В Волгограде есть поселок Мачтозавод.На самом заводе как раз и занимались пропиткой шпал креозотом.Завод давным давно разобрали по кирпичикам,цистерны порезали на металл.В детстве часто гуляли там по заброшкам(эх,до сих пор скучаю)Так вот, точно помню что там было озеро этого креозота,примерно 80х30 метров,часто случались пожары,пламя высотой как пятиэтажка,огромный столб черного дыма.Всем плевать,я уверен что там ничего не поменялось,хотя прошло 20 лет.
Старая шпала у насыпи выглядит как бесплатный брус: чёрная, тяжёлая, почти не гниющая и уже оплаченная железной дорогой. Рука дачника сама тянется — забор, грядка, а то и банька.
Но обычным бревном она давно не считается: внутри сидит каменноугольная пропитка, из-за которой шпала после списания попадает не на свалку, а в отдельный регулируемый мир опасных отходов — с лицензиями, паспортами и спецтранспортом.
Куда же тогда деваются миллионы шпал, которые железная дорога снимает с путей?
Давайте разбираться: зачем дерево накачали химией, какой класс опасности шпале присваивают чиновники — тут вас ждёт сюрприз — и что с ней происходит после «выхода на пенсию».
Бревно, которое сделали почти вечным.
Начнём с главного действующего вещества - креозота.
Креозот — не одно соединение, а сложная маслянистая смесь продуктов переработки каменноугольной смолы: сотни веществ, включая полициклические ароматические углеводороды, фенолы и гетероциклические соединения. В XIX веке инженеры выяснили: если пропитать этой смесью дерево под давлением, грибок и жучки-древоточцы обходят его стороной, как кот — включённый пылесос.
А некоторые из них все же умудряются строить.
Необработанная древесина в пути живёт недолго: влага, грибы и насекомые разбирают её быстрее, чем она успевает окупиться, поэтому современные правила укладку непропитанных деревянных шпал вообще не допускают. Расчётный срок службы пропитанной шпалы — порядка 17–19 лет. Путейцы в интервью, правда, ворчат, что нынешние шпалы рассыпаются раньше — «раньше их дольше отмачивали в креозоте».
Проблема в том, что пропитка не исчезает вместе со списанием. Часть летучих компонентов постепенно уходит в воздух, часть соединений может мигрировать в балласт и прилегающий грунт — скорость зависит от возраста шпалы, температуры и условий площадки. Тот самый «фирменный» запах железной дороги — это летучие компоненты пропитки, добравшиеся до вашего носа. Только нос — плохой дозиметр: интенсивность запаха ничего не говорит о том, сколько в воздухе канцерогенов.
III или IV класс? Бюрократический детектив.
Шпалы классифицируют то как третий, то как четвертый уровень опасных отходов.
У старой деревянной шпалы нет одной вечной цифры опасности, написанной на боку.
В федеральном каталоге отходов есть два близких кода. Общий — «шпалы деревянные, пропитанные антисептическими средствами» — даёт III класс, умеренно опасные отходы.
Специальный — «шпалы, пропитанные масляным антисептиком» — IV класс, малоопасные.
И вот загвоздка: креозот относится именно к масляным антисептикам. Так что конкретный класс партии определяют не по цвету и запаху бруса, а по паспорту отхода — документу, где записаны происхождение и состав.
Меняет ли четвёрка вместо тройки что-то для дачника? Ничего. Оба класса — регулируемые отходы: собирать, возить, обезвреживать и хоронить их могут только организации с лицензией. Класс опасности — это не рейтинг «можно ли строить из этого баню», а инструкция для предприятий: как хранить, кому передавать и сколько платить.
Прекрасная иллюстрация разницы между бытовой и юридической логикой: для глаза все шпалы одинаково чёрные, а для закона это разные отходы с разными кодами — и ни один из них не превращает шпалу обратно в дрова.
Почему строить из шпал плохая идея.
