Серия «Кричи громче»

Тогда же нас атаковали журналисты. Раньше они не были настолько наглыми. Они стучались во все двери и толкались между собой, словно стервятники в борьбе за падаль. Бабушка не позволяла им войти в дом, а дед пару раз выходил на крыльцо с ружьем, и лишь тогда нас оставили в покое. Линде повезло меньше, ее окружали со всех сторон, кричали прямо в ухо: «каково спать с убийцей детей?» и «как она могла не заметить, что живет с монстром?». Некому было защитить их семью. В газетах мелькали громкие заголовки:

«МОНСТР ИЗ ЭМБЕРЛИ – ПРИМЕРНЫЙ СЕМЬЯНИН ИЛИ ЖЕСТОКИЙ САДИСТ?»

и

«УБИЙЦА-ДУШИТЕЛЬ ДЕРЖАЛ СЕМЬЮ НА КОРОТКОМ ПОВОДКЕ».

Несмотря на суматоху, мы с Тимми все же смогли встретиться. Соседи избегали их семейство, особенно те, что сами пострадали. Официально Найджела обвиняли только в похищении и убийстве Робин, но по деревне прошелся слух, что пропажа других детей тоже его рук дело. В ночь после ареста кто-то даже поломал их забор. Линда и дети остались сами по себе. Мне надо было знать, что Тимми думает обо всем этом. Мы сидели на кровати в его комнате. Я не стал снимать ботинки, но он и не заметил.

– Ты же не думаешь, что папа это сделал, правда?

Какого ответа он ждал? «Конечно, нет, Тимми, дружбан, твой папаша регулярно тебя поколачивал и оставил шрам на щеке, который, судя по всему, никогда не исчезнет, но ни в коем случае он не мог причинить вред кому-то другому! Этого не может быть!». Что за абсурд?

– Не знаю… – промямлил я, – а почему вообще его обвиняют?

А это самое интересное: накануне ареста Найджел упился до такой степени, что едва волочил ноги, и тем не менее как-то добрался до дома, ну почти… Рухнул около забора и отрубился. И если бы его нашла Линда, то, вероятно, никакой беды бы не случилось, но злой рок решил, что мимо должна пройти Кэтрин. Она возвращалась домой и не сразу приметила тело, что валялось в траве. Подошла поближе, чтобы проверить, не труп ли это. Всего лишь Найджел! Да и хрен бы с ним, даже если б сдох… но что у него в руке? Пододвинься, пьянь, дай взглянуть! А это… маленько детское платьице. Но чье? Мишель? Кэтрин была уверена, что это желтое платье с бантами она неоднократно видела на Робин. Могло ли у Мишель быть такое же? Она заметила какой-то узор, напоминающий букву Р…

Интуиция подсказывала, что нужно вызвать полицию, так она и сделала. Они приехали через полчаса и, не разбираясь, повязали невменяемого Найджела, а на следующий день уже предъявили обвинения. Быстро? Наверно. Сейчас мы-то с вами знаем, что недалеко от кладбища полиция обнаружила лопату, запрятанную в кустах. Уж не знаю, что там с ней сделал Тимми, но отпечатков на ней не обнаружили. Найджел без задней мысли лопату свою узнал, да к тому же мучимый жутким похмельем вряд ли мог сообразить, чем это чревато. Заплаканная Мэри подтвердила, что платье, конечно же, принадлежало Робин, и теперь улик было более чем достаточно. Свое дело сыграли и показания Аманды о происхождении своего шрама на щеке. Оказывается, Найджелу не нравилось, что она «везде сует свой нос», и, разъяренный после моего чудесного спасения в церкви, он подкараулил Аманду и порезал ей лицо. Затем пригрозил, что убьет, если она кому-нибудь вякнет о произошедшем. Полицейские убедились, что он и есть тот психопат, что терроризирует деревню несколько месяцев.

– А ты сам что думаешь? – спросил я друга.

– Да что тут думать!? Ты же знаешь, кто настоящий убийца! Мы оба его видели.

Я медлил с ответом, Тимми со злобой в голосе:

– Черный Шак!

Он заметил мое недоверие.

– Тимми, а что если он вселился в твоего папу? – он тут же покачал головой и покрутил пальцем у виска.

– Послушай, Бобби. Папа тот еще кретин… и алкаш. Но я точно знаю, он не убивал твою сестру.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, – он помолчал, затем добавил: – Мама часто говорила, что без него нам было бы лучше. А теперь все время плачет.

– Ты тоже плачешь?

– Неа, – гордо ответил он, – мы справимся. Мама будет работать, а я… я тоже могу, если придется. А вот Мишель жалко… она… скучает по нему.

Я засмотрелся в окно. Тяжело было поверить, что отец моего друга мог убить Робин, это казалось полной чушью… Но самое главное: я ничего не чувствовал.

– Бобби, говорю тебе, он этого не делал, – убеждал Тимми, но не мог развеять моих сомнений.

Я молча кивнул, на этом тема была закрыта.

В общем, учебный год начался скверно, все только и говорили, что про отца Тимми, включая учителей, особенно после новости о том, что Найджел-таки признал вину. Я держался рядом, давая понять, что друг не виноват и плевать я хотел на их мнение, но ребята все равно подтрунивали над ним.

– Тимми, ну и как твоему папашке в тюрьме?

– Каково быть отпрыском убийцы, а, Тимми?

– Мою сестру он тоже похитил, да-да, надеюсь, он сгорит в аду!

– Ты такой же, как папка!

– П-п-п-порченный!

– Щенок!

– Выр-р-р-родок!

– Маньячье отродье! Шавка-маньявка!

И как я ни старался его успокоить, Тимми постоянно вступал в драки. Он разбил нос Биллу, брату Кристи, которая, кстати говоря, больше с нами не водилась, поставил фингал Заике-Майку, да и сам словил пару оплеух, пинков под зад и разбитую губу. В итоге его отстранили от занятий, и я стал новым мальчиком для битья. Меня дразнили «подстилкой убийцы», намекали, что я помог Тимми разобраться с Робин (Тимми уже ассоциировали с его отцом).

– Ман-н-н-ньячья шавк-к-ка, – плюнул мне в лицо Заика-Майк, зная, что я не отвечу. Миссис Даунс была свидетелем этой выходки, но предпочла опустить взгляд и не вмешиваться. Уверен, потом она хорошенько помучилась от чувства вины, и мне нисколько не жаль старую каргу.

Амалия… избегала меня. Я не понимал причины такого поведения, и это меня сильно расстраивало. Почему она не поддерживает меня? Неужели тоже винит, как и другие? Нет, полный бред.

Вскоре Тимми вернулся на занятия и снова занял место изгоя и лузера. Что ж, хотя бы меня оставили в покое. Спустя время жизнь вошла в привычное русло, и мало-помалу от Тимми отстали. Правда и общаться с ним никто не спешил.

О, я не упомянул о Мишель… да, ее первый класс начался весьма неплохо. Ее не обижали, наоборот, она была такой скромной и тихой, что одноклассники быстро полюбили эту милую девочку. К тому же они побаивались ее большого, страшного брата!.. что исколотил полшколы. Ну, такие были слухи. Тимми иногда заглядывал к ней, но убедившись, что все хорошо и что Мишель довольно неловко от его появления, он перестал заходить. Линда вышла на работу, она устроилась швеей на ткацкую фабрику и теперь каждое утро проделывала путь в 30 километров по направлению к Лондону, а по выходным помогала Билли Бобу в баре: мыла стаканы, тарелки, полы и выполняла прочую ерунду. Кстати, Билли Боб один из немногих, кто не отвернулся от нее, но платил он мало. Тимми и Мишель пришлось стать очень самостоятельными.

Мы с бабушкой отдалились, она всегда была скупа на чувства, а сейчас не дарила и тех мимолетных крупиц тепла. Дед почти все время валялся пьяным на диване в гостиной, мучимый то артритом, то похмельем. Плюс ко всему Амалия избегала меня, и я страдал от одиночества, как выброшенный на улицу котенок.

И вот снова новость, как снег на голову: бах! Не прошло и трех месяцев с ареста, как Найджела приговорили к смертной казни без права обжалования. После выступления прокурора, где он старательно, не брезгуя громкими словечками, описал заключенного, как кровожадного и неисправимого убийцу детей и пропащего человека, суд присяжных единогласно решил, что такому безумному преступнику не следует жить. Судья с таким решением согласился.

Семья Найджела восприняла эту новость тяжело. Даже Тимми, строивший из себя бессердечного циника, оказался не готов к таким последствиям. Бабушка заключила, что «видимо, сам Господь желает Найджелу смерти, тогда так ему и надо». Я же испытывал смешанные чувства. Да, мы жили спокойно, монстр покинул наши земли, но история не казалась мне законченной.

Все произошло так быстро: арест, суд, приговор и, наконец, казнь. И никто не вступился за бедного пьяницу. В декабре 1974 года Найджел был казнен на электрическом стуле, и за процессом наблюдали родители всех пострадавших девочек, включая Кэтрин. Говорят, он плакал, как младенец, пока его усаживали на стул и пристегивали. Он потерял килограмм 15 в весе, а лицо его осунулось, опухло, к тому же было синим, как труп с первыми признаками разложения. Значит, обращались с ним не очень нежно. Тело семье не выдали, власти сами захоронили его где-то, а место мы так и не узнали. Вот так прервалась его судьба…

Вскоре у нас выпал снег и ездить на велосипеде стало невозможно, мне приходилось топать пешком до школы более семи километров. Учился я слабо и к тому же потерял интерес ко многим вещам – да ко всем, раз уж на то пошло! Жизнь казалась мне противной и кислой, как лимон, который я надкусил по ошибке, перепутав с апельсином…

Однажды Амалия сама заговорила со мной после школы.

– Привет.

– Привет, – неуверенно ответил я.

– Пойдем вместе?

– Лады.

Какое-то время мы шли молча. Она ртом ловила снежинки и топала по подтаявшему снегу. По-моему, Амалия чувствовала себя вполне комфортно, будто ничего не случилось.

– Я хочу извиниться.

– За что? – пренебрежительно бросил я, играя в игру «не понимаю что происходит».

– Я перестала общаться с вами, ребята, ничего не объяснила.

– А где ты видишь ребят? Наш клан давно распался.

– Грустно…

– Ага.

Она ждала, что дальше я поведу беседу, спрошу, в чем причина, но из моего рта не вырвалось ни звука.

– Короче, мне было очень тяжело это время… – оправдывалась она, и тут мне нашлось, что сказать.

– Ах, это тебе было тяжело…

– Что?

– Это же тебя все бросили, твоего отца приговорили к смертной казни и от тебя отвернулись…

– Заткнись. Ты не знаешь, каково мне было.

– Я слушаю, – сказал я и со злобой пнул сугроб, под ним оказался камень, и острая боль пронзила ногу от кончиков пальцев до самого колена. Выругнулся, запрыгал на одной ноге.

Амалия проигнорировала мой танец.

– Я ненавижу этого человека, он разрушил мою жизнь, я так сильно ненавижу его…!

В ее глазах вспыхнули огоньки ярости.

– А еще я ненавижу полицейских, потому что они всех убедили, что дядя Найджел это и есть тот самый человек!

Она привлекла мое внимание, я остановился.

– Это не он?

«Конечно, нет, идиот, это Черный Шак, мы оба его видели!» – прозвучал в голове голос Тимми.

– Бобби, я знаю его… не полностью, но… как он говорит, как пахнет … двигается… Хоть и спала почти все время… но я помню.

Наш поцелуй у озера, чувства Амалии сливаются с моими, я ощущаю страх, боль, вижу образ чудовища…

– Я не могла тебя видеть, понимаешь? Я так злилась, мне хотелось крушить все вокруг… Полицейские не отстали, пока я не сказала то, что им было нужно… и я соврала.

Теперь я уже не понимал, о чем она говорит. Причем тут они? Что сказала?

Мы снова двинулись в путь, холодный ветер буквально бил по ушам. Потер их руками – не помогло. Как же сегодня холодно.

– Ты осуждаешь меня?

– Нет. Да и как я могу, если даже не знаю за что? – недоумевал я.

– А вдруг ты узнаешь и больше не захочешь дружить…

– Если ты поэтому бегала от меня, то ты дура. Никакое говно не заставит меня отвернуться от тебя.

Как ни странно, она не оскорбилась.

– Честно-честно?

– Да.

Амалия все еще сомневалась, говорить или нет. Я терпеливо ждал.

– Когда папу Тимми арестовали, нас с мамой отвезли в полицейский участок. Она долго с ними разговаривала, а потом они захотели побеседовать со мной… Двое полицейских, они были ужасны… Все время повышали голос, хотели, чтобы я сказала, что это он меня похитил… Я отвечала, что не знаю, но вроде не он… А они все кричали и убеждали, что я не в себе, но как я могу быть не в себе… где же я тогда?

Мимо проехала машина, окатив меня водой из лужи. Майки Маус, мой одноклассник, высунулся в окно с пассажирского сидения и показал язык.

– В конце концов мама накричала на них, и нас отправили домой. Но они приходили снова и снова, говорили одно и то же… Я должна была узнать его, вспомнить, и маму уже не пускали ко мне, а наедине они становились такими страшными… Они так долго убеждали меня, что я сама поверила… Но больше всего мне хотелось, чтобы меня просто оставили в покое.

– Вот уроды!

– Да… мне пришлось сказать им, Бобби. Я не хотела, но пришлось. Да и мама сказала, его все равно посадят, так что какая разница? Я не знала, что его убьют…

– Ты не виновата.

– Это он убил твою сестру?

– Нет.

– Я так и знала!

Амалия заплакала, закрыв лицо руками. Честно говоря, мне тоже хотелось, ком уже подступал к горлу, но я сдерживался.

– Не плачь. Его бы все равно убили. Ты ничего плохого не сделала.

– Думаешь? Я ведь врала!

– Тебя обманули.

– И что теперь будем делать?

– Не знаю. Просто жить… Нужно восстановить клан.

– Тимми меня не простит.

– Простит. А вообще… не надо ему знать, Амалия. Уже неважно. Забудь.

Мы старались как могли, чтобы воссоздать нашу дружбу из пепла. Тимми, Мишель постепенно подпускали нас… а вот с Кристи не позволяли увидеться. Возможно, она и сама не хотела. Ну и черт с ней, решил я. Четверо даже лучше, никто не останется без пары во время игр.

Снежные дни быстро закончились, да и в целом, снег зимой у нас редкость. Видимо, силы природы просто решили отразить мрачную погоду моей души.

В один прекрасный выходной день светило солнце, и мы выбрались поразвлечься на воздухе. Тимми оторвал толстую ветку и вызвал меня на дуэль, ткнув под ребра. Я схватил конец ветки и постарался выдернуть из рук друга, но тот оказался сильнее. Я плюхнулся на зад, ударил копчик. Девчонки игриво захихикали. Боль прошла через весь позвоночник и застряла в горле.

– Ай, – тихо выговорил я.

– Что вы делаете, дети? – раздался грозный с холодными нотками голос за спиной. По коже пробежали мурашки. Представьте, как вам слегка дуют в затылок, ощутите, как каждый волосок встает дыбом... Омерзительно! Ох, этот голос будто скрежет железа по стеклу…

Из черного затонированного ягуара вышел высокий тучный мужчина. Сразу видно, один из тех, кто пренебрегает физической активностью: заплывшее жиром лицо, лысый череп, впалые маленькие глаза, как у крота, и короткая толстая шея. Он напоминал огромного английского бульдога, короче говоря, мерзкий тип. Поверх толстого тела надета черная мантия (боже, спит он тоже в ней!?). Человек направился в нашу сторону. Мы все сжались, как будто пристыженные, забавно, ведь для стыда совсем не было причин. Он навис над нами, как скала, такой страшный, суровый…

– Я спросил: что вы делаете? – повторил голос, я понял, что не произнесу ни слова: горло больно сжалось. Когда-то Рахель внушал в меня подобный ужас.

Как хорошо, что Тимми сам ответил:

– Мы играем в пиратов, сэр.

Казалось, Тимми ничего не боится, но голос его предательски дрогнул. Тем не менее он смотрел четко в глаза подошедшему мужчине.

Внезапно суровое лицо стало насмешливо-презрительным.

– Зачем вы это делаете, дети? Разве не знаете, что пираты – злые? Вы что, хотите быть такими же? Злые парни заканчивают жизнь в тюрьме.

Он склонился над Мишель, хотел потрепать ее по щеке или типа того, но Амалия резко встала между ними, загородив собой Мишель. Ее злобный взгляд говорил сам за себя: «не трогай, не то я порву тебя на куски». Думаю, она могла бы, да. Правда силы ее не хватило бы одолеть даже пятку человека в черной мантии. Когда он наклонялся, я заметил уродливый темный шрам на голове и вздрогнул от отвращения.

– Я не слышу ответа, – снова тон сменился на грозный.

– Сэр… – начал Тимми. Я знал, что он хотел сказать: «Мы добрые пираты. Воруем у богатых, отдаем бедным. Как Робин Гуд». Но его прервали.

– Эй, я знаю тебя, – сказал мужчина, обращаясь ко мне. Я обомлел от страха. За свои 9 лет не помню, чтобы он хоть раз заговорил со мной. Для меня он был тенью, незаметной, почти невидимой, призраком, скрывающимся во мраке.

– Бедный мальчик, – с наигранным сочувствием сказал он. Вероятно, так человек изображает незнакомую для него эмоцию. – Бобби, ты, должно быть, очень рад, что убийцу твоей сестры нашли?

– Да… – еле слышно промямлил я и запаниковал: «Откуда он знает мое имя!?». Сам же ответил: «Успокойся. Конечно же, знает, не тупи».

– Это огромная удача! – продолжал он. – Если бы негодяй не напился вусмерть, мы никогда бы его не поймали.

Тимми закричал:

– Мой папа этого не делал! Вы совершили ошибку!!!

Мужчина обернулся на детский визг, изобразил недоумение.

– Видимо, ты сын убийцы. Ох, мне очень жаль, юноша. Думаю, это было большим ударом для вашей семьи.

По тону с каким он произнес свою речь, я понял, что он отлично знает, кто такой Тимми, но зачем-то играет в игру: «прости, я не знал». Меня выворачивало от него, друг готов был взорваться от злости, Амалия сгорала от нетерпения треснуть его по яйцам, а Мишель держалась за спиной подруги. В таком напряжении мы простояли целую минуту, пока мужчина вновь не заговорил:

– Запомни, юноша: каждый человек – преступник. Пусть он ещё не совершил преступление, но может совершить![1] – затем развернулся, сел в ягуар и быстро уехал. Будто призрак: был он вообще или только привиделся? В тот день настроение у нас было испорчено безвозвратно.

Что ж… наконец, пришло время рассказать вам пару слов об этом человеке поподробнее. История сама привела нас к нему. Речь пойдет о судье, что приговорил отца Тимми к смертной казни…»

…

– Какое место занимает этот человек в механизме вашей истории?

– Хотите услышать, что он тоже важный винтик? Нет. Вовсе нет. Он… непреодолимая сила, которая все разрушила.

…

[1]Автор цитаты – Жавнерович Михаил Кузьмич – советский белорусский следователь по особо важным делам, был известен стопроцентной раскрываемостью дел, но в дальнейшем признан виновным в превышении должностных полномочий, сокрытии преступлений (изнасилований и убийств) и пытках.

