«Это был контролируемый хаос»: тайный свидетель раскрыл методы воспитания XX века)))3
Даже представить не могу что мы так могли сделать по отношению к своим детям.
«Они просто выставляли нас за дверь в районе девяти утра. Из снаряжения выдавали только ключ на резинке (который душил при беге) и кусок хлеба, посыпанный сахаром. Если повезет — намоченный водой. Всё. Никаких трекеров, никаких смартфонов. Из напутствий — только сухое: "До 10 чтоб дома был".
Мы выживали как могли. Ориентировались по мху на березах и длине теней от качелей. Время обеда определяли по характерному звуку падающего пьяного соседа у гаража. Если кто-то ломал руку, в ход шла передовая тактическая медицина — слюни и подорожник. Нам приходилось пить воду прямо из-под крана на улице. Иногда — из шланга, которым поливали клумбы. И, поверьте, это была элитная фильтрация.
Самое страшное начиналось в районе девяти вечера. Наступало время "Голодных игр", когда мамы с балконов начинали истошно кричать наши имена. Ошибиться было нельзя: если ты не услышал свой позывной с третьего раза, санкции были жестче, чем любые международные трибуналы. Часов ни у кого не было, но внутренний навигатор безошибочно подсказывал: если у подъезда зажглись фонари — тебе крышка».
Пффф! У нас в 25 километрах от города был полигон, мы туда ездили на велосипедах и выковыривали из песка снаряды от крупнокалиберного пулемёта. Сантиметров 15 в длину и сантиметра 3 в диаметре (спецы поправят). Хранились они у меня в диване, завёрнутые в тряпочку. Как то зимой, в феврале (!), поехали мы за 15 км. от города в поход. На резиновой лодке переплывали на другой берег реки, там у нас постоянное место с землянкой было. Взяли с собой два этих патрона (мы называли их боеголовки). Первый взорвали в хорошем костре. Ожидаемо, от костра ничего не осталось, а некоторые поленья отлетели метров на 15-20. Тут бы нам призадуматься, но нечем ещё было. Из-за снега поиск дров был затруднён и мы разожгли хилый костерок из тонких веточек и тряпочки, в которую были патроны завёрнуты. Положили сверху боеприпас и разбежались. Часть спрятались в землянку, а я и ещё четверо залегли вокруг в сугробы за сосны. Прошло минут двадцать, а взрыва всё не было – мы уже подмерзать начали. Вскоре костерок даже дымить перестал. Мы подошли впятером и закидали кострище снегом. Затем друган взял штыковую лопату и сказал, что сейчас подгребёт боеголовку и выкинет в реку. Я сидел на скамеечке у самого костра. Втыкает лопату в кострище и... Бабах! – прогремел вожделенный взрыв. Было четверо 300-х. Одному осколок попал в живот, но не глубоко и выпал, когда тот снимал одежду. Второму прилично разворотило кисть – он самый первый, своим ходом, сбежал до города. Третьему осколок попал в шею и он тоже ходячий был. Правда в больнице потом сказали, что осколок прошёл в 2 мм. от сонной артерии. У меня, как потом выяснилось, один осколок прошёл навылет чуть выше ступни, а второй засел в икроножной мышце. Я ходить не мог, а нам надо было переплыть реку, 500 метров по сугробам идти до дороги, потом километра два топать до трассы, где можно было поймать попутку. У трассы я уже начал терять сознание. Но, в итоге, мы благополучно добрались до города. Мы с другом, раненым в шею, пролежали месяц в одной палате. Это было 10 февраля 1991 года, нам было по 15 лет. Потом, лет 10 ещё, мы ежегодно отмечали день подрывника, взрывая остатки боеголовок)