Про эстетику зада и боли художника
Я написала этот отрывок для третьей книги, чтобы не потерять его. Всем рисующим посвящается 👐
...
Теплый базальтовый купол над головой казался почти черным, но если долго вглядываться, сквозь него можно было увидеть охристые потеки глины, напоминающие переплетения высохших древесных корней. Здесь, в самой глубине горного массива, не было сквозняков. Воздух стоял густой, согретый подземным дыханием камня, и пах не морозом, а сухими травами, сладковатым вареным крахмалом и резким, чистым спиртовым запахом.
Девушка осторожно шевельнула плечом. Повязка из грубого, неокрашенного холста натянулась, но привычной обжигающей боли не последовало — только тупое, ленивое онемение.
Она помнила грохот. Тяжелый, удушливый лязг железа, от которого вибрировали ребра, черные граненые туши столичных дредноутов, расстреливающих все вокруг, безликих солдат в гладких отражающих полумасках. А еще — крошечный, безумно колотящийся комок живого тепла, который она до последнего прижимала к себе, прежде чем земля под ногами взорвалась грязным фонтаном снега и копоти.
Тяжелая шерстяная занавесь из серого сукна, закрывающая вход в пещеру, мягко колыхнулась. Шагов не было слышно, но по тому, как качнулось пламя в глиняной плошке на полу, она поняла: кто-то вошел.
Девушка замерла, уставившись на вошедшего.
Он был невероятно высок — под два метра, — но при этом болезненно худ. Его длинные руки и ноги казались крупными ветвями сухого дерева, а широкие плечи и плоская грудная клетка удерживали темно-зеленый суконный камзол с такой статью, словно тот висел на дорогом портновском манекене. Поверх камзола был надет грубый кожаный фартук, забрызганный бурыми пятнами подсохших отваров. На бледном, усыпанном мелкими веснушками лице странно смотрелись тяжелые медные очки-гогглы со сложной системой линз, сдвинутые сейчас на лоб, прямо в копну русых волос, отливающих чистым золотом.
Лицо незнакомца выдавало возраст молодого человека, но концентрические, тонкие шрамы вокруг глаз делали его лик застывшим, как маска. Его глаза были светлыми, прозрачно-голубыми, как озерный лед. Но когда он сделал шаг вперед и наклонился над ее койкой, лед внутри его глаз дрогнул. На одну короткую секунду круглые человеческие зрачки лопнули, разделившись на три узких темных лепестка, сканирующих ее лицо, а затем снова стянулись в точку.
«В Скверне меня хотели сжечь живьем и называли ведьмой только за то, что мои волосы цвета меди, — подумала она, сжимаясь под одеялом. — Но теперь я вижу. Вот как выглядят настоящие демоны. Совершенные и страшные».
Вслед за ним в теплую пещеру юркнула девушка. На ней было платье и фартук из точно такого же серого шершавого сукна, что и подкладка камзола жуткоглазого демона, — видать, кроили и шили из одного рулона ткани. На ее лбу темнела отметка, выдававшая жительницу Столицы, но взгляд светло-голубых глаз на ее смуглокожем миловидном лице был удивительно теплым. Короткие вьющиеся черные волосы лихо топорщились в разные стороны, как пух созревшего одуванчика.
Врач, так испугавший ее, остановился у края койки. Он взял деревянный планшет с приколотыми листами серой бумаги, нахмурился и заговорил. Его голос отозвался тихим глубоким бархатом, от которого слабо завибрировало стекло в бутылях на полках. Он говорил на местном наречии, но слова давались ему с трудом, словно он перекатывал во рту сухую гальку:
— Я... должен инспектировать твои физические деструкции. Чтобы пресечь... досрочную ликвидацию твоего биологического цикла.
Девушка на койке испуганно вжалась в матрас, натянув одеяло до самого подбородка. Ее бирюзовые глаза расширились от ужаса.
— Ликвидацию?.. — прошептала она, и ее голос сорвался на писк. — Вы... вы хотите меня убить?
Стоявшая рядом короткостриженая помощница вдруг звонко, заливисто рассмеялась. Этот смех, похожий на журчание весеннего ручья под тающим льдом, мгновенно разрушил давящую атмосферу страха. Она мягко шлепнула "демона" ладонью по правому плечу.
— Суорн, ради Семикрылой! — воскликнула она, качая головой. — Твои трактаты когда-нибудь сведут наших пациентов в могилу еще до начала лечения! «Ликвидация цикла»! Ты бы еще сказал ей, что пришел провести препарирование!