Я довольно быстро устал: полуденное солнце обжигало, как раскаленная сковородка, пот стекал ручьем, и руки покрылись свежими ранками. Тимми все еще не желал участвовать в осквернении могилы моих предков. А выкопал я совсем немного, рядом образовалась лишь небольшая горка земли. Плюс кто-то мог проехать на машине и увидеть нас через оголенные деревья. Однако, волей божьей или дьявольской, этого не произошло. Никто нам не помешал. Я заставлял себя работать, словно пастух, от которого зависела вся семья. В конце концов я снял футболку, промокшую насквозь, и остался наполовину голый. Тимми это повеселило, но помощь он не предложил. Я продолжал копать, как завороженный, и вспоминать, на какой глубине расположен гроб. Вероятно, не меньше двух метров. Столько я не прокопаю даже к следующему утру. По крайней мере, один. Но какая-то сила внутри меня не позволяла остановиться. Цель была так близка… но какая цель, я еще не знал. Если честно, лучше бы мне не узнать ее никогда.

Силы иссякли, и я все же рискнул попросить друга о помощи.

– Слушай… Тимми, давай ты хоть немного… – и лопата уткнулась во что-то твердое.

Я ошалел, по-другому не скажешь. Прокопал чуть больше половины метра, а уже уперся в гроб. Нет, это не гроб. Я видел, как глубоко его опустили, когда стоял у края пропасти и смотрел на него, еще не особо понимая, что произошло. Тогда я сам был меньше и, может, пропасть казалась глубже… А может, это просто твердая земля и дальше не вскопать.

– Тимми, я что-то нашел.

– Ты гонишь! – не поверил он.

– Говорю же, тут что-то твердое, посмотри.

– Давай сам.

– У меня руки все в крови. Помоги.

– Не буду.

– Не будь ссыклом! Стряхни землю и…

– Не буду, говорю!

– Ну и пошел ты, дурак! – я замахнулся лопатой со всей яростью, на какую был способен. Друг испугался и отскочил. Неужели он правда думал, что я причиню ему вред? Я откинул лопату в сторону и жалобно на него посмотрел.

– Ты мне должен.

Он нехотя подчинился. Пощупал, там действительно что-то было, стал вскапывать руками, ухватился за предмет и приподнял его над землей.

Моя дорогая подруга, это было ужасно! Теперь мне кажется бесчеловечным, что я заставил своего юного друга участвовать в подобном. Мы не сразу поняли, что за предмет держал Тимми, а спустя пару секунд одновременно истерически закричали... Друг разжал руку и кинулся бежать в сторону дороги, я ринулся за ним. Мы искренне верили, что если бежать очень быстро, то можно оторваться от кошмара, что нам открылся. Но я могу обогнуть землю сто раз, а перед глазами все еще будет стоять этот образ, как Тимми держит в руках маленькую синюю человеческую ножку, покрытую личинками…»

…

– Дайте мне минутку… нужно передохнуть.

– Значит, это вы обнаружили труп?

– Труп! Какое холодное слово…

– И действительно, когда я изучала материалы дела, мне показалось странным, что тело обнаружили частично вскопанным.

– Вы только послушайте себя: обнаружили тело… Вы о человеке говорите! О ребенке!

– Простите, это было грубо.

…

«Как я уже сказал, мы были в ужасе. Остановились только около велосипедов.

– Что за чертовщина?! – ругался друг. – Это что? Это Робин, да? Это она? Ты узнал ее? Говори же! Что молчишь?

Конечно, узнать ее я не мог, но тем не менее: я знал. Это она. Теперь никуда не деться и не сбежать. Суровая реальность обрушилась на меня и придавила тяжким грузом осознания. Робин мертва. Сколько бы я ни говорил себе до последнего момента, что знаю это, но все-таки верил в чудо. Спрятал надежду где-то глубоко внутри сердца, глубже, чем закопали сестру…

– Что нам делать?! – паниковал Тимми. – Тебе нельзя никому рассказывать! Они решат, что это ты ее убил!

Не успев еще отойти от шока, я, честно говоря, офигел по-настоящему.

– Что…? Почему… кому-то… решать такое? – слова путались в голове.

– Сам подумай: ты был тут ночью, когда Робин пропала, а сейчас еще сам нашел… ну… ее.

На секунду мне причудилось, что и Тимми подозревает меня в чем-то нехорошем.

– Я не оставлю ее здесь, – резко сказал я.

– А как ты вообще понял, что она… там?! Как?! – и тут я понял, друг и правда мне не доверяет. Может, у него были на то причины… В конце концов, как это выглядело со стороны? Теперь нужно было постараться, чтобы исправить плохое мнение обо мне, поэтому я рассказал ему почти все. Как мне стали сниться кошмары, как мама зазывала проверить могилу, как я задыхался в земле, что забивалась в ноздри… Буэ… как вспомню – передергивает!

По мере рассказа взгляд Тимми смягчался. В этом была его главная прелесть: друг готов был поверить в любую фантастику, если ты сам искренне веришь в нее… А для меня это была самая настоящая реальность.

– Значит… – начал он, – ты думаешь, Робин чувствовала все то же самое… там, в земле? И мама хотела, чтобы ты достал ее оттуда?

Я не думал так. Мне казалось, есть какие-то силы, они заставляют меня чувствовать некоторых людей, знать что-то, недоступное для других. Но другу я оживленно закивал.

– Тогда я не знаю, что делать…

Я начал понемногу приходить в себя, силы возвращались, ум прояснялся.

– Нужно вернуться. Мы оставили лопату.

Тимми обезумел.

– НЕТ! НЕТ! НЕТ!!! Это очень плохая идея!

Я решил ударить в самое больное место.

– А если бы там лежала Мишель? Ты бы также боялся? Оставил бы ее одну и делал вид, что ничего не случилось?

Слова подействовали, но не так, как ожидалось: он разозлился.

– Мне надоело, что ты без конца зовешь меня трусом! Я пришел сюда! Я помог тебе! И за это дух Робин вечно будет преследовать меня! Потому что это я – именно я – потревожил ее сон! Прикоснулся к ней! А твоя благодарность – дразнить меня трусом!

Я пожалел о своих словах. Подошел ближе, положил руку на плечо.

– Тимми, прости. Пойми, я не могу оставить сестру там. Мы должны всем рассказать. Но надо решить, как лучше это сделать.

Друг отмахнулся, это означало: «ну ладно, не парься».

– Я заберу лопату, ты отмоешь ее и положишь на место, откуда взял. Дальше я сам.

– Нет. Нельзя. Кто-нибудь меня увидит.

– Может, уже видели.

– Нет, в этом я уверен. Никого не было, – Тимми немного помолчал, затем продолжил: – Ты расскажешь бабушке? – Тимми занервничал, стал переминаться с ноги на ногу.

– Да. Скажу как есть: навещал родителей, а нашел Робин.

Мы оба понимали, что это не совсем как есть, но более безопасный вариант. Неожиданно друг меня обнял, но при этом не стал прикасаться ладонями, видимо, мечтал поскорее их помыть.

– Ты как вообще, Бобби? Не представляю, каково тебе. Хреново, наверно, – сказал он.

– Да… я знал, что она мертва. Но знать и видеть своими глазами, оказывается, не одно и то же.

– Откуда знал?

– Неважно. Просто знал.

Я сходил за лопатой. Старался не смотреть на… сестру, рукой закрывал обзор. Понял, что не выдержу. В смысле, не то, что я испугаюсь, а… расплачусь. А сейчас нужно было вести себя, как мужчина. В общем, мы тепло распрощались с Тимми, он унес лопату, чтобы спрятать ее где-нибудь дальше в лесу (так он решил), а я поехал домой. В голове крутились сотни сомнений. Как же все-таки сказать бабушке? Это разобьет ей сердце. Может, «ба, я нашел Робин»? Нет, тогда она обрадуется. Впрочем, скажу сразу, не тая и не выдумывая лишнего.

Короче, когда я подъехал к дому, меня терзала тоска и безнадега. Я входил внутрь, с таким трудом преодолевая две ступеньки, как будто поднимаюсь на эшафот. Тишина. Дед спит на диване.

– Бабуля? – позвал я. Нет ответа.

В доме ее не было. С окна второго этажа я увидел, как бабушка подливает воду в поилку. Спустился, подошел к забору. Байрон, завидев меня, сразу подбежал и врезался головой в калитку. Затем стал прыгать, как собака, радостно приветствующая хозяина. Нет уж, козел, тебе меня не достать.

– Баба?

Она не сразу заметила. Я крикнул громче.

– Чего тебе, дорогой? Зайди, помоги.

У меня пересохло во рту. Почему именно я должен стать тем, кто сообщить ей о смерти Робин? Разве этим должны заниматься не взрослые?

– Баба, тебе надо пойти со мной. Сейчас. Очень срочно.

Разумеется, она отказалась. Столько дел, а тут мальчишка пристает с какой-то ерундой.

– Баба, очень надо. Пожалуйста, это так важно…

Она долго отнекивалась, и мне пришлось сказать то, чего я так избегал.

– Я нашел мертвую девочку.

Наконец она обратила на меня внимание.

– Где?

– На кладбище.

– Это все твои шутки, Робби…

– Баба, ее нужно забрать оттуда. Мне кажется, ей очень холодно.

Мне показалось, она готова расплакаться.

– Это Робин?

– Не знаю. Тебе надо посмотреть.

Мы дошли пешком до Кэтрин, не знаю, о чем они говорили в прошлый раз, но почему-то бабушка решила довериться именно ей. Кэтрин нашла нам машину. Владелец бара по кличке Билли Боб не раздумывая закрыл бар и повез нас всех на кладбище. Кэтрин снова оставила детей под присмотром своей подруги Аннабель, одинокой вдовы и жуткой сплетницы. На самом деле Аннабель редко выходит из дома, и я увидел ее впервые за много месяцев. На левой щеке красовался глубокий, уже заживающий рубец от уголка рта до уха. Бабушка было ужаснулась, но Аннабель заверила ее, что просто порезалась, с кем не бывает…

Мы с Кэтрин сели в открытый кузов пикапа, и она крепко держала меня за руку. И представьте себе, это было так приятно! Человеческое тепло. Я чувствовал, что меня оберегают. Кэтрин мне нравилась, и если быть до конца честным, ее дочь тоже мне сильно нравилась… Они обе такие сильные, крепкие, как скала, и так любят друг друга!

Короче, мы приехали на кладбище, я проводил всех к могиле родителей и вновь встретился с сестрой… Ее ножка, маленькая хрупкая ножка, также торчала из-под земли. Бабушка вскричала, а Билли Боб бросился копать руками. У него это получалось заметно лучше моего, и уже через несколько минут он освободил тело моей сестры. Мэри ревела навзрыд. И эта любовь, которую она подарила Робин, оплакивая ее, заставила меня простить бабушке все: ее холодность, невнимательность, отсутствие нежности и заботы ко мне. Может, меня она не любила, но зато Робин действительно много значила для нее. Я понял это по горьким слезам Мэри, и мне стало жутко стыдно. Стыдно, что я не уберег сестру, что молчал, когда следовало кричать о помощи, что бесконечно затыкал ее, не желая слушать. Я всех подвел… Внезапно земля стала уходить куда-то вниз, а я оказался парящим в невесомости. Знаете это чувство, будто кто-то резко выбил почву из-под ног? Хм, по-моему, я уже спрашивал… Примерно так я себя ощущал. И словно понимая мою боль, Кэтрин взяла меня за руку и ласково ее сжала, а земля вновь стала прощупываться под ногами.

В деревне поднялся шум. Конечно, Кэтрин тут же сообщила в полицию, и они быстро приехали – поразительно, насколько быстро! Бабушка не успела даже перестать плакать. Огородили территорию кладбища, а любопытные зеваки толпой стояли за лентой и громко переговаривались. Я никогда не видел так много людей сразу! Точнее, не был в центре толпы. Нам запретили прикасаться к Робин, а на Билли Боба накричали за то, что достал ее из земли. Все это было слишком: слишком шумно, слишком громко, слишком злобно, слишком много слез и боли и слишком суетно – слишком много слишком! Констебль Хрен Хренус тоже был здесь, и, когда он подошел к нам, чтобы «собрать сведения», для слишком наступил перевес. Я упал навзничь под громкие вздохи ужаса окружающих зрителей, и проснулся только на следующий день в своей постели. Спал я крепко и долго без сновидений.

Вот так мои вещие сны привели нас к очередному кошмару, что никак не желал заканчиваться…»

…

– Я не верю в эту часть истории.

– Надо же… Почему? Разве я врал вам? Нет. Всегда говорил правду. Все мои слова полны откровения, во всех смыслах этого слова.

– До этого ваша правда не выходила за рамки реальности. Или, по крайней мере, она балансировала где-то между. А теперь вы полностью уходите в мир фантазий. Неужели вы действительно верите, что ваши сны вещие?

– Я знаю, что есть вещи неподвластные нашему пониманию.

– Что ж, вы выбираете верить в это, а я выбираю не верить.

– Вам придется. Если хотите дослушать историю до конца.

– Я верю, что в мире есть порядок, который регулируется кем-то свыше. Но этот «некто» не может справиться со всем, и, когда он не справляется, в дело вступаем мы, слуги закона.

– Какая нелепость.

– В чем дело, Робин? Почему вы верите в Черного Шака, Дьявола, монстров и свои сверхъестественные способности? Но не можете поверить в добро, что участвует в судьбах людей?

– Да что вы понимаете? Я чувствую, что проиграл в этой жизни! Будто Сизиф, так и не смог достигнуть вершины горы...

– По-видимому, зачем-то это было нужно... Может, такова ваша судьба.

– Я убежден, что все это не имеет ни малейшего смысла: смерть сестры, моя разрушенная жизнь… И это осознание меня убивает. Я не могу поверить, что мир так жесток и несправедлив. А люди такие холодные и одинокие, как космос. Разве есть в этом мире место для такого существа, как я?.. Мы просто не должны существовать. Все это огромная ошибка… вы, я, целый свет. Бессмысленная череда случайностей и смертей. Снова и снова. Смерть за смертью... Катим свой камень, пока тот не упадет обратно, так и не достигнув цели. Поколение за поколением. Ничего не меняется. И не изменится никогда…

30 Июля

– Демоны тихо дремлют в ночи…

– …Что?

– Ничего, я напеваю себе под нос…

– Что напеваете?

– Сегодня я хочу побольше рассказать про Амалию.

– Как пожелаете. Видимо, она тоже важный винтик.

– Самый важный. Для меня.

…

«Но сначала пару слов о том, как у нас обстояли дела.

На следующий день пришел констебль Сэм Дерман и его напарник, кажется, его звали… Альфред. Альфред Робинс или Робертс. Как-то так. Они хотели побеседовать нами обоими. Должен признать, Хрен Хренус вел себя достойно, что контрастировало с его недавним поведением. Он выражал бабушке сочувствие, при этом в глазах читалась тоска, и в целом был вежлив и обходителен. Даже со мной. Я рассказал ту же версию, что и Тимми. Мы вдвоем хотели навестить моих родителей, а как пришли… обнаружили вскопанную землю. Я сразу побежал за бабушкой, а друга отправил домой. Дерман решил, что мы, вероятно, спугнули того, кто прятал тело (он так и сказал: «тело», – представляете?), хотя позже их специалисты выяснят, что «тело» провело в земле около двух недель, не меньше. Он повторял, как нам с другом повезло, что убийца убежал и не тронул нас. «Все могло закончиться иначе», – говорил он. Его напарник помалкивал и наблюдал за мной. Я стал вызывающе смотреть ему прямо в глаза, надеясь смутить, но это не помогло. В итоге я первым опустил взгляд. Не стоит даже начинать играть в эту игру, если не уверен, что продержишься достаточно долго.

В общем, полиция активно взялась за поиски убийцы, обследовала окружную территорию в радиусе, наверно, миль ста. Полицейские были повсюду. Иногда к нам наведывались журналисты, но мы старались их игнорировать. А бабушка постоянно плакала. Мне было так жаль ее, несмотря на то, что свой запас слез тоже был на исходе. При этом она продолжала трудиться по дому, периодически прося моей помощи. Она называла меня Робин, и я не смел поправлять ее. В конце концов, не так уж это было и важно, и если ей становилось хоть чуточку легче… Она звала меня так и на людях. Сначала они не понимали, о чем она говорит, кто-то, вероятно, думал, что бабуля рехнулась. Прекрасно их понимаю. Когда слышишь что-то вроде: «дел в доме много, но Робин мне тааак помогает…» или «скоро сентябрь, нужно купить для Робин тетрадки и прочую мелочь…», то никак не можешь догадаться, что речь идет о втором, ЖИВОМ ребенке. Со временем они, конечно, все поняли и, видя, что я не против, стали дружно играть в эту игру… Я превращался в Робин.

А дед не проявлял особых эмоций, разве что в барах произносил тост: «За упокой моей внучки!». И окружающие дружно поднимали кружки. Свою долю внимания он тоже получил. А дома мы были сами по себе. Вот тогда и завяли бегонии. Да-да, хотя в предсмертном состоянии были уже давно. Почему-то именно эти дохлые цветы, а не дедовское безразличие, вынудили меня задать бабушке один вопрос.

– Баба, почему ты не выгонишь деда из дома?

Она удивилась и посмотрела на меня так, будто я ляпнул возмутительную глупость.

– Зачем мне его выгонять?

– А зачем он тебе нужен? Какой от него прок?

Она не сразу нашлась с ответом.

– Ну знаешь, мужчина в доме – покой в сердце.

Я не понял, о чем она, похоже, какая-то типичная взрослая чушь, которую говорят, когда нечем ответить.

Что касается Робин, нам все же вернули ее останки. Мы устроили похороны. Собралось много людей, все хотели проститься и послушать речь епископа над ее печальной судьбой. Мне было противно снова так близко находиться с этим человеком, с этим чудовищем, хотелось вцепиться ногтями в его рожу и выцарапать глаза… лишь бы он не порочил имя моей сестры своим гнилым языком. Но ради бабушки пришлось стерпеть и это. Я был до смерти уставший и плакал вместе с ней. Но в отличие от нее меня мучили вопросы: почему убийца похоронил Робин в могиле родителей? Был ли это акт милосердия, чтобы она покоилась вблизи мамы и папы? Или же просто самый надежный способ спрятать тело, который убийца смог придумать? Эти вопросы мучают меня и по сей день.

Ладно. Все-таки я хотел рассказать об Амалии. Точнее, об одном случае с ней.

Август близился к концу, а новостей об убийце не было. Ребят я видел редко, чувствуя, что нужен бабушке, и все глубже уходил в себя. Двадцать седьмого августа мне исполнилось 9 лет, и никто в доме не вспомнил об этом. Поэтому в тот день мне было особенно тоскливо и одиноко. Я сидел у окна и наблюдал, как ветер колышет качели Робин, когда в дверь неожиданно постучали. Я подскочил и помчался открывать. На пороге стояла Амалия. Раньше я не видел, чтобы она ходила одна, ее всегда провожала мама. Амалия изменилась: вместо детских косичек – распущенные прямые волосы, вместо розового платья – ярко-зеленые шорты и майка, а лицо, ранее полное страха и недоверия, теперь выражало спокойствие. Она улыбнулась, и на душе потеплело. К тому времени мы с Амалией стали хорошими друзьями. Должно быть, она считала, что я более зрелый, чем остальные ребята, и тянулась ко мне, а я тянулся к ней. В конце концов она была настоящей красавицей, и я понимал, что другие мальчишки завидуют мне, даже несмотря на то, что еще совсем недавно Амалия считалась одной из чудачек. Но у детей короткая память, и, когда эта девчонка расцвела, как летняя роза, все вдруг позабыли о ее странностях.

