Шёпот древесных корней.Там, где поют деревья⁠⁠

Глава 4. Колыбельная для пустых сосудов

Деревня называлась Тихий Родник. Название казалось Алариэлю чудовищной насмешкой, когда он ступил на утоптанную землю главной улицы. Здесь пахло свежеиспеченным хлебом, кислым пивом и мокрой псиной. Люди не спали — был канун Дня Урожая. Из окон лился теплый свет, доносились звуки лютни и детский смех.

Для людей это была ночь надежды. Для сильванитов — вечерняя дойка.

Моратан остался на окраине, слившись со стволом старой яблони. Его фигура теперь почти полностью состояла из древесного угля и гнили; советнику больше не нужно было скрывать свою истинную форму в самом сердце их владений. Он лишь кивнул принцу, указывая узловатым пальцем на самый большой дом под красной черепицей — жилище старосты.

— Начни с них, — прошелестел друид. — Страх вождей делает сок слаще. Выпей их надежду первой. Мы подождем здесь, пока ты не позовешь стол к десерту.

Алариэль шагнул на освещенную площадь. Его походка изменилась: исчезла эльфийская плавность, уступив место выверенной, хищной механике насекомого. Плащ принца распался на сотни мелких листьев еще у границы леса, но холода он не чувствовал. Наоборот, человеческое тепло деревни обжигало его новую кору, вызывая зуд под кожей.

Он подошел к дому старосты бесшумно. Дверь была заперта на тяжелый дубовый засов, но для нового тела Алариэля дерево было лишь густой водой. Он приложил ладонь к щели между дверью и косяком. Его пальцы выделили липкую смолу, которая за секунду проела твердую древесину, как кислота. Принц толкнул дверь плечом. Она осыпалась внутрь серой трухой.

В горнице ужинали. Староста — грузный мужчина с окладистой бородой, его жена, две дочери-подростка и младший сын лет шести, который сонно тер глаза ложкой над миской с кашей.

Люди замерли. Время растянулось. Алариэль видел, как медленно падает капля меда с ложки мальчика, как расширяются зрачки женщин, выпуская наружу черноту первобытного ужаса. Они знали легенды о Лесном Народе, но считали их сказками, чтобы дети не убегали в чащу по грибы. Сейчас сказка стояла на пороге, и от нее пахло озоном и могилой.

— Добрый вечер, — голос Алариэля звучал мелодично, гипнотически. Эхо древней магии все еще жило в его глотке, обволакивая разум смертных сладким туманом. — Я заблудился. Позволите согреться у вашего очага?

Жена староста открыла рот, чтобы закричать, но вместо звука изо рта вырвался только тихий хрип. Магия подавляла волю быстрее, чем мозг успевал осознать опасность. Девушки начали мелко дрожать, роняя вилки. Мальчик перестал тереть глаза. Он смотрел на гостя не мигая.

Только мальчик не поддавался полному очарованию. Дети чувствуют искажение природы острее взрослых. Ребенок увидел сквозь иллюзию прекрасного эльфа то, что составляло суть Алариэля теперь: переплетение пульсирующих черных корней там, где должно быть лицо, и тонкие, полупрозрачные листья, пробивающиеся сквозь кожу на шее.

Принц улыбнулся. Его губы разошлись шире человеческих возможностей, обнажая ряды зубов-игл.

— Спойте мне, — приказал он. — Мать, спой сыну колыбельную. Ту самую, которую пела ему вчера.

Женщина, словно марионетка, чьи ниточки дернули, повернулась к ребенку. Ее лицо было абсолютно гладким, лишенным эмоций — маска из плоти. Она затянула тонкую, прерывистую песню о звездочке, что упала в колодец. С каждым словом ее горло вздувалось сильнее. Черные корни, невидимые глазу, уже оплетали ее трахею изнутри, вытягивая жизненную силу.

Алариэль опустился на колени перед мальчиком. Он протянул руку и осторожно, почти нежно погладил ребенка по голове. Там, где острые шипы на кончиках пальцев касались волос, те мгновенно седели и превращались в пепел.

— Спи, — прошептал принц. — Когда люди засыпают навсегда, им больше не больно. Это лучший подарок, который я могу вам дать взамен того, что мой отец забирал у вас веками.

Из глазниц мальчика покатились крупные слезы. Он не кричал. Он просто смотрел на мать, чья песня становилась все тише, а кожа приобретала восковой оттенок. Корни Алариэля выстрелили из его ладони, впиваясь в грудь ребенка. Не в сердце — прямо в солнечное сплетение, туда, где гнездится страх.