Врач, которого назвали Суорном, заметно смутился. Его шея под воротником рубахи едва заметно порозовела, а под кожей на мгновение проступило мягкое, теплое золотистое свечение. Он опустил планшет и смущённо опустил взгляд:
— Я... хотел выразиться академически точечно. Моя лексика не идеальна...Файна.
— Твоя лексика ужасна, мой дорогой доктор, — Файна с бесконечной нежностью улыбнулась ему, а затем повернулась к койке и присела на край. Ее теплые пальцы коснулись здоровой руки девушки. — Не бойся, милая. Как тебя зовут?
— Мика... — тихо ответила та, все еще с опаской поглядывая на возвышающегося над ними мужчину.
— Очень красивое имя. Как ягоды кровяники в лесах, — Файна ласково поправила сбившиеся рыжие пряди на лбу Мики. — Этот господин просто хотел сказать, что пришел проверить твои повязки и убедиться, что лихорадка отступила. Ты совершила чудо, Мика. Если бы не ты, того маленького глупышку-найденыша разорвало бы под огнем дредноутов. Наш доктор за это готов носить тебя на руках, просто стесняется сказать.
Суорн молча подошел ближе. Его движения были настолько бережными, что казались почти неестественными для человека его роста. Он опустился на одно колено перед койкой, чтобы оказаться на одном уровне с лицом Мики. От него пахло чистым спиртом и горькой сосновой хвоей.
Он аккуратно потянул край одеяла вниз. Мика замерла. Из-под широкого рукава его камзола показалась крупная бледная кисть руки. Мика скользнула по ней взглядом и едва сдержала крик, вонзив пальцы в простыню.
Пальцев доктора было шесть. Длинные, невероятно тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями, они напоминали сложный, ювелирный инструмент какого-то безумного мастера. Но когда эти паучьи пальцы коснулись краев ее повязки, страх отступил, сменившись странным, обволакивающим теплом. Прикосновение было невесомым, точным и деликатным, словно он боялся повредить крыло бабочки.
— Чисто, — тихо выдохнул Суорн, и уголок его рта едва заметно дрогнул в робкой, непривычной для его строгого лица улыбке. — Костный аппарат... цел. Воспалительный процесс купирован. Ты... молодец, Мика.
— Я же говорила, — прошептала Файна, помогая доктору закрепить свежий бинт. — Выглядит он как чудовище из сказок, но руки у нашего доктора... Поистине золотые. Поправляйся, рыжик. Семикрылая Матерь хранит тебя.
...
Продолжение истории про художницу Мику в далёком будущем Пустошей - Зимнем мире.
***
Сухой, шершавый шорох угля о плотный, желтоватый пергамент был единственным звуком в пещере. Мика сидела на постели, подогнув под себя здоровую ногу. Ее пальцы были по локоть перепачканы черной пылью, а на коленях лежал тяжелый альбом в переплете из грубой, пахнущей дегтем кожи.
Для нее мир всегда делился на пятна света, линии напряжения и тени. Рисование было ее единственным способом приручить реальность. На развороте альбома, освещенном колеблющимся пламенем плошки, оживала обнаженная мужская натура со спины. Короткие, резкие штрихи угля ложились на бумагу, очерчивая мощный разлет лопаток, глубокую ложбину позвоночника и переходя в упругую, рельефную линию мужских бедер и ягодиц. Мика пыталась уловить, как именно кости таза удерживают этот плотный узел мышц в движении — она видела одного из бойцов на Базе вчера, когда тот колол дрова, сбросив куртку, и ее взгляд художника тут же зафиксировал эту безупречную анатомическую геометрию. Рядом на полях теснились наброски переплетенных пальцев, изгибы женских плеч и схемы сухожилий.
Внезапно свет от плошки перекрыла огромная, вытянутая тень.
Мика вздрогнула. Дверной суконный полог за ее спиной даже не шелохнулся, но воздух в пещере мгновенно изменился, принеся с собой тонкий, едва уловимый запах хвои и чистого спирта.
Она попыталась захлопнуть альбом, но поврежденное левое плечо отозвалось резкой судорогой. Мика охнула, выронив уголек, который покатился по одеялу, оставляя черный след.
Над ней, слегка наклонив голову под базальтовым сводом, стоял высокий доктор. Его темно-зеленый суконный камзол сидел на нем безупречно, подчеркивая худобу и широкую грудную клетку, а кожаный медицинский фартук был аккуратно завязан на узкой талии. Тяжелые медные гогглы были сдвинуты на лоб, прижимая золотисто-русые пряди волос.