Она позвала меня на прогулку, и я не собирался отказываться. Мы сели на велики и помчались наперегонки до лавки дяди Гарфилда. И да, она так и называлась: «Лавка дяди Гарфилда». Вы, наверно, хотите подметить, что у владельца никакой фантазии, но ведь старикам она и не нужна. Амалия приехала первой, назвав себя самой крутой пираткой северного побережья. Я мог без особых стараний обогнать ее, но боялся, что она упадет и ушибется, хотя и проигрывать мне тоже не понравилось. В лавке она купила две сдобные пышные булочки с изюмом и маленькую коробку смородинного сока. Дядя Гарфилд добродушно подмигнул ей, когда давал сдачу, и Амалия отдернула руку. Мелочь рассыпалась по полу, я сразу же опустился, чтобы ее собрать. Подруга не стала мне помогать, а просто выбежала на улицу. Я был удивлен таким поведением, но слова ей не сказал, лишь молча отдал деньги. Она казалась раздраженной.

– Козел!

– Я? – неуверенно спросил я.

– Нет, этот…

– Да он же пошутил, – заступался я за старика.

– Ничего ты не понимаешь, Бобби.

Амалия очень любила поумничать и всегда заканчивала разговор этой фразой.

– А куда мы едем? – недоумевал я.

Амалия уже спешила оторваться от меня.

– Увидишь! Не отставай! – крикнула она, и я помчался за ней.

Мы летели, словно две пули – быстро, синхронно – на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Волосы Амалии развевались на ветру, как колоски пшеницы. Мне так хотелось доказать ей, что я такой же смелый и независимый, что я знаю больше остальных и мне доступна некая тайна, которую она так бережет. Она привела меня к озеру, тому самому, где нашли Кристи много миллионов лет назад... Мы бросили велосипеды и сели почти у самой воды. Я погрузился в тишину, только стрекотание сверчков и одинокой сороки нарушали покой дикой природы. Такой ли уж дикой? Ну… после инцидента с Кристи здесь никого не бывает. Амалия разулась и погрузила ножки в воду. После того как мы перекусили булочками, она спросила:

– Ты о чем-нибудь мечтаешь?

Я задумался. На протяжении долгого времени моим единственным желанием было повернуть время вспять, чтобы я смог защитить Робин… сделать так, чтобы она вообще не исчезала… или хотя бы вернулась домой. Но Амалия спрашивала не об этом. Я чувствовал это, она хочет услышать что-то личное, связанное лишь со мной. Но я ничего не знал о себе. У меня не было мечты, я не хотел вырастать и кем-то становиться, видеть, как меняется мир. В сущности, все что я знал о мире: здесь царит жестокость… и несправедливость. А сам я был пустой оболочкой несуществующей души… Понимаете? Не думаю! Я был никем и им остался... Впрочем, одна мечта все же у меня была. Мне хотелось, чтобы лето не заканчивалось. Никогда. Так глупо! Но входить в суету жизни, где нет Робин… одна мысль об этом – пытка. Но Амалии я не мог поведать всю глубину своих мучений.

– Не знаю… А ты?

Она легла на траву и направила взгляд к небу. Любопытная сорока поглядывала в ее сторону.

– Когда папа ушел от нас, он забрал все мамины драгоценности. Ну как забрал… украл. Это мне мама рассказала, разумеется. Сама я была совсем крохой. Еще младше Мишель, даже младше, чем Джо… – Джо это один из ее младших единоутробных братьев. Амалия не любила с ними возиться: они вечно пускали слюни и ели козявки, а еще частенько закатывали истерики. Амалии больше нравилось заботиться о Кристи и Мишель, с которыми у нее было много общего. В отличие от мелких соплежуев.

– Так вот, мама всегда говорит мне, что уход отца – это самое большое счастье, потому что он был негодяем и плутом. Что бы это ни значило. И никаких драгоценностей ей было не жалко, кроме одной единственной вещи… У мамы было ожерелье из жемчуга, оно досталось от бабушки, а бабушка умерла молодой. И мама не носила это ожерелье, берегла его, так как очень любила бабушку. Понимаешь, о чем я?

– Конечно, – соврал я.

– У тебя тоже есть такая вещь, которую ты прячешь от остальных?

– Эээ… нет.

– Ну, может, когда-нибудь будет, и ты поймешь. И вот папа украл ожерелье и сдал его в ломбард где-то в Лондоне. Мама очень долго плакала. Оооочень. Так долго, что выплакала весь запас слез на жизнь…

– Так не бывает! – запротестовал я.

– Бывает. Со мной случилось то же самое. Теперь я не могу заплакать, даже если захочу. А ты можешь?

– Что за глупости!? Парни не плачут! Только девчонки.

– А я видела, как папа Кристи плакал, когда она потерялась. Или он не парень по-твоему?

Все эта Амалия знает! Вот зазнайка!

– И я мечтаю… угадай о чем! Ни за что не угадаешь! Спорим?

– Ты хочешь вернуть ожерелье, – не раздумывая ответил я, гордый собой. – Проще простого.

– Когда я вырасту и у меня появятся деньги, то сразу поеду в Лондон, отыщу тот самый ломбард и выкуплю это ожерелье. Только представь удивление мамочки: я войду в дом в шикарном синем платье, а на шее у меня будет жемчуг бабушки, тогда я вручу его маме и мы вместе заплачем… – она закинула ногу на ногу и недовольно сощурилась от солнца, выглянувшего из-за облака.

На меня снизошло озарение, я резко повернулся в сторону Амалии.

– Дело не в ожерелье, – чуть ли не вскрикнул я, – ты хочешь вернуть маме слезы!

Она посмотрела мне в глаза и, вероятно, наконец увидела такую же искалеченную одинокую душу.

– Почему ты грустишь? – спросила она с жалостью и села напротив меня.

Странно, что я сам этого не заметил, но мне действительно стало очень тоскливо. И я выдал ей все.

– У меня сегодня день рождения. Никто об этом не вспомнил и никто меня не поздравил. Бабушка совсем меня не замечает…

Она провела листиком по моей руке. Рука покрылась мурашками, я покраснел.

– А… – ответила она. – Вот в чем дело…

Мы немного посидели молча. Я сдерживал ком в горле, чтобы не расплакаться.

– Тебе исполнилось 9? – спросила Амалия.

– Ага.

– Теперь ты, как я. Будешь понимать гораздо больше…

– Ага.

– Вот как ты понял про ожерелье и про маму…

– Может, я просто умный?

– Нееее, дело не в этом… Бобби?

– Чего?

– Закрой глаза.

– Зачем это?

– Это сюрприз. Давай же. Не бойся.

– Я и не боюсь.

Я дико разволновался от такой просьбы, однако послушно закрыл глаза. Темнота вызвала еще большее беспокойство. Сейчас мне прилетит кулаком по носу…

– С днем рождения, Бобби, – услышал я ласковый голос, а затем ощутил прикосновение нежных губ к своим…

Это мгновение должно было окрылить меня, подарить счастье и свободу, разве не так действует первый поцелуй на человека? Впрочем, откуда мне знать? Но вместо этого я почувствовал… нечто иное. Со мной уже случалось подобное, хоть я и не осознавал. В первые дни исчезновения Робин, когда я вместе с ней ощущал боль и мучения… И сны, где лежал в могиле родителей и страдал от холода и червей, пожирающих меня… Но с Амалией я почувствовал четко и ясно все, что сокрыто внутри: всю ее боль, злость, ненависть, страх, обиду, разочарование, жестокость, жажду справедливости – смесь этих чувств обрушилась на меня градом, и это было гораздо хуже, чем удар в морду…

БА-БАХ! Вот я на земле. Да, я отпрянул и повалился наземь, стоило ей прикоснуться ко мне. Голова закружилась… я не мог справиться с такой ядерной смесью чувств, что кипела в ней! Мир перед глазами расплывался, сознание затуманилось…

– Что с тобой, Бобби? Не понравилось? – печально спросила она.

Взять себя в руки. Дышать. Вдох. Выдох.

Миру снова возвращались краски.

– Я… извини, просто перенервничал.

Я видел, что произошло с ней, и знал, как сильно она страдает. До сих пор.

– Ну… ты застала меня врасплох, а я… извини. Я все испортил.

Поняв, что дело не в ней, Амалия успокоилась.

– Это твой первый поцелуй, да? – сказала она с легкой издевкой. – Ничего, я тебя еще научу.

Мы посмеялись, и паника стала отступать. Где-то за спиной раздался вой сирены. Амалия отмахнулась, вроде как, не наше дело. Некоторое время мы разговаривали. Я отряхнулся от пережитого наваждения, еще не зная, что отныне дар этот – или проклятие – навсегда останется со мной.

С озера мы ушли задолго до заката и неспеша поехали домой. Около церкви нас остановил констебль Хрен Хренус. Он выглядел обеспокоенным. Я понял, что мне за что-то влетит…

– Мальчик, стой, – строго сказал он, – где ты был? Проводи девочку домой и… послушай, сынок… Робби, кажется?

– Да, сэр, – его переживания передались и мне.

Около церкви собрался народ, они перешёптывались и как-то странно на меня поглядывали. Несколько женщин плакали.

– Что же будет с мальчиком… – слышались голоса.

– …дети без отца! Разве так можно!

– Бедная Линда…

– Сынок, прекрасные новости! – воодушевленно сказал полицейский. – Убийцу твоей сестры поймали.

Амалия ахнула. Я не произнес ни слова. Что несет этот придурок?!

– Иди к бабушке, поддержи ее, – приказал он.

– Вы… вы поймали Черного Шака? – смог выдавить я.

Он пренебрежительно отмахнулся.

– Не мели чушь, быстро дуй домой! – развернулся и ушел.

Жители смотрели на меня, как на пугало. А я… ничего не чувствовал. Оцепенел. внутри все заледенело. От меня словно ждали какой-то реакции, а я не был способен дать ее.

И тогда я заметил Тимми, идущего по дороге в нашу сторону, он держал за руку сестру. Линда шла сильно впереди, позабыв детей, она плакала – нет, выла, истерически кричала, разинув объятия для первого, кто кинется ее утешить…»

…

– Значит, эта девочка ваша первая любовь? И правда важный винтик.

– Любовь! Что я мог знать о любви в том возрасте? Амалия значила для меня нечто большее: она была моим близким другом… была нужна мне.

– Она считала также?

– Вероятно, она считала себя моей возлюбленной. Но мальчишки не любят это слово. Мы были похожи. Она мечтала вернуть маме слезы, а я – голос сестре. И ни она, ни я не смогли исполнить желаемое… так, как нам бы того хотелось. А как жаль!

– А как дальше складывались ваши взаимоотношения с Тимми?

– Мы не разругались и не стали избегать друг друга, если вы об этом. Нет такой силы, которая смогла бы разделить нас.

…

– Это корабль! – визгнула Мишель.

Мы запрыгнули в корабль, он тут же накренился на бок, но не развалился. Хороший знак. Тимми сразу же провозгласил себя капитаном.

– Поднять паруса! – приказал он.

Кристи схватила конец наволочки и потрясла его. На солнце ее волосы отливали медью.

– Что дальше? – поинтересовалась Мишель.

– Как что? В путь! К новым приключениям! – Тимми подскочил, и корабль затрясло.

– Нужно назвать судно, – предложил я, – может, Черная Вдова?

Девочки скривили рожицы.

– Неееет, – хором ответили они, – что за дурацкое название?

– Ну… в честь опасного ядовитого и суперсмертельного паука! – я пытался воодушевить их. – У пиратов и название должно быть пиратское. А вы что предлагаете? Розовая фея? – я усмехнулся.

– Хм… – задумался Тимми. – О, я знаю! Это гениально! Вы готовы?

Мы нетерпеливо закивали.

– Месть Королевы! – друг явно ждал оваций, но их не последовало.

– Может, лучше Черный Призрак? – вмешался я.

– А если: Черная Месть Королевы, а?

– Фламинго! – рассмеялась Кристи.

– Что за хрень?! Фламинго розовый. Ой, что с этих девчонок взять… – возмущался я.

– Черный Фламинго…?

– Мишель, а ты что молчишь? – обратился к сестре Тимми. – Как ты хочешь назвать?

Она задумалась, затем, слегка смутившись, предложила:

– Робин?

Тимми немного разозлился, но ничего ей не сказал, затем посмотрел на мою реакцию.

– Что скажешь? Наверно, ей будет приятно, когда она вернется.

Я промолчал.

– Черная Робин? – серьезным тоном спросила Кристи. Мы одновременно засмеялись, исподтишка поглядывая друг на друга, будто нарушаем какие-то правила.

– Это твоя шутка дня, Кристи… Ладно, пусть будет Робин, – заключил Тимми. – Впрочем… Робин Гуд. Двойное название. О как!

– Нельзя называть пиратский корабль Робин Гуд, что за ерунда?! – возмутилась Кристи.

– Почему это?

– Всем известно, – поучала она, – что Робин Гуд обкрадывал богатых и отдавал все бедным! А пираты – просто грабители!

– Вы только послушайте ее: «Просто грабиииители!», – Тимми изобразил девчачий тон, – «Пираты – это прооосто грабииители!». Мы-то хорошие пираты! Будем забирать сокровища у богатых и отдавать их бедным. Ну, ты довольна?

– Правда? Здорово!

– Ага. И начнем с себя. Потому что мы – бедные!

Я расхохотался, Мишель последовала моему примеру. До чего ж хитер засранец!

– А как насчет новых прозвищ? Я бы хотел быть… хм… – продолжил он.

Далее мы обсуждали, какие имена кому больше подходят. Среди них были Черная Борода, Силач Джо, Розовый Фламинго, Канарейка и другие.

Вечером я помогал бабушке на кухне. Она пекла пирожки и учила меня, как правильно их упаковывать. Услышав шум во дворе, Мэри глянула в окно и с ужасом выбежала из дома. Я посмотрел в то же окно: Байрон перебрался через забор, запрыгнул в куриную поилку, расплескал воду, затем стал носиться за курами и бодать их рогами. На скотном дворе стоял шум, как в школе во время перемены.

– Ох, Байрон… какой же ты козел, – сказал я вслух и засмеялся.

Сразу после ужина я ушел наверх в комнату, чтобы побыть одному. На кровати Робин сидел серый кот. Раньше он бегал от сестры, а теперь много времени проводил на ее постели или засыпал в шкафу, зарывшись в ее вещи. Но я его не виню, знаете, дети, они ведь такие… громкие и неосторожные. То за хвост дернут, то лапу отдавят. Я сел рядом и стал гладить Блинчика по нежной шерсти. На минуту мне захотелось поверить, что душа Робин переселилась в тело этой несчастной кошки. Я оглянулся, убедился, что никто за нами не следит.

– Я хочу дорассказать тебе сказку, Робин. – начал я беседу с Блинчиком, продолжая его гладить.

«Девочка потеряла голос и больше не могла говорить с братом и рассказать ему, чего хочет и чего боится. Тогда он отправился искать злого дракона. Путь его был долгим и нелегким: ему приходилось идти сквозь дремучие леса, где деревья пытались сбить его с тропы, чтобы мальчик заблудился; плыть через океан, очень и очень холодный, такой холодный, что там плавали кусочки льда; сражаться со львами и тиграми, они кусали мальчика до крови, но боли он не чувствовал, потому что все сердце было занято болью за сестру. И вот спустя много–много времени и испытаний мальчик наконец нашел дракона.

Он остановился у гигантского водопада, чтобы отдохнуть и попить воды, но услышал какой-то странный звук. Пошел на него, прошел сквозь водопад и попал в пещеру, в которой кто-то плакал. Мальчик поднял факел и увидел злого дракона, тот забился в угол и всхлипывал.

«Зачем ты пришел?» – закричал дракон. – «Много лет я прячусь от тебя в этой пещере, много лет я не видел солнца, я голоден, одинок и несчастен, а ты все равно нашел меня».

И понял мальчик, что дракон его боится, боится мести, и страх этот сделал дракона жалким и трусливым. Но и сам мальчик стал другим. Он стал сильнее, смелее и… злее. Он мог бы пощадить дракона, но зло, что зарождалось внутри него, требовало мести. Тогда мальчик придумал хитрый план.

«Расколдуй мою сестру, тогда я не стану убивать тебя», – пообещал мальчик.

«Отрежь кусок от моего хвоста и закопай под землю. Пусть твоя сестра проведет ночь на этой земле, где похоронен мой хвост. На утро проклятие будет снято», – пообещал дракон.

Мальчик поверил ему, но хотел наказать дракона за все беды и всю ту боль, что ему пришлось испытать. Когда дракон повернулся спиной, мальчик подошел к хвосту и отрезал от него кусок, а затем взобрался к дракону на спину и отрубил ему голову. Голова дракона упала, и из нее вышло предсмертное пламя. Дракон был убит, а мальчик доволен.

Обратный путь был таким же долгим, но преодолевать его было гораздо легче. Мальчик вернулся домой и обнаружил сестру спящей в своей постели. Она открыла глаза, улыбнулась и сказала: «Привет, братец! Я так соскучилась по тебе!». Мальчик крепко ее обнял и заплакал.

Я говорил, что у этой сказки хороший конец, Робин… хороший для девочки. Она вернула себе голос и жила очень счастливо. А вот мальчик… он изменился, узнал себя с другой стороны, и эта сторона ему не понравилась. И жизнь его уже никогда не была прежней…»

Я все еще гладил Блинчика, а когда закончил сказку, понял, что плачу. Капли слез падали на кошачью шерсть, и спинка животного слегка вздрагивала. Блинчик урчал под моими ласками, а грусть моя для него оставалась загадкой. Тем не менее я почувствовал себя лучше, поцеловал кота и лег в кровать.

– Спокойной ночи, Робин, – сказал я вслух, как и всегда перед сном, и отвернулся.

В ту ночь мне приснился ужасный сон. Я видел красные глаза Черного Шака. Он посматривал за мной из кустов, пока я бессильно лежал на кладбище между могилами и не мог пошевелиться. Пес угрожающе рычал, готовый броситься в любую минуту.

«Где же эти чертовы спички…!?» – ругался я, но все еще не мог двигаться. В небе раздался гром. Завыл пес. И тут вдруг я сам оказался в могиле, а сверху надо мной стояли люди и лопатами кидали землю. Но я-то живой! И все еще не могу пошевелиться. Бабушка плачет и прощается со мной, кричит: «Робин, ты ушел в лучший мир!». Епископ Рахель читает библию и приговаривает: «Зло выбирает обличие невинного ребенка…». Вот уже земля покрывает меня полностью… мне тяжело дышать. Смерть прячется за спиной, затылок покрывается испариной… Я вдыхаю воздух, и земля забивается в ноздри…

Внезапно что-то касается моей руки, и я хочу кричать от ужаса. Не тронь меня, нет! Но рот не произносит ни звука. Черви покрывают все тело, ползают, кусаются, я ощущаю их острые зубы… Я заперт здесь под землей с кишащими вокруг тварями, совершенно один, и теперь я уже мечтаю о смерти…

– Бобби… – раздается шепот из темноты. Нежный женский голос. Он кажется добрым.

«Кто ты?» – думаю я.

Женщина хватает меня за руку, крепко сжимает.

– Это я, мама. Отныне ты будешь здесь, со мной.

