
Он снова ласково посмотрел на Землю. Теперь она казалась ему вовсе не такой далекой и чужой как раньше. Или, возможно, это он сам стал намного ближе к ней — по крайней мере своей душой.
Алекс протянул руку и непослушными, замерзающими пальцами включил аварийный радиомаяк скафандра. Пусть этот тонкий, пронзительный импульс летит сквозь равнодушную мёртвую пустоту еще какое-то время после того, как его сердце сделает последний удар. Пусть кто-то на Земле поймает этот сигнал и услышит его прощальный привет.
Потом он медленно потянулся к защёлкам гермошлема. Он делал это плавно и торжественно, будто отдавая дань какому-то древнему, священному ритуалу прощания человека со своей земной оболочкой. Фиксаторы с мягким шипением разошлись.
Абсолютный космический холод ударил по лицу мгновенно, сковывая дыхание и заставляя кровь закипеть в жилах.
Перед тем как непроглядная, вечная тьма окончательно и ласково накрыла его разум, Алекс успел подумать:
«Я здесь вовсе не один в этой пустоте. Где-то там, под куполом Земли, меня любят и всё еще ждут. И одного этого знания мне сейчас более чем достаточно».
Алекс Грей закрыл глаза, делая свой последний, бесконечный виток вокруг планеты.
Эпилог: Вечный маяк
Тонкий прерывистый сигнал его аварийного маяка ещё очень долго блуждал в ледяном вакууме, пробиваясь сквозь холодный космический мрак, пока окончательно не растворился в бесконечной Вселенной.
А на Земле, под тёплым синим небом, его жена бережно держала в руках старую, слегка потёртую по углам фотографию. С глянцевой бумаги на неё смотрел Алекс. Он был в своем тяжёлом рабочем скафандре, щурился от яркого солнца и открыто, тепло улыбался — точно так, будто прямо в эту секунду знал какой-то известный лишь ему одному секрет.
Рядом крутилась маленькая дочь. Она уже заметно подросла за эти годы, крепко стояла на ногах и, дёргая мать за край платья, серьёзно спрашивала:
— Мама, а папа ведь сейчас смотрит на нас воооон с той яркой звезды?
Женщина медленно повернула к ней лицо, мягко улыбнулась сквозь набежавшие на глаза слёзы и уверенно кивнула:
— Да, моя милая. Именно оттуда. И он всегда с нами. Что бы ни случилось.
А где-то там, далеко-далеко в бездонной и холодной пустоте, одинокая, крошечная частица серебряного света продолжала свой бесконечный полет.