Международное агентство по изучению рака относит каменноугольные креозоты к группе 2A — «вероятно канцерогенные для человека».
Расшифрую: группа 2A означает, что способность вызывать рак считается вероятной при достаточном воздействии, — это оценка убедительности научных данных, а не приговор каждому, кто дотронулся до шпалы. Исторические наблюдения связывают многолетний профессиональный контакт с креозотом с заболеваниями кожи, включая опухоли; вдобавок он раздражает кожу и делает её болезненно чувствительной к солнцу.
Железобетонные шпалы утилизируются максимально просто, а вот с деревянными приходиться повозиться.
Ключевое слово — доза. Случайно коснуться сухой старой шпалы — не то же самое, что годами работать на пропиточном производстве. Но пилить маслянистую древесину без защиты, жить среди неё или регулярно греть её в бане — уже другой сценарий: при нагревании выделение летучих компонентов усиливается.
В Евросоюзе креозотную древесину прямо запрещено применять внутри зданий, на детских площадках, в садовой мебели и там, где возможен частый контакт с кожей. Это не российская норма, но ориентир красноречивый.
Откуда тогда по всей стране шпальные сараи и погреба? Из дефицита. В СССР списанные шпалы нередко расходились как дефицитный стройматериал: промышленные риски креозота специалистам были известны, а вот бытовое повторное использование почти не контролировали и толком не объясняли.
И отдельно — про печку. Жечь шпалу в костре или домашней печи нельзя: при неконтролируемом горении в дым уходят полициклические ароматические углеводороды, сажа и другие токсичные продукты. Промышленная установка отличается от костра не красивым названием, а температурным режимом, дожиганием газов и очисткой выбросов.
Куда шпала уходит с дороги.
Деревянная шпала — уходящая натура: сейчас сеть переводят на железобетон.
В 2000-е годы меняли по 3–4 миллиона деревянных шпал ежегодно, сейчас — менее миллиона.
Такую оценку приводили «Ведомостям» в Минприроды. Точной общероссийской статистики нет: никто не обязан сводить эти объёмы в одну таблицу.
Зато прекрасно видно, что происходит, когда система даёт сбой.
В 2023 году под Альметьевском экологи нашли у железнодорожного тупика три стихийные свалки шпал общим объёмом больше тысячи кубометров. Штабеля отработанных шпал прокуратура находила и в Москве, прямо у Савёловского вокзала. А на Сахалине железнодорожников оштрафовали за попытку укрепить старыми шпалами берег — даже благое намерение не отменяет того, что это отход, а не стройматериал.
Легальных маршрутов у списанной шпалы три.
Первый — термическое обезвреживание: на станции Тагул в Иркутской области с 2013 года работает комплекс, который в 2024-м переработал 59 786 деревянных шпал — 4,19 тысячи тонн, примерно по 70 килограммов на брус.
Второй — теплофикация, когда шпала напоследок ещё и греет: установка на станции Черняховск под Калининградом за 2024 год сожгла в контролируемом режиме 26,7 тысячи старых шпал и заместила ими природный газ в отоплении. Производительность таких установок скромная — порядка 8–10 шпал в час, поэтому одной-двумя точками страну не закрыть.
Третий маршрут — пиролиз, нагрев без свободного доступа кислорода: в лабораторных исследованиях высокотемпературная обработка снижала извлекаемое содержание опасных углеводородов более чем на 98%.
Но токсичные вещества не исчезают по волшебству — они перераспределяются между газом, конденсатом и углём, и за каждой фракцией нужен контроль. Остаётся и четвёртый, самый скучный вариант: размещение на специализированном полигоне, где отход хотя бы изолирован на контролируемой площадке.
С железобетонными шпалами проще, хотя и у них есть свои коды в каталоге отходов. Их дробят, отделяют арматуру, а минеральную часть пускают в дело как вторичный щебень: в 2024 году на трёх установках РЖД так переработали 38 844 шпалы. Партию железобетонных шпал компания выставляла и на электронные торги — как ресурс для переработчиков.