Сначала я радуюсь, что не один, хотя черви все еще вгрызаются в мою плоть.

«Но я не хочу, мамочка… Хочу домой», – говорю я мысленно.

– Нет, Бобби… Домой ты не пойдешь, – ее голос становится холоднее. Склизкие пальцы сильнее сжимают мою руку, впиваются в нее ногтями. Я ощущаю трупный запах. – ТЫ ВЕЧНО БУДЕШЬ ГНИТЬ ЗДЕСЬ!!! – истерически визжит голос, и я безмолвно ору вместе с ним: от боли, от ужаса и невыносимой тоски! Безумие охватило мое сознание, спасая от невыносимого страха, и я мысленно смеялся, как ненормальный, пока чьи-то зубы впивались в шею, высасываю густую кровь…

И тут я смог двигаться и подскочил на кровати! Жадно хватал воздух, желая наполнить изголодавшиеся легкие. Несколько минут я глубоко дышал так, что у меня закружилась голова, но все еще не мог надышаться, затем плюхнулся на подушку. Какой мерзкий кошмар! И такой реальный. Нет более страшного сна, чем тот, где ты беспомощен и заперт в одной коробке с чудовищами… Я до сих пор убежден, запахи, что я вдыхал, боль, что испытывал, и прикосновения мерзких существ – все это было настоящим. Какое-то время я еще ощущал их кожей, уже находясь в своей комнате.

Внезапно мне померещилось какое-то движение в комнате. Неужто я вытащил из сна одного из монстров? Я повернул голову: кровать Робин не пуста. Голова Черного Шака смотрит на меня из тени! Светящиеся красные глаза и острый оскал на черной, как ночь, морде… И никто мне не поможет… «Что ты тут удумал?» – шепчет хриплый собачий голос и надвигается на меня.

Все-таки он добрался до меня! ОН ЗАБЕРЕТ МЕНЯ В АД! НЕТ, Я НЕ ХОЧУ!..

Я набираю полную грудь воздуха и ору что есть мочи:

– ЧЕРТА-С-ДВАААА!!!

Зажмуриваю крепко глаза, готовый к смерти, но… ничего не происходит. Затем вновь открываю глаза. Блинчик испуганно смотрит на меня в боевой позе: шерсть встала дыбом, уши прижаты к голове. Озираюсь по сторонам – никого. Жалею, что напугал бедную зверюгу, и жду, когда придет бабушка. Придумываю, что сказать. «Мне показалось, грабитель лезет в окно… нет, баба, показалось…», «Ой, я упал с постели и ударился головой, вот и закричал». Но бабушка не приходит. Может, я кричал не так громко, а может, ей было все равно.

Блинчик успокаивается и вновь скручивается на кровати Робин. А я вспоминаю свои жуткие сны. Могила родителей. Я уверен, что мне снилась именно она. Там внутри я ощущал их присутствие. И чье-то еще. Долго я сидел так и думал о смерти, о матери, ее гниющем трупе и ощущении страха и одиночества, что испытывал рядом с ней. Вероятно, маме до сих пор одиноко. Она лежит не в силах пошевелиться, лежит и чувствует, как черви ползают по костям… Интересно, ей все еще больно? Блинчик резко открыл глаза и взглянул на меня, как бы говоря: «Да. И она все еще кричит, просто мы не слышим». Я отвернулся от злой кошачьей морды, которая явно не простила меня, и заплакал.

Как же меня тянуло заглянуть в могилу и посмотреть, правда ли это…»

28 Июля

«Вы притихли последние дни... Должно быть, я утомил вас. Мне очень жаль, я искренне стараюсь рассказать историю как надо. Осталось не так много. Теперь я убежден, что вам следует знать правду. В какой-то степени она касается и вас тоже. Каждого из нас.

Мишель отпраздновала шестой день рождения. Мэри помогла Линде испечь слоеный торт с заварным кремом, а мы с Тимми надули шарики. Но празднику не суждено было быть, потому что их отец словил горячку (ту самую, белую), он явился домой в разгар приготовлений и устроил дебош. Сначала разбил посуду и перевернул стол, потом ему привиделось, что Мишель – иностранный шпион-карлик, поэтому с криком «в защиту королевы!» Найджел стал бросаться в нее вилками. Одна из них попала дочери в лоб. К счастью, вилки были не острые, поэтому Мишель отделалась небольшой раной над бровью и, конечно, шоком. Наделав дел и обессилев, Найджел упал лицом в торт и вырубился, и этим поставил точку на празднике. Вечер был полон слез и разочарований.

А на следующий день к нам в гости явилась Кэтрин. Вот уж чего я никак не ожидал, учитывая, что с бабушкой они были не в самых добрых отношениях. А после событий в церкви, которых Мэри, как я думаю, стыдилась, и вовсе не общались. Однако Кэтрин пришла с дочерью, они принесли лимонный пирог. Амалия шла на поправку. Она внимательно следила за всеми глазами, хоть и опускала их в пол, стоило кому-то посмотреть в ответ, но в целом она казалась ярче и живее. На ней было нежно-розовое девчачье платье, на голове две короткие светло-рыжие косички с бантами – стараниями матери Амалия выглядела лет на 6, не больше. Амалия крепко вцепилась в руку мамы и не хотела отпускать. Кэтрин навестила Мэри, чтобы поддержать в нелегкий период, призывала ее не терять надежды, но без всякой церковной бабуйни. Бабушка вроде была не против и впустила гостью. Тогда пришло время разомкнуть руки.

– Дети, а почему бы вам не поиграть в саду? – с воодушевлением сказала Кэтрин, обращаясь ко мне и подмигивая, да так быстро, что я еле уловил. Мы с Амалией засмущались и ничего не ответили.

– Робби, дорогой, ты можешь покатать Амалию на качелях, – предложила бабушка.

Я понял, что здесь мы не нужны, и хочется-не хочется, а придется развлекать гостью, несмотря на неловкость. Я повел Амалию к веранде, напоследок она тревожно взглянула на мать, видимо, им еще не приходилось разлучаться. Губы Кэтрин бесшумно произнесли: «Я люблю тебя». Мне стало грустно. Когда в последний раз мне говорили такие слова? А говорили ли вообще? Я не мог вспомнить.

Я показал своей новой подруге (очевидно, для этой цели ее привели сюда) наш виноград. Она немного впечатлилась.

– Здорово. У нас нет винограда, – так она впервые заговорила со мной. Мне был приятен ее нежный голос, он напоминал птичье пение. Я улыбнулся, и Амалия стыдливо опустила взгляд. Тогда я предложил ей присесть на качели, но она вежливо отказалась. Я не был уверен, выдержат ли качели ее вес, все-таки они предназначались для миниатюрной Робин, с другой стороны, Амалия была низкой и очень хрупкой.

– Ну давай же, я тебя сильно раскачаю, это так классно! – я стал описывать все преимущества качелей, как это здорово – лететь навстречу ветру, падать, а затем снова взлетать. В конце концов, она согласилась.

– Только не сильно, а наоборот… чуть-чуть.

– Как прикажете, капитан, – задорно ответил я.

Я слегка подтолкнул ее и стал потихоньку раскачивать. Сперва она сидела неподвижно, боясь пошевелиться, потом сама начала раскачиваться. Амалия закрыла глаза, несколько волосинок выбились из косичек и стали развеваться на ветру. Готов поклясться, что на ее лице мелькнула легкая улыбка. Любопытно.

– Что ты чувствуешь?

– Свободу, – не раздумывая ответила она. – Давай быстрее.

Я послушался и подтолкнул Амалию еще пару раз. Затем еще и еще. Вдруг я нечаянно задел ее руку своей, Амалия резко отдернула ее и завизжала. Секунду спустя она рухнула с качелей, не сумев удержать равновесие. Я вроде ничего не сделал, но испугался, как бы меня не поругали. Амалия огляделась по сторонам в поисках кого-то, скорее всего, матери, а в глазах стояли слезы, которые она явно сдерживала.

– Амалия, извини, я не хотел сделать больно, – я попробовал помочь ей подняться, но она отпрянула.

– Нет, не трогай! – и поднялась сама. – Все в порядке, я просто упала.

– Правда, я…

– Не переживай. Я почти не ушиблась.

– Пожалуй, хватит качаться. Хочешь, покажу что покруче?

Она была заинтригована. Мы пошли в сторону поля. Амалия не сразу поняла, куда нужно смотреть.

– Что это?

– Ты умеешь хранить тайны? – загадочно спросил я.

– От кого?

– От всех. Но самое главное – от взрослых.

– Не знаю. Я не вру маме.

Она обошла наше строение с другой стороны.

– Похоже на лодку.

– Неплохо. Только не лодка, а корабль!

– Вот как? – кажется, Амалии он не был интересен. Еще бы, она ведь была старше нас всех. Я вдруг понял, как здорово тусоваться с малявками.

– У нас свой клан пиратов, а это наш пиратский корабль. Он называется Робин Гуд, – услышав имя Робин, она грустно посмотрела на меня, – потому что мы отбираем сокровища у богатых и отдаем их бедным.

– И кто же входит в клан? – как бы невзначай спросила она.

– Я – Альбатрос, мой друг Тимми – Беззубый Том и… еще две пиявки.

Я так и видел, как ребята недовольны моими кличками, и засмеялся.

– И как вступить в этот ваш… клан?

– Собственно… ты уже вступила, если хочешь. В него входят все, кто повстречал Черного Шака.

Я поздно опомнился. Упрекнул себя за то, что завел эту опасную тему…

– Что за Черный Шак? – Амалия непонимающе смотрела мне в глаза.

– Да это… Так мы зовем монстра… ну это… который ворует детей… Неужели ты не слышала легенду о Черном Шаке?

– Вот оно что… Нет, не слышала.

– О черной собаке…

– Не надо. Не рассказывай. Мне не интересно, – прервала Амалия. Я рассердился, но заставил себя успокоиться.

– Ну и глупость же вы придумали, – заключила Амалия.

– Почему это? – сказал я слегка пренебрежительно. Да что вообще понимает эта заноза?

– Да неважно. Значит, ты тоже его видел?

– Да. Целых два раза.

И снова я поздно опомнился. Про второй раз я никому так и не рассказал.

– И что ты думаешь? – вот теперь она была заинтересована.

– О чем? О монстре?

– Да.

– Ну… жуткий он, – я не мог поделиться с ней всеми переживаниями и тем ужасом, что внушал в меня Черный Шак. Мне хотелось выглядеть смелым.

– Все гораздо хуже, Бобби, – серьезно сказала она, впервые назвав мое имя. Я ждал, что она продолжит.

– Этот монстр не какая-то там дурацкая собака. Он – настоящее чудовище. Такое, какое ты себе не можешь вообразить.

Мне не нравился ее поучительный тон. Все-таки я видел его два раза, а она только один.

– Да знаю я… девочки мне все рассказали. Мишель и Кристи, мы друзья, – я хотел показать, что знаю больше, чем она думает.

– Не уверена, что они сами понимают… Я много раз видела вашу банду, кстати. Кажется, вам весело вместе, – тоскливо сказала Амалия. Мне стало жаль ее.

– Тогда ты одна из нас. Если захочешь.

– Здорово…

– Давай залезем в корабль?

Мы забрались внутрь, я хотел подать руку, но Амалия не приняла мою помощь. Я покачал корабль, изобразив шторм. Ей понравилось.

Вскоре Кэтрин позвала ее домой.

– И где ты так испачкалась, обезьянка? – ласково сказала Кэтрин.

– Упала, мама.

Мы распрощались, Амалия ничего не рассказала матери про наш клан, и я убедился, что ей можно доверять. Позже, когда бабушка убиралась на кухне, я подошел к ней со спины, и у нас состоялся следующий диалог:

– Баба.

– М? – она не обернулась.

– Скажи, что любишь меня, – потребовал я.

– Что за глупости? – она рассердилась.

– Разве ты не любишь меня?

– Конечно, люблю.

– Тогда почему ты не говоришь?

Она тяжело вздохнула.

– Нельзя слишком часто говорить детям о любви, от этого они вырастают непослушными.

– Но иногда-то можно.

Бабушка не ответила.

– Ну! – вновь затребовал я.

– Что, ну? Робби, хватит клянчить! Иди вымой посуду.

Я решил, вымыть посуду равносильно акту любви, и вымыл. Но слов о любви мне так и не сказали. Вам может это показаться смешным и нелепым, но вот настолько я был одинок.

Я познакомил Амалию с ребятами. Сначала она сильно смущалась, однако вскоре привыкла. Амалия оказалась немного высокомерной, вела себя так, будто знает больше других, словно она одна взрослая, а мы лишь наивные дети. Забавно, что от игр она при этом не отказывалась. Амалия согласилась стать пираткой и прозвала себя Черная Орхидея[1]. И почему только девчонки выбирают себе такие глупые имена? Тимми она не нравилась, за спиной он называл ее занудой, но в лицо общался очень вежливо. Амалия быстро подружилась с девочками, она старалась оберегать их от какой-то невидимой опасности, хотя, в сущности, не такой уж и невидимой.

Днем я был вполне счастлив, несмотря на то, что шел последний месяц лета. А вот ночами… мне все чаще снились кошмары. Могила родителей не оставляла в покое. Я то и дело видел руку мамы, торчащую из земли. Она зазывала меня подойти ближе, но как только я исполнял ее желание… вцеплялась мертвой хваткой и тянула вниз! Я вновь задыхался от влажных комков земли, которые забивались в рот, нос, уши и за одежду. А по утрам меня тянуло на кладбище. Я хотел отыскать могилу и понять, почему меня так тянет туда…

В общем, я решил это сделать. А как известно: если удумал что-то глупое, захвати с собой напарника. Так мы с Тимми сели на велосипеды и поехали. Я не сказал ему куда, просто попросил помочь, но, конечно, друг почти сразу догадался. Деревня маленькая, и мест тут не так много.

– Зачем мы здесь? – спросил он, когда мы подъехали к голому лесу, после пожара деревья заметно поредели.

– А что, ты боишься? – подзадоривал я.

– Я ничего не боюсь.

– Так уж ничего? Но в прошлый раз…

– Я не мог. Я же говорил…

– Ладно, неважно. Но ты мне должен, – Тимми не понравилась эта фраза. Мальчишки не любят слово «должен», и вообще быть в долгу – это настоящее мучение… Видимо, Тимми все еще было стыдно, а я как раз взывал к его совести. Пришло время поступать по-мужски.

– Мне нужна твоя помощь. И не говори, что боишься Черного Шака. Он не объявится, я точно знаю.

– Откуда? – друг недоверчиво отступил назад.

– Знаю и все.

Мы ступили на оголенную землю. Кладбище выглядело ужасно: оградки и цветы сгорели, кое-где еще росла трава, но дуб около могилы священника полностью выгорел, остался лишь почерневший ствол, очевидно, дуб полыхал, как спичка.

– Ну и натворил же ты дел, – озвучил Тимми наши общие мысли, мне вдруг пришла еще одна на ум:

– Ты ведь никому не рассказывал?

– Разумеется, нет! – он посмотрел на меня, как на придурка. – Хотя констебль Хрен Хренус очень настаивал.

В памяти всплыл образ несуразной фигуры полицейского и как от него разило потом.

– Скажи же, он страшный?

– Настоящий урод! – ответил Тимми с пылом.

Мы отыскали могилу родителей. Надгробная плита торчала из земли, чуть накренившись набок. Я смотрел на выгравированную надпись: Роберт Фэйт 1942-1971 – Марианна Фэйт 1948-1971. И все. Безо всяких «любящие муж и жена, прекрасные родители, захоронены в одной могиле» и тому подобное. Кто они? Кем были и что из себя представляли? Эта короткая надпись ничего не говорит о них.

– Ну и что теперь? – спрашивает Тимми.

Я не знаю, что ответить. Смотрю на рыхлую землю, такую же, как во сне, и чувствую, как меня тянет заглянуть глубже. Просто стою и жду, когда появится рука и схватит меня…

– Мне нужна лопата.

Тимми думает, я шучу. Решаю пояснить.

– Смотри, – я показываю пальцем вниз прямо под ноги, – земля рыхлая.

– И что, думаешь, родители вылезли из гроба, как зомби? – недоумевает Тимми, но своя идея ему явно нравится.

– Я хочу проверить. Мы немного вскопаем здесь…

– Ни за что! Я в этом не участвую!

– Тимми… ты мне должен.

– Черта-с-два! – он перешел на крик. – Ты с дуба рухнул?! Мертвых нельзя тревожить! Именно так и появился Черный Шак! Из-за какого-то идиота, решившего вскопать его могилу!

– Не сочиняй. Ничего не случится. Ты поможешь или нет?!

– Да зачем тебе это, Бобби?! Ты чокнутый!

– Я знаю. Но так надо. То есть… мне надо это сделать. Помоги или отвали…

Он вздыхает и засовывает руки в карманы, будто надеясь найти там ответ.

– Ладно.

– Итак, лопата. У тебя дома есть?

– Отец меня убьет…

– Он не узнает. Мы быстро.

Тимми уехал, чтобы выполнить свое задание, а я остался ждать на кладбище, печальный и одинокий, понимая, что никто не спасет, если вдруг монстр захочет напасть. Но все же мне было спокойно. Я следовал какому-то внутреннему порыву, исходившему из глубин сна, где мама говорит мне: ты все делаешь правильно. А вот Тимми не внушал доверия, приходилось гадать, вернется он или нет…»

…

– О, вот вам и нашлось, что сказать.

– Да. Вы правда решили раскопать могилу… потому что вам приснился сон?

– Именно так. Необычный сон.

– Понятно…

– Вас это удивляет? Разве вы не прислушиваетесь к своей интуиции?

– Моя интуиция не вынуждает меня вскапывать могилы.

– Значит, ваша жизнь была лучше моей.

– Это просто сон, Робин.

– Для вас да, а для меня – это был знак. Я знал, что надо это сделать. Не знаю, как еще объяснить... И не надо смотреть на меня, как на безумного!

– По-моему, вы потерялись где-то между явью и фантазиями. Ответьте на вопрос: вы все еще верите, что вашу сестру похитило какое-то существо? В детстве верить в монстров – это нормально, но сейчас…

– Я еще не рассказал до конца. Я же обещал, что вы поймете, если дослушаете. Некоторые вещи не то, чем кажутся на первый взгляд…

– Чтобы решить, слушать дальше или нет, мне важно оценить ваше психическое состояние, поэтому ответьте: вы верите в Черного Шака?

– И нет, и да.

– Я не могу принять такой ответ.

– Эх, прав был дед: заставь женщину говорить, и она не умолкнет вовек...Видите ли, вам придется дослушать меня, если жаждете узнать больше, если хотите понять. А мне почему-то кажется, что вы хотите.

– Может, тогда расскажете о родителях? Вы почти не упоминали о них.

– Они никак не связаны с моей историей.

– Порой, именно отношения с родителями являются ключевыми в таких историях. Поверьте мне. А вы говорите о многих других людях, которые, казалось бы, не имеют значения.

– Все члены истории, этого механизма, взаимосвязаны как винтики. Каждый отыграл свою роль в моей судьбе. А вот родители никак в описываемых событиях не участвовали, поэтому им нет места в рассказе. К тому же я совсем ничего не помню о них.

– Понятно. И что было, когда Тимми вернулся?

– А с чего вы взяли, что он вернулся?

– Он бы не смог подвести вас второй раз.

– Видимо, Тимми считал также. Завтра я расскажу об этом подробнее.