Его светлые, как замерзшая вода, глаза были устремлены прямо на раскрытый разворот альбома. На одну короткую, застывшую секунду круглые человеческие зрачки Суорна расширились, лопнув на три тонкие хищные щелочки, сканирующие рисунок с чисто профессиональным, препарирующим интересом, а затем снова вернулись в обычное состояние.
Мика почувствовала, как густая, горячая краска заливает ее лицо, шею и уши. Ее медные волосы, казалось, сейчас начнут по-настоящему искрить от стыда. В Скверне за такие рисунки ее точно забили бы камнями, сочтя блудницей и ведьмой. Язык словно прилип к гортани, а весь ее скудный запас местных слов испарился.
— Это... — Мика отчаянно ткнула испачканным пальцем в рисунок, умоляюще глядя на высокую фигуру. — Это... кости. Мышцы. Не... не грех. Понимать... как ходить. Как двигаться. Анатомия!
Она почти плакала от неловкости, не зная, как объяснить свой академический подход к рисованию.
Суорн молчал. Его строгое, усыпанное светлыми веснушками лицо с тонкими шрамами оставалось абсолютно серьезным. Он медленно протянул свою бледную, длинную руку с шестью пальцами. Мика невольно затаила дыхание, глядя на эту лишнюю фалангу, но доктор действовал невероятно деликатно. Он не коснулся испачканного пергамента, лишь завис кончиком указательного пальца в паре миллиметров над рисунком, ведя линию вдоль нарисованного позвоночника.
— Проекция... поясничного лордоза выполнена безупречно, — негромкий, бархатный голос Суорна прозвучал ровно, без тени насмешки или смущения. Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Большая ягодичная мышца... имеет правильное анатомическое натяжение. Однако... крепление к крестцу требует более... острого угла для удержания вертикального баланса. Вот здесь.
Он показал пальцем на легкую асимметрию в бедре. Мика, забыв обо всем на свете, уставилась на его руку, а затем на свой рисунок. Ее художественный взгляд мгновенно признал его правоту — угол действительно был завален на пару градусов.
— Вы... вы видите это? — тихо спросила она, снизу вверх глядя на его застывшее лицо.
В этот момент занавесь шумно откинулась, и в пещеру с деревянным подносом в руках вошла Файна. Заметив пунцовые щеки Мики и застывшего в глубоком анализе Суорна, она с любопытством заглянула в альбом через плечо доктора.
Секундное молчание взорвалось ее чистым, звонким смехом. Файна поставила поднос на табурет и, качая головой, уперла руки в бока.
— Ну надо же! — весело воскликнула она, подмигивая Мике. — Наш великий костоправ проводит консилиум по эстетике зада! Суорн, ради Солнцеликой, ты хоть понимаешь, что вогнал бедную девочку в краску?
— Я лишь... корректировал мышечный тонус на бумаге, — с достоинством, хотя и заметно смутившись, отозвался Суорн. Кончики его ушей порозовели, а под воротником камзола на секунду затеплилось слабое золотистое свечение. Он аккуратно отступил на шаг назад, пряча длинные руки за спину.
— Конечно-конечно, исключительно ради науки, — Файна присела на край постели Мики и заговорщически прошептала, глядя на рисунок: — А вообще — работа потрясающая. Пропорции великолепные. Слушай, а это случайно не наш Каэру? Очень уж похож разворот плеч!
Мика судорожно замотала головой, пряча лицо в ладонях, хотя сквозь пальцы уже пробивалась робкая улыбка. Ей впервые в жизни было так тепло и... безопасно.
— Не мучай ее, Фай, — тихо попросил Суорн. Он подошел к столу, взял чистый, аккуратно свернутый лист пергамента и положил его перед Микой. Его светлые глаза смотрели на нее с удивительной теплотой и уважением. — Мика. Твой... визуальный анализатор работает поразительно точно. Мне... нужна твоя помощь. Лазарету нужны схемы травм, суставов... лекарственных растений. Мои рисунки... слишком схематичны. Ты поможешь мне?
Мика посмотрела на чистый пергамент, затем на длинные, шестипалые руки доктора, которые спасли ей жизнь, и на улыбающуюся Файну. Страх окончательно растаял, оставив после себя лишь чистое, звенящее вдохновение.
— Да, — твердо сказала она, поудобнее перехватывая уголек. — Я все нарисую.