Полые шипы начали работать как соломинки. Густой, фиолетово-черный дым — эссенция жизни, смешанная с ужасом умирающей души — потек в тело принца.

Это было лучше вина. Лучше любого наркотика. Агония ребенка была чистой, неразбавленной, острой как бритва. Алариэль запрокинул голову, чувствуя, как расправляются плечи, как выпрямляется позвоночник. Его собственная кора на мгновение стала прозрачной, и сквозь нее полилось неземное сияние. Он снова был идеален. Бессмертие требовало смерти, и смерть делала его богом.

Когда последняя искра детской души погасла, женщина замолчала. Она рухнула лицом в тарелку с остывшей кашей. Следом начал оседать староста — его сосуды превратились в сухие щепки. Жертвоприношение заняло меньше минуты.

Глава 5. Хор подземелий

Алариэль вышел на улицу, слизывая с губ остатки черного дыма. Вокруг дома начала стремительно желтеть трава. Сами бревна сруба высыхали, покрываясь глубокими трещинами, словно здание состарилось на тысячу лет за один удар сердца.

С неба падал черный снег. Мертвые споры Сердцедрева, насыщенные силой, кружились в воздухе.

На площади стояли остальные жители. Десятки мужчин, женщин и стариков. Они вышли на шум, вооружившись кто вилами, кто топорами. Их лица были бледны в лунном свете, но в глазах горела отчаянная решимость. Священник местной часовни выставил вперед деревянный крест, читая молитву изгнания.

Они думали, что могут победить монстра сталью и верой.

— Как трогательно, — рассмеялся Алариэль. Теперь его смех напоминал треск ломающихся веток. — Вы пришли защитить свои семьи. Но ваши семьи уже накормили меня. Посмотрите на свои руки.

Люди опустили глаза. По их коже полз зеленый лишайник. Ногти крошились, превращаясь в древесную пыль. Магия, высвобожденная при убийстве детей, оказалась слишком концентрированной. Она пропитала почву, воду и воздух деревни. Люди начали увядать заживо, стоя на ногах.

Священник бросился вперед, занося серебряный символ веры. Алариэль даже не сдвинулся с места. Он просто выдохнул. Из его рта вылетело облако спор. Они попали священнику в легкие. Мужчина захрипел, упал на колени, разрывая на себе сутану. Его легкие пытались вдохнуть, но внутри них уже рос молодой папоротник, разрывая мягкую ткань органов.

— Вы станете частью нашего сада, — сказал принц, медленно идя сквозь толпу парализованных крестьян. — Разве не этого хочет каждый смертный? Обрести вечность. Вы обретете ее в наших корнях. Ваши крики станут нашими песнями.

Он методично обходил деревню. Больше не было нужды в ритуальных ножах и алтарях. Каждый его шаг был актом резни. Касание пальца — и человек рассыпается в сухую солому. Взгляд в глаза — и жертва начинает видеть, как ее собственные кости прорастают сквозь живот, превращаясь в терновник.

Крики длились недолго. Вскоре над Тихим Родником повисла абсолютная тишина, прерываемая лишь влажным хрустом поглощаемой биомассы.

Моратан вышел из тени, волоча за собой изменившуюся ногу. Советник выглядел сытым и довольным.

— Прекрасная работа, наследник, — прохрипел он. — Такой урожай бывает раз в столетие. Пойдем. Нам нужно отнести Сок отцу.

Они двинулись обратно к Бурелому. За их спинами деревня оседала. Дома проваливались под землю, заполняясь землей и переплетенными телами. На центральной площади, прямо из тел жены и дочерей старосты, начал расти гигантский цветок-мухоловка. Его бутоны раскрывались с тихим, чавкающим звуком.

У самой кромки леса Алариэль остановился. Что-то кольнуло его под сердцем. Остаток чего-то человеческого, погребенный глубоко под слоями черной коры. Он посмотрел на свои руки. Они были чистыми, сильными, совершенными.

И тут ветер донес запах. Сквозь вонь гниения и влажной земли пробивался тонкий, едва уловимый аромат. Так пахли волосы его няни, когда она рассказывала ему сказки. Запах сушеной ромашки и теплого молока.

Принц поднял голову. На краю оврага, отделявшего лес от мертвой деревни, стоял ребенок. Маленькая девочка, лет пяти. На ней была белая ночная рубашка, заляпанная грязью. Она не могла сбежать — во время жатвы родители успели спрятать ее в погребе, завалив вход мешками с картошкой, прежде чем сами пришли на площадь. Мешки прогнили первыми, освободив ее, когда все закончилось.