…

[1] Черная Орхидея/Черная Георгина – отсылка к убийству Элизабет Шорт.

– Меня поражает ваш интерес. Вы ведь знаете конец истории.

– Важен не конец, а то что было в середине.

– Позвольте с вами не согласиться. Хотя ход ваших мыслей мне определённо нравится.

– Как вы выбрались из пожара?

– О, это очень интересная история. С нее и начнем…

…

«Не уверен, сколько времени я провел без сознания. Помню только, как мне помогли подняться и оттащили в сторону. Я надышался дымом, поэтому пару раз сблевал кому-то прямо на ботинки. Перед глазами все еще кружили искры огня, но теперь это был просто плод раненого сознания, из которого вдруг вырвался знакомый голос:

– Черт! Чувак! Что за дерьмо?

– Кто здесь? – спросил я чужим голосом.

Оказалось, Тимми не последний засранец на планете. Совесть заела его той ночью, не дала заснуть, поэтому в конце концов он вышел мне на помощь. Он увидел огонь, так что долго искать не пришлось. Я валялся в кустах, как дохлая рыба, совершившая самоубийство, выпрыгнув из аквариума. Друг было решил, что опоздал, и очень обрадовался, когда я откашлялся и даже смог удержаться на ногах.

– Е-мае, я думал, ты труп! – взбудоражено тараторил Тимми. – Но ты справился, черт тебя дери! Сжег все к хренам собачьим! Ууу!

Он весело присвистывал, но мне не было смешно.

– Мы победили! Мы сделали это! Уууу! Гори в аду, Черный Шак!

Я откашлялся.

– Ничего не…кха-кха… не вышло, Тимми. Не получилось, – пытался объяснить я.

– О чем ты? Смотри, как все полыхает.

– Нет. Монстр жив. Я видел. Кха-кха… Это не помогло.

В его глазах мелькнуло легкое разочарование, но все же он мне не поверил. Я не рассказал ему про сестру: не смог. Мне было так стыдно… и так больно. Я подвел ее. Всех подвел.

– Давай, валим отсюда, пока все не сбежались, – рявкнул Тимми и помог мне идти. Пожар уже охватил лес вокруг кладбища, это выглядело опасно. Друг меня спрятал, обработал ожоги, я имею в виду, приложил листья подорожника, и боль показалась мне просто адской, когда сок из листика капнул на рану. К тому времени уже все жители бегали по улицам в панике и таскали ведра с водой. Тимми пробрался в дом (ну как пробрался: никто не обращал на него внимания), достал бинт из аптечки и перевязал мне руки, протер лицо мокрым полотенцем. Он старался как мог, чтобы привести меня в человеческий вид.

– Никто не должен знать, что ты сделал, – серьезно сказал он, и я отметил, что «мы» превратилось в «ты». – Но это не страшно. Настоящий герой должен оставаться в тени… Расскажи мне все, что там было! Ну же!

Я уже немного пришел в себя, но никак не мог перестать плакать от ужаса и боли, что пережил. Я страдал, очень страдал, а Тимми этого не видел, думал, что я напуган.

– Все кончено, Тимми…

– Да, но что…

– Нет. С меня хватит. Все… кха-кха… Это была идиотская затея! Я все испортил… кха-кха… Ты слышишь? С меня хватит! Больше никаких планов, никаких монстров… Пусть этим занимаются взрослые.

Друг, казалось, разочаровался во мне.

– Ты устал, Бобби. А взрослые, они ничего не понимают… ничего не делают.

– Это не игра, Тимми! К черту все… К черту Черного Шака… Рахеля… деда… и тебя, друг. Ты меня кинул. Пошел к черту.

Он засмущался.

– Ну ты чего… я просто… не мог… Мишель…

– К черту Мишель.

– Эй! Не смей так говорить!

– Мне плевать… уже слишком поздно. Мы проиграли.

Тимми помог мне незаметно пробраться в дом и переодеться в пижаму. По улицам разносился сигнал пожарной машины. В другой ситуации мы бы оба выбежали посмотреть на нее, потому что никогда еще не видели настоящую пожарную машину, но не сегодня.

– Слушай, а Робин-то где? – вдруг спросил он, и мое сердце больно сжалось. Ее кровать пустовала, выходит, мне ничего не привиделось. Хотя я и так это знал.

– Ладно, спи. Еще увидимся. Ты молодец! – поддержал он меня напоследок.

Ну и натворил я дел… И как я скажу бабушке, что потерял Робин? Меня выгонят из дома и правильно сделают. Я не достоин даже того, чтобы жить… Откашлявшись как следует, я намертво вырубился, желая позабыть все, что произошло, желая поверить, что ночь была всего лишь дурным сном.

Благо бабушке сообщать ничего не пришлось. Она сама обнаружила, что сестры нет ни в постели, ни вообще в доме, и в принципе нигде. Меня спросили, не видел ли я Робин, но я отрицательно покачал головой, затем оставили в покое, так как слишком уж я был вялый и сонный. Мэри быстро сообразила, что Робин стала еще одной жертвой, и побежала в церковь рассказывать об этом всем, кто ей только попадется на пути. «Дьявол вернулся!» – так заключили жители. И он же побеспокоил души покойников, как заключил Рахель, для которого снова началось раздолье. Вот только пожарные, кому удалось-таки затушить полыхающий лес (в чем им здорово помог начавшийся ливень), с ним не согласились. Чтобы установить факт поджога, вызвали полицию, и так слуги закона наконец попали к нам, с утра они уже кишели вокруг места преступления, как навозные мухи.

Извините за такое сравнение, но нет, мне не стыдно. Мнение мое о ваших друзьях далеко от идеального. Возможно, вскоре вы меня поймете.

Окружающие отнеслись к ним с подозрением и неприятием. «Мы вам не рады», – говорили взгляды наших жителей. Священник подливал масло в огонь, призывая не доверять «друзьям Дьявола». К счастью, не все его послушали. Некто, решивший остаться инкогнито (как я позже узнал, это была Кэтрин), шепнул полицейским, что дите Мэри пропало во время пожара и надо бы его поискать. Да и в целом какие-то странные дела творятся в деревне последние пару месяцев: исчезают и появляются дети, а теперь еще огонь на кладбище. Сначала к ней не отнеслись серьезно. Никаких заявлений об исчезновении хотя бы одного ребенка не поступало, стало быть, это просто странная женщина с ее теориями заговора. А вот пропавшая Робин их заинтересовала. Полицейские стали опрашивали население и их подозрения усилились. Со мной тоже захотели побеседовать.

Констебль Сэм Дерман заявился к нам после обеда, чтобы собрать сведения о Робин. Бабушка не хотела его принимать, думая, что не стоит вмешивать чужаков в дела божьи, но все же впустила. Она отвечала осторожно, чтобы никого не выставить в дурном свете, однако человек этот оказался профессионал, он быстро раскусил бабушку и уже через 5 минут выведал у нее все, что считал нужным. За всеми своими религиозными предрассудками Мэри с простодушием выдала информацию о пропавших детях и церкви, в которой этих детей отмаливали и возвращали. Она была уверена, что Робин будет в порядке, правда ее немного пугало участие полиции, которое могло все испортить.

От старика констеблю не удалось узнать ничего нового, дед был агрессивен и не словоохотлив, но при этом он, конечно, не забыл обвинить меня в дурном влиянии на сестру и выразить сомнение, а не поспособствовал ли я ее исчезновению. И тогда констебль захотел опросить меня. Он вошел в комнату, встал передо мной, как пугало: ростом под два метра, тощий, как щепка, с большими ступнями и ладонями. Вид его вызвал смесь ужаса и восхищения. Он был страшен, но я никогда раньше не видел полицейского. На нем была настоящая полицейская форма, со значком и все такое, с ремнем на талии, который почти дважды огибал его, а еще такая смешная шапочка, что-то между колпаком и армейским шлемом. Суровое лицо не имело растительности, только несколько волосинок на месте бровей. От него несло потом.

– …Меня зовут… У меня к тебе пара вопросов. Уделишь мне минутку? – сказал он на удивление низким голосом, и я понял, что пропустил половину текста.

– Д-да… – неуверенно ответил я констеблю, садясь на кровать. Бабушка поставила ему стул, и он сел напротив. Казалось, его голова где-то под потолком.

– Обращайся ко мне сэр.

– Да, сэр.

– Хорошо. Ты знаешь, что мы тут делаем, сынок? – его тон был строгим и поучительным, будто я заранее в чем-то виноват. Некоторые взрослые имеют привычку разговаривать с детьми в такой манере.

– Ищете Робин.

–…сэр.

– Ищете Робин, сэр.

– Верно. И того, кто устроил пожар. Вероятно, это был один и тот же человек, – я не понимал, зачем он выдает мне так много лишней информации. Он напоминал мне нашего епископа: хитрый, скользкий и также сразу невзлюбил меня.

– Пожар? – недоумевал я.

– Все верно. Ты что-нибудь видел сегодня ночью? Подумай над ответом.

Я сделал вид, что думаю. Подложил руку под подбородок, что было ошибкой, почувствовал острую боль в ладони, но сдержался.

– Какие у тебя раны, сынок. Обжегся? – полицейский сощурился и стал похож на охотника, который смотрит в прицел.

– Да это… порезался просто. Сэр, – сказал я максимально нелепо.

– Конечно… Послушай, Робби…

– Я Бобби.

– Неважно. Ты вроде уже взрослый парень. Умеешь пользоваться спичками, верно? Может, ты, ну не знаю, заигрался в лесу… выронил спичку… испугался. Можешь признаться, никто тебя ругать не будет, ну.

– Да нет же, я порезал ручки.

– …сэр.

– Сэр.

– Мы, кстати, нашли обгорелый рюкзачок на кладбище и коробок спичек. Где твой рюкзак, Бобби? – это была откровенная ложь, так как все сгорело к чертям, остались лишь камни да могильные плиты. Но тогда я не знал, что констебль блефовал. Все они смелые и крутые, когда нужно вести разговор с тем, кто слабее тебя.

Но я не растерялся.

– Да... потерял давным-давно. Сэр.

– Значит, рюкзак ты потерял, а руки порезал, так?

– Да, сэр. Все так.

– Изумительное совпадение. Мадам, когда же он так порезался? – обратился он к бабушке.

– А…да… вчера еще. Помогал на кухне, – удивительно, что она заступилась за меня, нагло соврав полицейскому.

– Вот как, – он был явно разочарован.

– А будут вопросы про Робин? – спросил я с издевкой. Он снова повернулся ко мне.

– Когда ты видел сестру в последний раз? И не забудь в этот раз добавить сэр.

– Вчера вечером, когда мы ложились спать. Сэр.

– Ты не просыпался ночью, а, сынок?

– Нет, я очень крепко спал. Только утром.

Он задал мне еще несколько бессмысленных вопросов, на которые я кое-как ответил, а затем он ушел. И тогда я отдался слезам от горя и жалости к себе. Я думал, бабушка спросит, откуда мои раны, но она благополучно об этом позабыла.

Робин не вернулась в тот день, хотя Мэри ждала. Ждала дома на веранде, ходила на кладбище, гуляла по улице. Она думала, все дело в излишнем внимании, и Дьявол вернет девочку, как только чужаки уедут. Но на следующий день Робин так и не пришла, а внимание сотрудников полиции привлекли и другие случаи исчезновения. Они быстро поняли, что происходит нечто странное. В общем, пожар вдруг стал не основной проблемой. Полиция опрашивала жителей, забирала детей в город на обследование и в целом свое расследование вела очень активно. Родителям это не нравилось, но их мнение не то чтобы кого-то интересовало. Полицейские громко разговаривали по рации и между собой, и в деревне стало довольно суетно и шумно. Люди пропускали проповеди и вынуждены были постоянно ездить давать показания, а Рахель бесился, как черт, но с представителями закона общался сдержанно. С его слов никто и не пропадал, просто непослушные девочки сбегали от родителей, а те приходили к нему за отпущением грехов.

Тогда я не очень понимал, что происходит, но надеялся, что чужаки найдут Робин. А если они смогут найти ее, то, скорее всего, смогут и победить монстра. Вот так на нашу территорию наконец ступил закон, чтобы со всем разобраться.

Насколько мне известно, девочки впадали в истерику, когда медики пытались их осмотреть, а Амалию так вообще пришлось усыпить, и тогда уже истерила ее мать – Кэтрин. Племянница священника Миранда попала в больницу и осталась там надолго. Травмы, нанесенные ее здоровью оказались необратимыми, чего вполне можно было избежать, если бы ее вовремя доставили в госпиталь. Она не могла говорить, только издавала непонятные звуки, не понимала речь, обращенную к ней, не могла самостоятельно ходить в туалет, из-за чего все время была в памперсах, не могла читать, писать, играть, да совсем ничего не могла. Только пускала слюни, глядя куда-то в центр стены. Словно превратилась в слабоумную. Однажды в более сознательном возрасте уже после обучения в колледже я навестил Миранду в доме инвалидов, куда ее в конце концов сплавили, и она была все такой же. Тело без души. Я потрогал ее за руку и ничего не почувствовал – пусто.

Но все это я выяснил позже, а сам целых два дня после происшествия провел практически в отключке, мучаясь между бредом и явью. Я испытывал дикие режущие боли, страдал от невидимых рук, прикасающихся ко мне, пока что-то внутри меня не погибло. Лишь тогда я очнулся…»

…

– Желаете что-то спросить сегодня?

– А вам есть, что добавить?

– Если честно, я все еще истощен и хотел бы отдохнуть.

– Я все же спрошу. Почему вы назвали Миранду телом без души? Вы сказали: я взял ее за руку и ничего не почувствовал.

– Да. Иногда я знаю кое-какие вещи. О людях.

– Это как? Вы не могли бы пояснить, что имеете в виду?

– Просто знаю и все. Больше, чем другие.

– То есть вы особенный?

– Если иначе вы не способны понять, то можете считать так.

…

26 Июля

«…Я очнулся посреди ночи от дурного сна и не мог понять, где нахожусь и сколько прошло времени. Как будто умер и вдруг воскрес. Такое странное ощущение ужаса, смешанное с радостью избавления от кошмара. Я почти ничего не ел это время, потому пошел вниз и выпил целый литр козьего молока. Я хватал все, что видел: ягоды, засохший хлеб и сырые яйца, но мой голод никак не утолялся. Все вокруг казалось новым и чужим, словно я только что прибыл с необитаемого острова. Под конец трапезы я выпил стакан воды, тогда желудок переполнился и меня чуть не вырвало. Однако я ощутил себя обновленным.

В гостиной на диване храпел старик, и сначала я слегка отпрыгнул от него в испуге, но быстро понял, что опасности для меня он больше не представляет. Просто почувствовал это. Он заснул с сигаретой в руках, и пепел падал на ковер с потухшего фильтра. В тот момент дед вызывал у меня только жалость и отвращение. Никакого страха. До рассвета было еще несколько часов, а спать мне больше не хотелось, поэтому я поднялся в комнату, окинул взглядом аккуратно заправленную кровать Робин с подушкой, уложенной в форме треугольника, понял, что скучаю по ней, а затем стал рыться за своей кроватью, где складировал ненужный хлам. Я отыскал какой-то старый комикс, который одолжил у Тимми, очистил от пыли еще влажной рукой, прочитал название на обложке: «Граф Дракула. Кошмар Трансильвании», под надписью бледный человек в костюме джентльмена и черной мантией сверху стоит около кровати и держит в руках женщину без сознания. В голове прозвучал голос Тимми: «Я граф, мать его, Дракула!». Тимми… интересно, как он там?

Я листал комикс до утра, пока не услышал шум на первом этаже. Бабушка уже во всю готовила завтрак, и я спустился, чтобы снова поесть. Ее глаза были красны от слез, она то и дело всхлипывала носом. Может, не так уж ей было плевать на нас. И вот тогда она впервые обратилась ко мне не по имени.

– Баба, хочу кушать, – сказал я без доброго утра.

– Садись, дорогой, только поставь посуду на стол.

Бабушка наложила мне оладушек и налила чай, оладьи щедро полила сверху джемом, как любила сестра. Но не я.

– Приятного аппетита, Робби, – она назвала меня, как тот жуткий констебль, мне стало неприятно.

– Я Бобби.

– Да какая разница? – ответила она с какой-то тоской в голосе.

Но мне была разница, я не хотел, чтобы меня соединяли с кем-то другим. Я хотел быть собой.

В обед снова пришел констебль и забрал бабушку с собой для дачи показаний. Робин не явилась. Дед со мной не разговаривал. Время тянулось очень медленно, секундная стрелка будто замерла на месте. Мир стал для меня другим: тусклым, лишенным былой тайны, все казалось таким скучным и невзрачным. Я пытался посмотреть кино, но его черно-белые кадры вызывали тоску. Прошелся по дому. Блинчик поймал мышь и жадно вгрызался в нее зубами в углу веранды, оставляя под собой лужу темной крови. Я не испугался, только завороженно смотрел, с какой силой и грацией он расправляется с более слабой жертвой. Было в этом что-то величественное… и манящее. Кот заметно отощал. Должно быть, последние дни его забывали кормить. Я налил ему блюдце молока и поставил рядом. Пусть напьется, если мышиной крови будет недостаточно.

Бабушка вернулась к четырем часам и тут же бросилась возиться с животными, хотя они как будто прекрасно справлялись сами. Козы дремали на солнце, куры бегали, как обезумевшие, и одна больная свинка валялась в грязи. Я наблюдал за ней какое-то время, расчесывая ладони до крови. Руки заживали, но все еще адски болели, словно огонь продолжает пылать изнутри.

На следующий день в гости явилась Линда с детьми. Когда раздался звонок, бабушка возбужденно кинулась к двери, ожидая хороших новостей, но ее ждало разочарование. Линда принесла мерзкий пирог с яйцами и капустой. В прошлый раз меня тошнило им всю ночь.

– Мэри, дорогая, ну как ты? – с порога крикнула она, заходя внутрь.

С кухни доносился ее голос.

– Ты же знаешь, надо верить!.. Сколько раз в день ты молишься?.. Я и сама была в таком положении еще недавно!

Брошенные дети стояли напротив меня.

– Ну привет, – холодно поздоровался Тимми. Мишель молчала.

– Ну привет, – также ответил я с вызовом.

– Мэри, будь добра, мне надо в участок… пригляди за детьми, пусть поиграют в вашем саду… Я подумала, мальчику…! Они же друзья, только… Не спускай глаз, чтоб никуда не уходили! Ладно? Да, это по поводу Мишель, ты же знаешь…

Мишель покраснела. Ей не нравилось быть в центре внимания.

– …А как тебе этот вандализм на кладбище, Мэри…? Нужно совсем не иметь души, чтобы сотворить подобное с таким местом…! Бедный наш епископ так страдает! Могила его предка пострадала больше всех! Нет, ну ты… – кажется, епископу она сочувствовала больше, чем бабушке.

Когда мы остались одни во дворе, ребята молчали, никто не хотел начинать разговор первым. В итоге я все равно решился.

– Мишель, в этом году в школу? –

– Ага… – пропищала она.

Снова прошлись в тишине. На листья винограда опустился большой колорадский жук. Мы одновременно отбежали в сторону.

– Мерзость какая! – испугалась Мишель.

Мы с Тимми встретились взглядами.

– Значит, ты больше не злишься? – спросил он.

– На что мне злиться? – удивился я.

– Ну… мы поссорились… ну тогда. Ты так кричал.

– Да? Я не помню, – я и правда не помнил. В моих воспоминаниях все было так туманно. – Я думал, это ты злишься на что-то.

– А, ну и хорошо, – Тимми улыбнулся, в его улыбке появились новые элементы.

– Ого! У тебя зубы встали на место!

– Ага, – гордо заявил он, – да уже давно.

– И говоришь как человек.

Мы беседовали на нейтральные темы, иногда даже посмеивались над шутками друг друга. С такой улыбкой Тимми определенно ждало будущее женского обольстителя.

– Почему мы не играем на той стороне? – спросила Мишель.

– Там животные. Я туда не хожу.

– Почему?

Я не хотел рассказывать истинную причину. У нас есть козел по кличке Байрон (бабушке показалось это имя уместным для козла), и он главный в нашем скотном дворе. Байрон гоняет всех, кто только окажется на пути. Однажды, когда я был совсем маленьким, я пошел за бабулей, а она не заметила. Байрон гнался за мной и бодал своими большими рогами под задницу, пока бабушка пыталась поймать нас обоих. Это навсегда отбило у меня желание иметь дело со скотиной. С людьми это работает примерно так же, кстати.

– Ой, да там скучно. Садись лучше на качели.

Мы усадили Мишель на качели между виноградными лозами. Ее волосы немного отросли, и кончики еще сильнее завились у лица. Однажды ей суждено стать настоящей красавицей. Но тогда я бы не рискнул произнести это вслух: она ведь была такооой малявкой! Прямо как Робин. Перед глазами сразу встал образ сестры, как она весело раскачивается между стеблями. Друг заметил мое грустное выражение лица.

– Она вернется, Бобби. Все возвращаются.

– Ладно, – тоскливо ответил я.

– Надо верить, – вставила Мишель, очевидно повторяя за мамой.

– Не вернется она, – я пнул ногой ветвь винограда, которая отлетела и тут же вернулась на место.

– Откуда ты знаешь? – спросил Тимми.

– Просто знаю.

Я не мог объяснить, откуда во мне такая уверенность, но знание это не требовало доказательств. Тимми не было известно, что в ночь похищения я видел, как Черный Шак уносит сестру. Я хранил эту маленькую тайну, не смея никому ее доверить.

– Может, она сбежит, как Миранда, – предположила Мишель.

– Почему ты думаешь, что она сбежала? – засомневался я.

– Знаю и все.

– Ладно.

– Ладно, – повторила она.

Мы немного помолчали. Мишель больше не качалась. Тимми предложил мне прогуляться с ними и Кристи. Я засомневался, отпустят ли нас одних после последних печальных событий.

– А почему нет? В деревне столько полицейских, что на улице безопасней, чем дома. Все они рыщут, рыщут, наверно, следы… – он прервался. Да, хотел продолжить я, ищут следы Черного Шака, да только не найдут. Он умнее, чем нам казалось.

Вечером Линда наспех поблагодарила Мэри и забрала ребят. Я тем временем прошел в гостиную. Дед снова сидел перед телевизором, курил сигарету прямо в комнате, сидя на диване, второй рукой держал стакан с каким-то крепким алкоголем. Сильно воняло перегаром и немытым телом. Должно быть, труп пахнет и то лучше. Старик вызывал у меня отвращение. Такое сильное, что меня передернуло. Будто сотни гигантских пауков, червей и змей плавно ползут вверх по ногам. Я мог бы сблевать там, но стерпел. Ему было абсолютно плевать на Робин, и вообще на всех, кроме себя. Он заметил, что я смотрю на него.

– Чего ты там пялишься? Не бегай по комнате, – по привычке сказал он.

Я продолжал смотреть с любопытством. Какое же ничтожество. Просто пустое место.

– Ну чего надо, щенок? Мал еще пить, – сказав это, он усмехнулся и отхлебнул глоток из стакана.

Не знаю, откуда во мне взялась смелость, но внезапно я как будто стал другим человеком. Кем-то гораздо более зрелым и мудрым, и конечно же, безрассудным. Но не только в этом смысле… Просто я и правда был кем-то другим в тот момент.

– Тебе стоит убить себя, – спокойно сказал я.

Дед поперхнулся, чуть было не выронил сигарету, пепел с нее осыпался на диван. Он явно был ошарашен.

– Что ты сказал…?

Я подождал, когда он перестанет кашлять.

– Тебе стоит убить себя, старый хрен. Возьми бутылку бурбона и выпей залпом. Затем еще одну и еще. Пей до тех пор, пока печень не откажет и не умертвит такое дешевое дерьмо, как ты. Старое и никому не нужное.

Он приоткрыл рот, челюсть задергалась, рука со стаканом упала в область паха, глаза вылупились и обнажили пожелтевшие белки. Он стал напоминать обезьяну, которая жует банан и дрочит одновременно.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и ушел. На душе полегчало. Старик ничего мне не сказал ни в тот день, ни на следующий, ни в любой другой. Однако и просьбу мою не выполнил. Хотя… пил он не залпом и не за один присест, но все же долго и старательно, по бутылке день за днем, пока цирроз печени окончательно его не прикончил. Как я и пророчил. Уверен, мир ничего не потерял с уходом еще одного вонючего козла.

Шли дни, а сестра все не появлялась. Самое ужасное, что я… стал привыкать. Бабушка все чаще называла меня «Робби», и вскоре я перестал поправлять ее. Надоело. Дед не обращался ко мне напрямую, иногда он говорил как бы в воздух, но чтобы я слышал: «А вот если бы Робин была здесь… она бы такой ерунды не сделала» или «Робин была такой тихой и кроткой… а ты носишься, как петух без головы», а потом обязательно добавлял: «Загубили девчонку!». Все это подпитывало мое чувство вины, а от него я и так никуда не мог деться. Мэри не теряла надежды. Она упорно ходила в церковь и выполняла все поручения священника, молилась по несколько раз на дню и верила, что скоро внучка вернется домой. Все возвращались. Не может быть иначе. Но в этот раз случилось то самое иначе. Какова бы ни была причина, Робин так и не пришла. А наша жизнь продолжалась, и со временем стало все как обычно, за одним исключением: пустая кровать моей сестры.

В начале августа полицейских поубавилось, монстр вроде бы ушел насовсем, а деревня снова стала тихой и мирной. На одной мессе Рахель сообщил, что Дьявол сам выбрал себе жертву, раз уж мы не захотели поделиться с ним кровью грешника, и отныне нас не побеспокоит. Но жители приняли его теорию с большим недоверием и недовольными перешептываниями, поэтому больше Рахель ее не навязывал. Вероятно, он понял, что потерял авторитет. Об этом мне рассказала бабушка, которой такой вывод тоже не пришелся по душе.

В общем, жизнь текла в прежнем русле…»

Я подождал некоторое время, надеясь, что он все же объявится и не оставит меня. Мне не хотелось верить, что Тимми может так поступить. Но он так и не пришел. Никогда в жизни я еще не чувствовал себя таким брошенным и одиноким. Собственно, на что я рассчитывал? В церковь ведь он тоже отправил меня одного… Стыдно признаться, я заплакал. Мне было так тяжело, боль от выпоротой задницы не шла ни в какое сравнение с болью от предательства Тимми. А еще стало очень страшно. Почему я всегда должен сражаться один?

Вдоволь умывшись своими соплями, я резко подскочил, упаковал вещи и поехал. В конце концов, что еще оставалось? Вернуться назад – значит, проиграть. Злой дракон победит. Нет, этого нельзя допустить. Холод продирал до костей, в глазах стояла пелена от слез, а я мчался навстречу ветру, гонимый собственными предрассудками и благородными порывами. Просто Том Сойер в поисках приключений. Уверен, если бы у Тома была сестра, он бы понял, какие тугие цепи сковывали мое сердце.

Кладбище находилось недалеко от деревни, просто небольшое поле, окруженное лесом, в центре – массивный дуб с густой листвой. Под деревом располагалась могила якобы первого епископа юго-восточной Англии – пра-пра-пра…пра-прадеда Рахеля (не знаю сколько «пра», мне все рано, но, по-моему, это брехня). Я был здесь всего однажды, миллионы лет назад, когда хоронили родителей. В этот раз все казалось совсем другим. Поле то же, но будто на другой планете. Вам знакомо это чувство, когда посещаешь давно забытое место спустя много лет и не можешь узнать его, словно вас разделяют сотни тысяч километров. Это не вопрос. Я думаю, что с каждым годом в нас зарождается новый человек, а память остается прежней, и вот они как-то пытаются ужиться друг с другом…

Но не будем отвлекаться. Время не резиновое. Ступая по заросшим мхом тропам, я погружался в проклятое ночное молчание. Большинство могил были заброшены, и скомканная сухая трава обросла вокруг крестов, другие же были покрыты цветами и заботливо обнесены оградкой, чтобы ничья нога по ним не ступала.

«Не топчи бегонии, дорогой», – раздался голос бабушки в моей голове.

Я помнил, где лежат родители, но не хотел беспокоить их. Вы должны понять, для меня они были не более чем образ, который иногда всплывает перед сном. А сон не реальная жизнь. Хоть иногда мне и кажется, что я все еще сплю. Мне было одиноко в этой лесной чаще, но на удивление спокойно. Я дошел до могилы под деревом, украшенной несуразными розовыми, желтыми и красными цветами, они оплетали оградку и большой серый памятник. Я подумал, что этому абсурдному куску камня здесь не место. Достал банку и начал выливать бензин тонкой струйкой от дерева через могилу и дальше. Его было слишком мало на целое кладбище, но я очень старался, чтобы хватило хотя бы на центральную часть. Повсюду раскидал сухие ветки, правда их и так было предостаточно. Я делал все медленно, убив несколько часов на пустые брождения, словно надеялся, что меня остановят или что Тимми явится на помощь. Не может же он пропустить такое приключение! Когда откладывать уже не было причин, я достал спички… и в небе вдруг раздался протяжный гром. Я подскочил, а спички рассыпались по земле.

Проклятие! Опоздал! Сейчас польется дождь и загубит все мои старания! Не иначе как сам Дьявол подговорил силы природы. Как же я был зол на себя! Следом за громом в лесу раздался волчий вой, причем совсем близко. Вот теперь мне стало страшно. Кто бы это ни был, волк или Черный Шак, как оказалось, я не готов к встрече с ним. Я судорожно пытался собрать спички, но они постоянно выпадали из дрожащих пальцев. Снова раздался гром, затем собачий вой – он стал еще ближе. Вот я влип, блин. Надеюсь, Тимми, ты будешь жалеть об этом, очень жалеть. Я повернул голову в сторону звука, и в небе вспыхнула молния, на секунду озарив все вокруг. Всего на секунду…

Я оцепенел. Полнейший ужас овладел мной. В дебрях леса притаился черный пес. Он внимательно и выжидательно наблюдал. Я успел разглядеть его огромные красные глаза и когтями исцарапанную морду, полную злобы и ненависти. Это конец. Я не успею, не успею, не успею… Или все же попытаться? Нужно всего пару секунд, чтобы вспыхнула спичка. Правда я не успею убежать от пожара. Но лучше так, чем…

Еще одна вспышка света. Черный Шак встал в полный рост, таким я его еще не видел. Такой огромный, будто сам Дьявол… Тимми был прав: целый медведь. Он встал на задние лапы и пошел в мою сторону. Весь черный с головы до ног.

Выйди из оцепенения, выйди же, ну… Я не успею… или успею?

Я не смел отвести взгляд, боялся потерять тень, неспешно идущую ко мне, тем не менее заставил себя двигаться, стал отдавать приказы мозгу, но он не хотел слушаться. Тогда я перешел на мат, про себя выкрикивал все слова, что только приходили на ум, большую часть которых, вероятно, я просто выдумал, и потихоньку мозг стал подчиняться.

Руки нащупали спички, коробок. Сейчас. Чирк. Не сработало. Существо приблизилось. Чирк. Не отводи взгляд! Между нами не больше двадцати метров. Времени нет. Чирк. Спички закончились. Нет!

Я посмотрел вниз и стал копаться в земле в поисках других спичек. Пожалуйста, хотя бы одну…! Звук шагов – они ускорились. Пульс громко бьет по ушам. Резкая вспышка молнии и… спичка! Вот она! Сконцентрируйся. Пошел он в жопу! Чирк!

Следующие две вещи произошли одновременно: первая – голос Черного Шака, грубый, низкий, почти рычащий, произнес: «Что ты тут удумал?», и вторая – спичка резко вспыхнула, в мгновение полностью сгорела и обожгла мне руки, облитые бензином. Я вскрикнул то ли от ужаса, то ли от мерзкого голоса над головой, то ли от острой боли, захватившей меня. Руки я одернул, спичку выронил, а сам повалился назад. Пламя загорелось прямо передо мной и побежало дальше в сторону дерева. Я бился о землю, инстинктивно прижимая руки к груди, старался унять невообразимую боль. Монстр меня больше не волновал, боль заполнила собой каждую клеточку тела и мозга. Где-то высоко раздался гром – небо бушевало. Пожар быстро разрастался, и вот я уже не с краю, а посреди него. Рядом никого нет, видимо, черный пес поспешно убежал в лес, только ярко-желтое горячее пламя. Не знаю, каким чудом я не загорелся и не задохнулся, но явно не божьим. Бога в этот момент со мной не было. Я стал ползти на четвереньках, кашляя и вскрикивая от боли в руках. Голова кружилась, все цвета смешивались в один, а я все полз и полз в надежде, что доберусь до конца пожара. Огонь громко скрипел за спиной, словно лопающийся попкорн.

Наверно, прошло сто миллионов лет, не меньше, прежде чем я вновь оказался во тьме и ощутил приятное прикосновение прохлады. Затем я встал на ноги и побежал со всех сил, желая забыть о том, что натворил. Мне не хватало воздуха, перед глазами то и дело темнело, но я смог добраться до тропинки, где стоял велосипед, а затем повалился на землю.

И вот здесь я действительно испытал леденящий ужас... Настоящий кошмар, что никогда более не оставит меня и будет являться почти каждую ночь. В полубессознательном состоянии, лежа среди грязных веток, насекомых, животных экскрементов и бог знает чего еще, я бессильно наблюдал, как непонятно откуда взявшаяся Робин… моя сестра стоит на тропе и обреченно смотрит на меня. Моя Робин, та самая, которую я потерял, была жива и напугана… Не знаю, как она оказалась здесь, почему пошла за мной, может, хотела услышать продолжение сказки. Я даже не уверен, правда ли видел ее или все это был лишь бред больного воображения...! Но в то мгновение, когда мы встретились глазами, из леса выскочил огромный Черный Шак и схватил ее, а я не мог пошевелиться... В мгновение, когда она нуждалась во мне больше всего на свете, я оказался беспомощен. Слабый, бесполезный тюфяк… Чего?

Что еще значит это ваше «вы же не верите, что ее и впрямь забрал Черный Шак»? Раз уж на то пошло, ваше чертово мнение никто не спрашивал! Пустая тупоголовая дура, вы так и не научились смотреть глубже…

Я не смог защитить ее! Я помню, как смотрели маленькие перепуганные глазки, умоляющие меня о спасении, пока существо уносило ее прочь, но я так и не сдвинулся с места. Руки и ноги не слушались, только горло надрывалось от крика, оно одно принадлежало мне. Я весь представлял собой один сплошной комок боли и отчаяния. И тогда тьма окончательно накрыла меня.

Так пропала Робин. Больше я ее не видел. Она не издала ни звука, пока монстр тащил ее в свое логово. Ни одного звука до самого конца.

Знаете, в детстве взрослый мир кажется одной большой сказкой. А взрослея, понимаешь, что сказка закончилась, как только ты вырос. Такой вот парадокс. Думаю, для нас обоих она закончилась в тот самый момент…»

…

– …А теперь уходите. Я не желаю вас видеть ни сегодня, ни завтра. Нет! Не говорите ни слова! Мне нужно время... Я будто снова пережил весь этот кошмар. Он стал частью меня, самой черной и жестокой частью. Моей темной половиной, что живет внутри и уже вряд ли когда-нибудь отпустит. Уходите! Разве вы не видите сумерки за окном? Что вы вообще делаете здесь в такое время?! Идите к своей дочери. Идите и обнимите ее, пока можете. Уходите же! Вы получили свою историю. А я получил по заслугам…

…

Тимми хотел, конечно, напугать меня, но его истории вызвали грусть, а не страх. Понимаете… будто я как-то избегаю своих обязательств. Глупо, наверно. Я дал себе слово, что спасу деревню и разберусь с чудовищем, а что по итогу? Все разрешила мамаша Амалии. Хотя часть меня – мы зовем ее интуиция – знала, что еще ничего не закончилось. Зло впало в спячку, но не исчезло, не покинуло наши места. И оно объявит о себе в самый неподходящий момент... Но Тимми считал свои страшилки не более, чем шуткой. Для него тема Черного Шака была закрыта, именно поэтому он и поднимал ее, так как не боялся. Но не для меня. Внутренний голос кричал, требовал действий, причем героических, и я не мог игнорировать его.

– Что по-твоему надо сделать, чтобы окончательно уничтожить Черного Шака? – спросил я Тимми.

– Ну… не знаю, можно попробовать освятить кладбище, – предположил он. Я был взбешен.

– Э… серьезно? Это твой гениальный план? Накидать распятий и полить святой водичкой? Здорово! Можем еще вызвать Рахеля, чтобы пропердел нужные молитвы!

– Завали! Что ты хотел услышать?

– Ты у нас спец по всяким таким штукам… вот ты мне и скажи!

– Каким?

– Темным и зловещим.

– В легендах ничего не говорится о том, как его убить.

– Класс! Черт, черт и черт! – разъярился я.

Тимми удивила такая реакция.

– Ты чего злишься?

– А ты почему нет?! Или ты уже забыл, что видел его? Что он забрал твою сестру? Почему ты не хочешь отомстить?!

– Потому что все закончилось. Надо просто радоваться. И все.

– Ты упускаешь кое-что, умник. Знаешь, что? Мы видели его, а значит, жить нам осталось очень мало. И тебе, и Робин, и Кристи, и… Мишель. Всем.

Мы некоторое время помолчали. Вскоре Тимми понял, что я все-таки настроен серьезно. Немного поразмыслив, он сказал:

– Ну давай думать… Что нам известно?

– Да ничего. Он черный, он большой, он страшный, – я развел руками и изобразил, что обнимаю большую высокую скалу, – как дерьмо динозавра!

– Ага. Большой, как человек. Или даже медведь. Но откуда он взялся? Может… может, эта душа бывшего заключенного-похитителя детей… он переродился в собаку и продолжает в ее обличие творить зло…

Мне показалось, что это нереально круто… для рассказа. Но не для жизни.

– Вот только рядом нет тюрьмы. Далековато песик убежал, – снисходительно заметил я.

– Хм… а если все же Рахель – оборотень?

Я задумался, но быстро отбросил его идею.

– Он бы убивал или хотя бы кусал жертв.

– Бобби, не надо тебе лезть в это, – вдруг серьезным тоном сказал Тимми. Слова его оказались пророческими. Как жаль, что я его не послушал!

Зато я выдал ему самую глубокую свою мысль за 8 лет жизни.

– Если ты наступил в дерьмо, пути назад нет, ты не можешь сделать вид, что ничего не произошло. Тебе нужно смыть дерьмо с ботинка, пока тот не начал вонять. А мы, Тимми, в дерьме по самые уши, – под конец я так сильно понизил голос, будто говорил из пещеры.