Она смотрела на Алариэля. И плакала. Но в ее слезах не было паники. Только бесконечная, глухая тоска.

Для паразита, сидящего в груди принца, этот чистый звук был подобен кислоте. Голод, утихший после бойни, вспыхнул с новой силой, но теперь он боролся с чем-то иным. С памятью. Девочка была бесполезна как пища — ее маленькое сердце не выдержит экстаза извлечения, она умрет раньше, чем успеет напоить Древо. Но она была опасна как воспоминание.

— Закончи, — нетерпеливо каркнул Моратан, хватая принца за локоть корневищем. — Оставишь крупицу тепла — заразишься ржавчиной. Чистота требует стерильности. Убей ее.

Алариэль сделал шаг к девочке. Та не побежала. Она лишь крепче прижала к груди деревянную игрушечную лошадку.

— Ты похож на моего брата, — тихо сказала она. — Он тоже любил прятаться в лесу. Мама говорит, его съел волк. Но я думаю, он просто стал деревом, чтобы расти выше всех.

Корни внутри принца взбунтовались. Они хотели впиться в эту девочку, вырвать ее душу и выпить досуха, чтобы никогда больше не слышать голоса, похожего на звон ручья. Черная кровь застучала в висках Алариэля.

Он занес руку. Шипы на пальцах удлинились, готовые пробить хрупкую грудную клетку. Одно движение. Один вдох. Вечность без боли.

Девочка вдруг улыбнулась ему сквозь слезы.

— Споешь мне ту колыбельную? Про звездочку?

В этот момент земля под ногами Алариэля дрогнула. Но это была не вибрация сытости. Это был гнев самого леса. Сердцедрево почувствовало сомнение своего носителя.

Черные нити, связывающие сознание принца с коллективным разумом рощи, натянулись до предела. Боль была невыносимой — физической и ментальной одновременно. Лесу не нужен был король со слабостью. Ему нужен был идеальный садовник.

«Ты — это мы», — проревел древний голос в голове Алариэля, перекрывая плач ребенка. — «Твои воспоминания сгнили вместе с Садом Забвения. Исполни свой долг».

Принц зажмурился, пытаясь удержать образ няни. Ткань реальности вокруг него пошла трещинами. Его прекрасное лицо начало деформироваться, челюсть выдвинулась вперед, готовясь принять форму муравьиного жвала.

— Хорошо, — прошептал он. Голос принадлежал уже не ему. — Я спою.

Он открыл глаза. Зрачки стали вертикальными, желтыми, как у змеи.

Алариэль открыл рот, собираясь выпустить смертоносные споры или издать ультразвуковой вопль, парализующий жертву перед атакой.

Но вместо этого из его разорванного судорогой горла полились слова. Старая, глупая детская песенка. Мелодия дрожала, сбивалась, потому что гортань перестраивалась в дыхательный аппарат хищника, но слова оставались прежними.

Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…

Девочка слушала, широко открыв глаза. Игрушечная лошадка выскользнула из ее ослабевших рук и упала в грязь. Она сделала неуверенный шаг навстречу принцу. Еще один. Между ними оставалось три шага. Два.

Моратан позади взвыл от ярости и страха. Если принц сорвет ритуал сейчас, если эта слабость распространится на других через общую связь с Древом, весь народ сильванитов начнет «увядать» в одночасье. Советник метнулся вперед, занося свою костяную косу, чтобы отсечь голову непокорному наследнику.

Алариэль закончил петь последнюю строчку: «Придет серенький волчок и ухватит за бочок».

Он посмотрел на девочку. Затем перевел взгляд на несущегося к нему Моратана.

И тогда принц принял решение. Не человеческий. Уже не совсем эльфийский. Решение той твари, которой он становился.

Он не убил ребенка.

Он поймал девочку свободной рукой поперек туловища, закрывая ей глаза ладонью, чтобы она не видела трансформации, и прыгнул с обрыва вниз, в Сад Забвения, прямо навстречу оскаленным пастям деревьев-рёбер. Прямо в объятия тех, кто жаждал теплой крови гораздо сильнее, чем сам новый принц.

За спиной раздался оглушительный рев Моратана, переходящий в скрежет раскалывающегося гранита. Война за право пить мир только начиналась, и первым врагом короля-садовника должен был стать его собственный сад.