Это была переделанная фраза из какого-то боевика, что мы смотрели накануне у Тимми дома, название я не запомнил. И это произвело на него впечатление. Ты можешь шутить насчет смерти, злых духов и убогих священников, но с тем, что говорят крутые мужики в военной форме с черной краской на лице, – не шутят.

Я продолжил речь в той же манере.

– Я предлагаю вот что: сжечь все к чертям собачьим! Никто не выйдет живым из огня!

– Да! Да!!! – вторил друг. – А если и это не поможет, то заколем его в самое сердце!

– А что, если у него нет сердца? – уже нормальным тоном поинтересовался я.

– Оно у всех есть, просто некоторым проще жить, думая, что его нет, – ответил он.

Я сделал вид, что смекнул, о чем он. Хотя до сих пор не знаю, понял ли мой друг сам, что сказал. Может, он услышал это от кого-то из взрослых. Однако взгляд его был весьма серьезен. Все же Тимми всегда был где-то впереди меня, словно нас разделяли годы, а не месяцы.

Еще какое-то время мы обсуждали, как убить большую черную собаку, и по итогу сошлись на пожаре. Тогда я пошутил про горящую задницу, а Тимми назвал это моей шуткой дня. И так как у нас застряло шило в том самом месте, мы решили пойти следующей ночью на кладбище. Точнее, через одну. С меня были спички, а Тимми взялся обеспечить нас жидкостью для розжига. Он сказал, что достанет парафин или бензин. Слова эти мало что для меня значили, но я доверился ему, как главному умнику.

Вам это, наверно, кажется безумием, ведь спички детям не игрушки – все верно. Вы даже можете сказать «ой, у меня сердечко сжимается, как я представлю двух маленьких деток в лесу с коробком спичек» и будете правы. Кхм-кхм. Извините за такой тон. Что ж, дети есть дети, а именно ими мы были.

В ту ночь я плохо спал. Перед глазами стоял образ злобной дикой собаки. Подойди – укусит. Поэтому сиди-ка ты, дружок, смирно и не вляпывайся в неприятности. Но вы ведь уже поняли, что я не умел ни того ни другого. Моя мятежная душа стремилась куда-то ввысь, желая прикоснуться к необъяснимому. Вы когда-нибудь испытывали чувство жгучего любопытства? Я хочу сказать… непреодолимого. Побродите ночью по тихому, одинокому дому без единой свечи, погрузитесь в страх темноты, позвольте ему завладеть собой, укутайтесь в него, как в одеяло, и тогда… придет оно. Ощущение, что вот-вот вы станете частью великой тайны, поймете суть вещей, откроете новый мир, недоступный для других. Звуки воспринимаются острее, даже звук тишины, темнота становится ярче… И в последний момент всегда что-то случается: загорится лампочка у соседа, кот запрыгнет в раковину и устроит танцы с немытой посудой или голубь за окном станет зазывать партнера к спариванию – неважно. И вот вы снова оказываетесь в нашем мире, а зеленая дверь в стене исчезла[1]. И уже не знаешь, существовала ли она когда-нибудь…

Посреди ночи мне на живот лег Блинчик. Раньше он никогда так не делал, этот кот вообще не любил мое внимание, а теперь свернулся клубочком и замурлыкал. Я осторожно погладил его, боясь спугнуть. В комнату вошел кто-то еще. Я видел большую скрюченную тень, как она наклонялась над постелью Робин. Последовал тяжелый громкий вздох. Тень разозлилась. Я заметил, что кровать Робин пустует, и тени это не понравилось. Убирайся, старый козел. Он ушел. Но где же тогда Робин?

Пришло время наконец разобраться с этим больным союзом. Вооружившись своей старой рогаткой и двумя камешками, я неспешно вышел из комнаты. Действовать тихо, как шпион, как ниндзя. Подкрасться к врагу и уничтожить. Но для начала – найти цель. Где ты?

Я шел по следам старика, блуждающего в ночи, как призрак оперы в поисках красавицы, которую можно похитить. Он стал смелее, медленно пробирался сквозь темные комнаты и старую мебель и скрипучим голосом зазывал:

– Роооообиииннн…. – затем заливался вонючим кашлем, зловоние которого тянулось до меня непрерывным следом. Я зажал нос, чтобы не стошнить прямо здесь.

– Где ты, Рооообин? Кха-кха! Роообин… – несколько шагов вдоль кухни, обошел вокруг стола, посмотрел под него, заглянул во все укрытия, даже в холодильник. Вышел в гостиную.

– Роообин… где ты, мелкая засранка?! – мерзкий злобный голос словно принадлежал темной части его души.

– А ну иди сюда, а то я так тебя отшлепаю, что жопа загорится! Рооообин! – услышав такую речь, я бы ни за что не вылез. Надеюсь, сестра думает также.

Обыскал диван, пространство за телевизором, распахнул шторы, выглянул в окно, осмотрел книжный шкаф, сервант. Пусто.

– Роообин, – громче позвал он. От его голоса мне было не по себе. Меня мутило от страха, а при мысли о том, что я встану на пути старика, накрывал ужас. Рогатка сама собой тянулась к полу.

Дед вышел на веранду, сел на кресло, закурил. Я наблюдал через окно.

– Грязная маленькая сучка, – еле слышно выругался он.

Какие отвратительные, а главное, незаслуженные слова выливались из его старой прокуренной глотки.

– Чертовка… блудница… – сигаретная затяжка, – … все вы мелкие суки… – вдох. – ненавижу… ненавижу…

Я дрожал от гнева и ужаса, но сделать ничего не мог. Я будто примерз к полу. Затем заметил что-то…

Однажды дед собрался построить баню, даже закупился материалом, но так и не начал, ссылаясь на артрит. Прошло 4 года, скрепленные деревянные доски так и стояли в углу веранды, облокотившись друг на друга. И я увидел Робин… совершенно случайно, сквозь небольшие щели между досками. Она была совсем близко к старику, но он пока что не заметил ее. Доски высотой около полутора метра, очевидно ей пришлось встать на стул, чтобы хоть как-то перелезть через них сверху и забраться в узкий зазор между ними и стеной. Не представляю, сколько заноз она собрала, прежде чем смогла спрятаться. Больше всего меня смущало, что выбраться оттуда самостоятельно Робин бы никак не смогла. Материал слишком тяжелый, чтобы маленькая девочка осилила его сдвинуть.

Сердце мое защемило от жалости. Какой запуганной и одинокой она, должно быть, себя чувствовала. Только молчи, пожалуйста, сестренка, молчи… ни звука.

Старик продолжал извергать ругательства. Теперь они относились к политикам и церковным служащим. Я не знал значений этих слов. Затем он снова перешел на оскорбления в адрес Робин.

– Робин, чертова корова! Где ты?! – громко выругался он и закурил вторую сигарету. Дым витал вокруг его седой башки, как вокруг костра с говном.

Мне в голову пришла идея: нужно как-то привлечь его внимание, например, постучать в стекло, а затем убежать в комнату. Но тогда я не смогу проверить купился ли он… или…

Густой сигаретный дым забился в ноздри Робин, по иронии судьбы ветер дул прямо на нее. Пока я решал, как лучше поступить, сестра не выдержала и громко чихнула, да так, что доски на секунду затряслись.

Черт! Дед быстро среагировал. Я постучал в окно, будто дятел, но было уже поздно. Стук его не интересовал. Он выбросил сигарету и стал вглядываться в доски.

– Робин! Дорогая! Девочка моя! Вот ты где, – приторно ласково сказал он, затем стал разгребать к ней путь. Представляю, как учащенно билось маленькое сердечко. Когда он достал ее, сестра вся дрожала то ли от холода, то ли от страха.

– Куда ты забралась, шалунишка? Вся испачкалась.

Он усадил ее на коленки, Робин молчала.

– Сними маечку, она вся грязная, – но она не шевелилась. Старик снял с нее майку.

Я не знал, что их игры зашли так далеко. Будто завороженный, я прилип к окну. Мне был непонятен смысл его действий, но от всего этого веяло чем-то зловещим и омерзительным, так же было, когда я лежал на столе, а надо мной склонялся Рахель с острым лезвием.

Робин замерла в моменте, превратилась в куклу, с которой можно делать все, что вздумается. У куклы нет чувств, ей не больно, не противно, она не живая. Я оцепенел, не мог сдвинуться с места. Моя душа словно покинула тело, оставив только пустого наблюдателя. Тяжело объяснить это состояние… действительно тяжело… но ты исчезаешь, исчезаешь и больше не существуешь. И так вышло, что в тот момент, когда я нужен был своей сестре, я бросил ее одну.

Не смотрите на меня с такой жалостью, жалеть здесь нужно вовсе не меня. Я не страдал. Просто чертовски… до смерти испугался. Тяжело сталкивать с тем, что ты не понимаешь.

Пока моя душа витала где-то высоко, Робин вдруг посмотрела в окно. Кукла ожила буквально на несколько секунд и взглянула прямо в мои растерянные глаза. И я увидел… ничего не увидел. Она была пуста, никаких эмоций: ни страха, ни грусти, ни мольбы о помощи. Возможно, ее душа тоже улетела куда-то далеко, но в отличие от моей она так и не вернулась обратно.

Вы можете посчитать меня сволочью, но… я так ничего и не сделал. Робин не нуждалась в моей помощи, глубоко внутри она уже была мертва. Хотя кого я обманываю! Жалкое оправдание моей трусости. Я сбежал. Испуганный, ошарашенный, я был похож на зомби, восставшего из могилы. Какой из меня герой?

Последнее, что помню, это как я лег в кровать и провалился куда-то глубоко. А на следующее утро проснулся другим. Ночь показалась мне нереальным сном. Цвета приобрели другой оттенок, появились новые запахи, все вокруг изменилось и стало чужим. Я ощущал себя иноземцем, прилетевшим на луче света с планеты Ка-Пэкс[2].

Переполненный виной, я набрался решимости поговорить с бабушкой, но в последний момент почувствовал себя максимально беспомощным. Она выжидающе смотрела, а я не мог произнести ни слова. С чего начать? Как объяснить? Что вообще произошло?

– Баба, дед обижает Робин.

– Что за глупости, дорогой? – не восприняла всерьез бабушка. – Что он сделал?

Я обдумывал каждое слово. Что я все-таки видел? Как сложить это в слова? В моей голове они звучали бессвязно.

– Он не дает ей спать по ночам и… щупает, – речь моя сбивалась, язык не хотел слушаться.

– Щипает? – переспросила она.

– Неа. Обнимает. Слишком близко, – я надеялся, бабушка поймет, о чем я говорю. Ведь это было что-то из взрослого мира, и она явно знала о нем больше. Но Мэри просто отмахнулась.

– Ну и что? Пусть обнимает. Они стали ближе, хорошо, что Робин хотя бы с ним общается.

– Да нет… – не унимался я, стараясь подобрать слова. – Не дает спать… щупает… трогает… ей неприятно.

Мэри стала немного серьезней.

– Она сама сказала тебе, что неприятно?

– Ну… да, – соврал я, почувствовал, что так надо.

– Ой, ладно, давай спросим у нее, – я облегченно вздохнул. Наконец-то меня услышали. Наконец-то стало происходить хоть что-то.

– Да! Спроси, спроси ее! – радостно согласился я.

Но вскоре я был разочарован. Робин не подтвердила мои слова. Она вообще ничего не сказала. Даже не кивнула. И больше никогда не заговорила. Душа ее, как я уже сказал, покинула тело, оставив лишь оболочку. Она впала в немую кому, не реагируя на окружающий мир. Осталась пустая кукла, позволяющая собой управлять.

Бабушке это не понравилось, но разницы с ее вчерашним состоянием она особо не увидела. А вот я забил тревогу. Мэри пошла к старику, объяснить что случилось и задать пару вопросов. И позже я услышал крик:

– ЧТО…ЭТОТ…ЩЕНОК…СКАЗАЛ?!?!?

Я замер. Дыхание остановилось.

– ДА Я…ЗУБЫ…ПОВЫЛАМЫВАЮ!!! – речь прерывалась на кашель.

Мне конец. К счастью, мои зубы старик не тронул, а вот задницу отхлестал ремнем так, что с нее лилась кровь. Я визжал как ненормальный от страха, боли и несправедливости, но бабушка никак не могла утихомирить деда, а помешать ему боялась. И все это происходило на глазах безмолвной Робин, которая не подавала никаких признаков жизни. Впрочем, на сестру в данный момент всем было наплевать.

Когда меня оставили в покое, я уже был без сознания. Последнее, что я услышал:

– Маленький лжец, – мерзкий голос доносился как будто из другого мира.

Так Робин потеряла голос, а я – веру в людей.

Я не пришел на встречу к Тимми, потому что не мог вставать и ходить еще какое-то время. Бабушка сообщила ему, что я болен, а Робин она отвела в церковь. Что там с ней делал епископ Рахель даже знать не хочу, но это не помогло. Боль в жопе (уж простите) сводила меня с ума. Вероятно, как-то так ощущают себя заключенные после первой «брачной ночи»… Вам не нравится мое сравнение? Тогда скажем по-другому, хм… будто мне на жопу насыпали жгучего красного перца с солью, а затем сделали пару легких надрезов.

Короче, Робин исчезала. Она становилась тенью, а тени не отражаются в зеркале. Я дежурил каждую ночь, чтобы она могла спать спокойно, но рано или поздно все равно засыпал, поэтому не знаю, тревожил ли кто-нибудь ее сон. Одним утром в полубессознательном состоянии как раз перед приходом бабушки я заговорил с сестрой.

– Робин, – она лежала с открытыми глазами, никак на меня не реагировала, – прости меня.

Сомневаюсь, что она вообще меня слышала. Если ее мысли еще были здесь, то имели совсем другое направление.

Время шло, и чем дольше я находился с сестрой, тем больше верил, что есть только один способ вернуть ей голос: победить Черного Шака. Для меня он был чем-то вроде злого духа, который селится в других и заставляет их делать ужасные вещи. Я убедил себя в этом, потому что не был знаком с человеческими пороками. Гораздо легче поверить в Черного Шака, орудующего чужими руками. Он же, в моем понимании, похитил голос Робин. Таким образом я нашел крайнего, при том что сам приложил немало усилий, чтобы Робин замолчала.

Все разы, что я пытался заткнуть ее, стыдил за все, что она говорит, все слова сейчас проносятся у меня в голове, как кадры калейдоскопа: «заткнись, Робин, это никому не интересно!», «замолчи, ты всем мешаешь!», «хватит орать, ты совершенно не знаешь, когда нужно заткнуться!», «тебе нужно больше молчать». Не ори, не говори, молчи, не существуй. Сигнал принят.

Не спешите возражать мне. Да, основная вина лежит на другом, но я сделал более, чем достаточно. Я долепил фигурку из глины, отточил острые углы и отправил ее в печь.

В общем, по мере того, как я поправлялся, во мне крепла уверенность, что с Черным Шаком нужно покончить навсегда, чтобы наконец освободиться от его влияния, которое я ощущал постоянно. Мне стало казаться, что все вокруг обретет краски, а девочки исцеляться. Деревня освободится от зла и расцветет, как весенняя сакура. Все наладится. Если я поступлю правильно. Что ж, умом я не отличался, это верно.

Как только я пошел на поправку, сразу связался с Тимми. И под «связался» я имею в виду, дошел до его дома пешком (к велосипеду моя задница еще была не готова). Телефонами мы не пользовались, хотя для всего остального мира они давно были в обиходе. Бабушка и почти все остальные в нашем обществе (за исключением Кэтрин и нескольких жителей) считали это сатанинскими игрушками. Здесь, конечно же, чувствуется влияние Рахеля. Что за мракобесие! Ладно, опустим это.

Я объяснил другу, что монстр добрался и до Робин, лишив ее голоса, и что я волнуюсь, как бы он не забрал ее жизнь. Тимми доложил, что Мишель и Кристи тоже чувствуют себя хуже, и мы оба сошлись на возможном влиянии Черного Шака. Мы решили действовать быстро и следующей же ночью воплотить наш план. Договорились встретиться у дома Тимми около зарослей, где прятались мы с Робин, когда ждали его в первый раз.

– Ты не передумаешь? – спрашивал я.

– Нет, а ты? – отвечал он.

– Ни за что. А точно не струсишь?

– Не струсю! – настаивал Тимми, показательно стукая себя кулаком в грудь.

– Поклянись. Поклянись, или ты брехло, – я пристально смотрел в его глаза. Причин для недоверия не было, однако сомнения уже пустили во мне корни.

– Клянусь!

– Жизнью Мишель!

– Да иди ты! – разозлился он.

– Так и знал, ты брехло! Трусишка-ссыкунишка! – я стал дразнить его и тыкать пальцем в область мошонки. – Отрасти яйца!

– Заткнись! Не приплетай сюда Мишель! Вдруг что-то случится, и я не смогу! Я хочу! Но вдруг не смогу! – оправдывался Тимми.

– Умри, но приди. Я не шучу, Тимми. Как тут победить одному? – мой серьезный тон подействовал.

– Ладно…

– Поклянись.

Мы крепко сцепились мизинцами, но друг не смотрел мне в глаза. Я встревожился.

– Клянусь, – тихо сказал он и постарался вырвать руку. Я ему не позволил и второй рукой разбил наши сцепленные пальцы, дал понять, что контракт подписан и пути назад нет.

– Ты поклялся жизнью Мишель, не вздумай меня кинуть.

– Нет! Миху не трожь! Я просто поклялся! – завопил он.

– Окей, – сдался я, – пусть так. Ты нужен мне, Тимми, не будь ссыклом.

Здесь он наконец взглянул на меня и улыбнулся так очаровательно, как умел только он, и я поверил ему.

Я тщательно подготовился. Даже взял тонкий клинок для мяса похожий на кинжал. Сунул нож между ремнем и джинсами, повертелся перед зеркалом – настоящий самурай. Правда ходить неудобно. Должно быть, самураям тоже было не очень, но они не жаловались. Потом вспомнил, что я все-таки пират, а пиратам не обязательно носить меч за пазухой. В комиксах они всегда держат оружие в руках. Тогда я спрятал его в рюкзак.

Я лежал не смыкая глаз, чтобы нечаянно не заснуть. Груз ответственности давил на мои юные плечи, будто камень, который я наравне с Сизифом вынужден снова и снова вкатывать на высокую гору, так и не достигнув вершины[3]. У каждого из нас свое проклятие. Я убежден, что с этого моего решения: катить свой камень несмотря ни на что – все последующие события были предрешены. Сколько бы я ни прокручивал их в голове… Всякая случайность в итоге ведет к неизбежному, и к сожалению, я стал неотъемлемой частью этой системы.

Ближе к полуночи поднялся ветер, стало прохладно. Я боялся, как бы не пошел дождь и не порушил мои планы. Робин мирно спала в кровати. Я не стал сдерживать порыв и поцеловал ее в щеку, считая что могу, в общем-то, не вернуться. Она приоткрыла глаза, но больше никак не отреагировала. Шепотом я произнес:

– Я верну тебе голос и спасу тебя, – и вышел из комнаты.

Шел на цыпочках, и ни одна половица не скрипнула – не смела мешать мне. Никто не остановил юного путника, идущего на смерть. Будто этого хотела сама судьба. Я осторожно спустился и вышел на улицу. Холодно и пусто, как в склепе. Рюкзак потяжелел и стал оттягивать меня назад. Ну уж нет. Не сдамся. Никогда. Я старался не думать о Черном Шаке и нашей с ним последней (то есть первой) встрече. Мне искренне хотелось верить, что в этот раз все будет по-другому. Вы скажете: «это безумие!» или «полное безрассудство!» идти навстречу тому, кто чуть не убил тебя. Но, понимаете ли, для меня было необходимо посмотреть в глаза страху. Иначе я бы просто не смог жить дальше. Где-то я слышал, что некоторые люди творят судьбу мира, и, возможно, хотел стать одним из них.

Только я собрался в путь, как заметил тень, идущую в мою сторону. На секунду стало страшно, но она казалась маленькой и шла очень медленно. Скорее меня напугало чье-то движение, чем сама тень. Я пригляделся, дал ей время приблизиться.

– Робин, мать твою! – вскипел я от злости и удивления. – Ты как здесь…!? Ты что сюда…!? Ты это… А ну иди домой быстро! Тебе сюда нельзя!

Она растерянно смотрела на меня вполне осознанным взглядом и в этот момент вновь была не куклой, а человеком. На ней не было ничего, кроме нижнего белья, но сестра даже не дрожала.

– Иди домой… пожалуйста. Тебе нельзя со мной, – может, она думала, что я иду гулять, или хотела поиграть, но это было неважно: я не мог позволить ей помешать мне.

– Робин, ты слышишь? Это не шутки, блин! Тебе нельзя идти за мной… Это опасно, ясно тебе? – она молчала. Стояла на небольшом расстоянии, не подходя ближе.

– Развернись и иди домой, – строго приказал я, но она не слушалась. Мои доводы не работали.

– Я не развлекаться еду, черт… Робин, ну же, все будет хорошо. Ложись в кровать. Не мешай мне... А когда я вернусь, все будет кончено. Вот увидишь.

Бесполезно. Взгляд потихоньку возвращался в пустоту.

– Ладно… – я сделал глубокий вдох, – идем.

Взял ее за руку и повел наверх. Ее легкие шаги не вызывали никакого шума в отличие от моих. Я уложил сестру в постель, накрыл одеялом.

– Давай, закрывай глаза, – она не закрыла. – Хочешь сказку? Нет?

Никакого ответа.

«Жила-была девочка, – начал я, – она была очень смелой и веселой. Девочка эта росла в семье пиратов. Ее мать – пиратка, папа – пират и брат-недотепа тоже был пират. Вот так… Однажды она с братом отправилась на поиски клада. Нет, сокровищ. Сокровища на заброшенном корабле. Корабль охранял… злой-презлой дракон. Они тихо ползли к нему, но… но ракушки в их волосах бились друг о друга, как волны моря, и издавали слишком много шума, – Робин закрыла глаза, я стал говорить еще тише. – Дракон услышал шум и понял, что происходит. Он поймал брата и сестру и решил наказать их за плохой поступок.

– Нельзя брать чужое, – сказал он.

– Но эти сокровища не твои! Ты сам захватил их, убив всех на этом корабле! – вскричала маленькая девочка, и злой дракон стал еще злее:

– Ну все, я тебя съем!

Тогда брат достал меч и ударил дракона в голову. Раненый дракон испугался, он собрался бежать, потому что на самом деле был трусом… Улетая, он задел девочку своим хвостом, специально, чтобы наложить на нее проклятие. Таким образом дракон украл ее голос, чтобы хоть как-то отомстить брату и сестре. Теперь у них были сокровища, но оказалось, они им вовсе не нужны. Девочка плакала, а брат поклялся вернуть ей голос, убив злого дракона…»

– У этой сказки хороший конец, Робин. Я расскажу его, когда вернусь. А ты спи.

После этих слов я поднялся и ушел. Подождал немного, проверив, не идет ли сестра за мной, и решил, что она уснула. На всякий случай сел на велосипед, а не пошел пешком, чтобы Робин не смогла меня догнать. Поморщился от боли и отправился в путь. Однако, хорошая сказка вышла, нужно поделиться ею с Тимми. Ох, Тимми… Чувство тревоги не покидало ни на секунду и усиливалось по мере приближения к его дому.

– И вы побеждаете?

– Не знаю, мы поймем это в конце. Вы согласны, что жизнь – это борьба?

– Для меня жизнь – это прогулка. Мы лишь молчаливые наблюдатели. Смотрим, получаем удовольствие, но ничего не трогаем.

– Какая нелепость.

– Каждый имеет право на свое мнение.

– Ну, если вы не прочь услышать продолжение, то…

…

«… я наконец готов рассказать, как пропала моя сестра.

Жизнь моя постепенно стала налаживаться. И хоть бабушка все еще ходила на ежедневную мессу, не пропуская ни одной, меня с собой она более не таскала. Я сочинил целую речь, чтобы мощно противостоять ее напору, но этого не потребовалось. Она хорошо ко мне относилась. Ну, то есть как раньше. Отпустила, короче говоря. Гуляй, внучок, на все четыре стороны. А вот за потоптанные накануне кусты бегоний мне все же досталось, но не слишком сильно.

А Робин тем временем становилась злобной. Не позволяла Мэри целовать себя на ночь, истерически визжала всякий раз, стоило бабушке прикоснуться. Даже случайно.

– Не ребенок, а дьяволенок! – возмущалась Мэри.

Когда она ела вместе с нами, то сидела как-то отдельно, на углу стола. Но самое главное, Робин перестала играть. Бабушка спрашивала, в чем причина, но за нее всегда отвечал дед:

– Правильно, все эти глупости для детей, а наша девочка уже почти взрослая, так, Робин? – он одобрительно хлопал ее по плечу, и сестра сжималась, как сморщенный перец. И вообще, он был единственным, с кем она разговаривала. Но только если он первым к ней обратится.

Несколько раз я пытался наладить контакт, но она полностью меня игнорировала. Подтолкнуть мне соль или придержать дверь было нерешаемой проблемой – Робин упорно делала вид, что меня не существует. Пусть вы меня осудите, но… я сдался. У меня стало все хорошо, появилась свобода, нормальное отношение бабушки, и окружающие не шарахались от меня как от черта, видимо, решили, что перегнули палку, а может, и вовсе мучились чувством вины. Я так осмелел, что в один прекрасный солнечный день открыто пришел к дому друга. Дверь открыла его мать.

– Здравствуйте, Линда! – она сама однажды попросила называть ее так. – Я к Тимми!

Я одарил ее лучезарной улыбкой, делая вид, что не помню, как несколько дней назад она с благоговением ждала, что мне пустят кровь. Под левым глазом Линды сверкал свежий фингал, волосы выбились из пучка.

– Тимми… – она растерялась. – Извини, он играет с Кристи и Мишель.

Линда собиралась закрыть дверь, но я не позволил сделать это, подставив ногу.

– О, ничего страшного, Линда! Я поднимусь к ним, спасибо! – и быстро забежал внутрь. Она не успела ничего сказать.

Наверху я постучал в комнату друга нашим тайным стуком, но никто не ответил. Я быстро сообразил, в чем дело, и проделал то же самое с дверью в комнату Мишель. Кто-то спрыгнул на пол и побежал открывать мне.

– Привет, ребята! – радостно воскликнул я. Я и правда был рад их видеть. Даже девчонок.

– Бобби, круто! Заходи, – затем Тимми добавил шепотом: – Спасибо, что пришел. Мне тут таааак скучно.

Мишель приветливо улыбнулась. Она была бледна и худа, одета в убогое темно-серое платье в пол с круглым воротником. Короткие кудряшки падали на глаза, не желая оставаться за ушами. Рядом сидела Кристи примерно в такой же одежде. Ее ярко-рыжие волосы совершенно не сочетались с серым. Увидев меня, она испугалась. Вероятно, ей успели промыть мозги на мой счет.

– Здорово! – вскрикнул я наигранно весело. – Кристи тоже в клане пиратов!

Это привлекло ее внимание. Тимми быстро сообразил, что я задумал, и подхватил идею.

– Да-да! Один выбыл, другой прибыл. Ты же не против, да, Кристи?

– Ой, наверно, она не понимает, как это круто… – я сделал расстроенное лицо.

– Да ну брось! Ей 7 лет, она не какая-то там малявка и все понимает. Ага? – он обратился к ней.

– Ну… – еле слышно ответила она.

– Смотри: в клан пиратов попадают те, кто встретился с монстром… и выжил! – Тимми воодушевленно взмахнул руками.

– …и не выжил из ума! – шутливо добавил я, но сразу сообразил, как это грубо по отношению к Амалии. Я надеялся, что Кристи пропустит это мимо ушей…

– Монстра нельзя победить, поэтому выжить – уже победа! Бобби давно говорил, что ты должна быть в клане…

Она казалась заинтересованной. Теперь не только Мишель была в теме, но и еще пара мальчишек.

– Я… – неуверенно начала Кристи, – я не уверена, что выжила.

Мишель понимающе кивнула.

– О чем ты? – ласково спросил Тимми.

– Мне кажется, я мертва, – объяснила она и стала поглядывать за нашей реакцией. Мы не придумали ничего лучше, чем тоже кивнуть.

– Тебе хочется кусать людей? – спросил мой друг.

Кристи отшатнулась от него.

– Конечно, нет.

– Если ты умер и стал вампиром, – умничал Тимми, – тебя тянет укусить чью-то шею, чтобы выпить кровь, а если оборотнем, то просто кусать всех подряд, чтобы сделать их такими же. Раз у тебя нет таких желаний, все в порядке.

– Но я совсем ничего не чувствую. Будто мертвая, – она ущипнула себя за руку и повертела головой, как бы говоря: «ничего».

– Да, у меня тоже так было. Но потом ушло, – вмешалась Мишель. – У тебя тоже уйдет.

– Так, Мишель, во-первых, надо говорить: пройдет, а во-вторых, у меня есть идея… – Тимми поднялся и выбежал из комнаты. Не желая оставаться наедине с девочками, я кинулся за ним, но споткнулся о порожек. Сзади раздался легкий смешок. Тимми подбежал к матери со спины и без предупреждения схватил ее за пояс. Она в страхе подпрыгнула и ударила его полотенцем.

– Ай! – возмутился он.

– Ты что, с ума сошел?! Хочешь, чтобы у меня случился инфаркт!? – Линда осторожно отодвинула его от себя, погладив при этом по щеке, словно давая понять, что она-то не Найджел, который любит размахивать кулаками. Я наблюдал за всем этим, выглядывая с лестницы, и не решался подойти ближе.

– Мамочка-мамочка-мамочка! – заголосил Тимми. Он дернул ее за пояс и нечаянно развязал фартук. Линда старалась отодвинуть его подальше от кастрюли с кипящей водой.

– Пожалуйста, пусти нас во двор! Мы хотим покатать девчонок на качелях! Ну пожалуйста! Ты будешь видеть нас в окно! Ну скажи да, ты согласна, ведь да, да?

– Тише, Тимми! Я готовлю! Перестань прыгать!

– Пожалуйста, Мишель это пойдет на пользу и Кристи тоже. Ладно? Спасибо! Мы пошли! – закончив спонтанную речь, он пулей убежал.

– Подожди! – вскричала Линда, – Да стой же! – но за ним не бросилась.

Этот парень знал подход к женщинам. Причем любого возраста. Прошлой весной в начале апреля мы пораньше сбежали с уроков, чтобы собрать каштанов и посадить их вдоль холма, – мы поспорили, чьи семена взрастут быстрее (по итогу не взрос ни один). По пути нам попалась пожилая миссис Даунс, учитель рисования, и только она собралась открыть рот, наверно, узнать, почему мы не в школе, как Тимми затараторил:

– Миссис Даунс, здравствуйте! Какой чудесный день, не правда ли? Вы так прекрасны сегодня! Как ваше здоровье? Вижу, что на высоте! Я так рад за вас! Ладно, до встречи, дорогая Миссис Даунс! – и вот мы уже отдаляемся на своих велосипедах, а учительница, недоумевая, смотрит нам вслед, затем решает, что, видимо, так и надо, и спокойно идет дальше.

Через минуту мы уже были во дворе и усаживали девчонок на качели. Тимми стал раскачивать обеих по очереди. В окно выглядывала озабоченная Линда.

– Ну что, Кристи, ты чувствуешь воздух? – радостно спрашивал Тимми.

– А как это? – недоумевала она.

– Вот так, – он качнул чуть сильнее. – На тебя дует ветер, да?

– Да.

Затем он сорвал ветку сирени, остановил качели и вручил ее Кристи.

– А теперь понюхай, что чувствуешь?

Она послушалась. Сделала глубокий вдох, сморщилась.

– Кисло, – ответила она, и я еле сдержался, чтобы не гоготнуть… по понял, как это неуместно.

– Эм… Что ж, запомни, это запах сирени, – не растерялся друг. – А раз ты чувствуешь воздух и запахи, значит, ты живешь. Мертвые ничего не чувствуют.

И в этот трогательный момент ко мне в голову пришла такая дурацкая мысль…

«Тимми, только не пукай, а то эту вонь и мертвые почуют!».

Вслух я ее, конечно, не озвучил, но мне стало так смешно, что сдержаться было невозможно! Я тихонько прыснул в кулак, делая вид, что чихаю.

«Ты пердушка!» – раздался в голове голос Робин.

Уходи, Робин! Я не хочу о тебе думать.

В общем, Кристи поверила ему – я сразу это понял.

– Тебе придется всему учиться с нуля: как дышать, нюхать, пробовать на вкус – это все равно что заново родиться, – блин, даже я завороженно слушал его. – Но зато это так интересно! Столько всего можно испытать в первый раз!

К тому моменту, когда он закончил говорить, сердце Кристи уже навечно принадлежало ему.

А через какое-то время Линда стала звать детей домой:

– Быстрее, Тимми, ты же знаешь, что будет, если отец вернется раньше!

С тех пор мы стали видеться чаще, а Кристи начала исцеляться. Епископ больше не устраивал проблем, и дети не пропадали. Мы были уверены, что одержали победу и деревня в безопасности. Пару раз я видел Кэтрин, как она прогуливается с дочерью во дворе или до магазина. Если девочку выводят на улицу, то ей становится лучше. По крайней мере, я в это верил. Я улыбался Кэтрин и здоровался с ней, она улыбалась в ответ. Вслух я так и не произнес «спасибо», но почему-то мне кажется, это было вовсе не обязательно. Некоторые люди творят добро просто потому, что по-другому не могут, а не за слова благодарности.

Знаете, что забавно? В колледже у меня был один друг, Джерри, так вот он был маленько помешан на благодарностях. Может, вам знакомы эти типы с мнимой вежливостью, которую они вставляют не к месту? Ох, меня от них тошнит! Джерри мог 4 раза сказать «спасибо» в одном предложении. Я не шучу. Это было что-то вроде такого:

– Ой, спасибо, что захватил зажигалку, Робин, да, и за сигаретку эту тоже спасибо большое, и совсем забыл, спасибо за вчера, ребята, спасибо всем, что пришли, и конечно…

Далее шел бесконечный поток благодарностей. К слову, мы с ним быстро перестали быть друзьями и даже приятелями.

Но вернемся к Кэтрин. Я стал слегка копировать манеру общения Тимми с женщинами, поэтому после Кэтрин я весело добавлял «Привет, Амалия!», обращаясь к ее дочери. Она отвечала только удивленным взглядом.

Прошла еще одна неделя июля, и для меня она была полна смеха, радости и друзей. Чертовски хорошее время, понимаете? На Робин я не обращал никакого внимания, решил, что… А впрочем, мне просто было не до нее. Нас с друзьями стали отпускать гулять по деревне, но только в дневное время и на глазах у местных, поэтому далеко мы не заходили. Иногда на улице нам на пути попадался епископ, он смотрел строго и осуждающе, как и раньше, будто мы в чем-то провинились. Но мы с Тимми смело встречали его таким же взглядом, пока он наконец не отворачивался.

У Тимми появился новый прикол, он называл его «шутка дня».

– Сегодня я называю Мишель – Миха! И только так. Это моя шутка дня! – говорил он.

– Это злоба дня, – недовольно отвечала она, повторяя за матерью. Именно так отпарировала Линда, когда Тимми дал маме прозвище «Мамонт».

Мне достался «Волшебный Боб», а епископу «Священная Задница». Правда так мы говорили только за его спиной.

– Хотел на престол, а сел жопой на кол! – припевал Тимми, когда мы видели Рахеля издалека, и я истерически хохотал, хотя слово «престол» было для меня незнакомо. Стыдно признаться, но я думал, это подставка к столу. Хе–хе.

Если рядом была Линда и слышала оскорбления в адрес святого отца, она резко зверела, хватала полотенце и била Тимми по спине, а затем и меня. Но это все равно того стоило.

Последние счастливые, беззаботные дни плавно подходили к концу, как и самый жаркий месяц лета. Робин видела, что я убегаю каждый день, и завидовала.

– Куда ты ходишь, Бобби? – спросила она как-то, и это были первые слова, обращенные ко мне спустя долгое время.

– К Тимми, Мишель и Кристи, – бесстрастно ответил я и как бы нехотя добавил: – А что, ты тоже хочешь?

– Нет! Ты плохой! – вскричала она.

– Ну плохой, так плохой. Скажешь, если передумаешь. Кстати, Мишель по тебе скучает.

Мои слова ее заинтересовали. Она разрывалась между желанием спросить и молчать в тряпочку.

– Да и Кристи бы хотела с тобой познакомиться… Им как раз не хватает третьей подружки для игры.

– Мишель – моя лучшая подруга! Моя! – неожиданно разозлилась Робин.

– С друзьями надо видеться, чтобы они оставались лучшими. Как я с Тимми. А ты сидишь дома и никуда не ходишь. Мишель придется дружить с Кристи… – мягко объяснил я.

– Мишель – грязная врушка! Мне нельзя с ней дружить!

– Кто тебе сказал?

– Ты сам говорил! – она топнул ножкой.

– Я был неправ, – теперь уже злился я. – Почему ты такая глупая и запоминаешь только плохое?!

– Я с вами не вожусь! Вы плохие! – еще громче прокричала она, и на шум приперся дед.

– Ой, как хочешь. Дура. Тупая, – раздраженно бросил я и отвернулся.

– Правильно, моя девочка. Ты дедова внучка. Нечего шляться с уличными мальчишками, – сказал, как пернул, голос старика звучал, словно скрип железа по стеклу.

– Мерзкий козел, – прошептал я, надеясь, что он не услышит.

– Че ты там мямлишь, щенок? – возмутился старик. – Вот видишь, Робин, никому ты не нужна, кроме меня. Идем есть, девочка моя, – и увел ее за руку.

У меня вызывали дикое отвращение эти его обращения к сестре: «девочка моя», «дедова внучка», «сладкая», «хорошая девочка». Я даже ощущал, как рвотный комок поднимается по горлу. И я прекрасно понимал, что именно старый ублюдок является главной причиной наших с Робин разладов. И пусть я хотел помириться, меня мучила обида за ее предательство. А ведь тяжело прощать того, кто о прощении не просил, согласны?

Я, казалось бы, забыл и о Черном Шаке…»

…

– Простите, Робин. Сегодня мы должны закончить пораньше, у меня есть неотложные дела. Но, пожалуйста, запомните, на чем вы остановились.

– Что ж… я не успел дойти до самого главного. Но раз у вас есть дела поважнее…

– Мне нужно забрать дочь из школы и отвезти на футбольную секцию.

– Какие необычные увлечения у вашей дочери.

– До завтра.

– И что, не зададите ни одного вопроса?

– Завтра мы обсудим все, что захотите.

– Так и быть.

…