Я подумал, что именно так выглядело детство моих родителей, которое проходило в совершенно разных местах – альпийской деревушке и городском рабочем квартале. С малого они привыкли разгуливать без взрослых большую часть дня и возвращаться домой, только чтобы поесть и лечь спать. Собственно, насколько я понимаю, точно так же выглядело детство всех моих предков на протяжении тысячелетий. Бывали времена, когда некоторым детям жилось совсем иначе, к примеру когда их заставляли работать на фабриках или делали личными рабами, но на фоне долгой истории человечества это исключительные явления.

Сегодня так не живет никто из знакомых мне детей. За последние 30 лет детство претерпело колоссальные изменения. В 2003 году только 10 % американских детей регулярно выходили на улицу поиграть самостоятельно. Теперь дети обитают преимущественно в четырех стенах, а игры бывают либо под наблюдением взрослых, либо на экране. Радикально изменилось и то, как ребята проводят время в школах. Политики полностью перестроили системы школьного образования США и Великобритании, и теперь учителя вынуждены тратить бóльшую часть времени на натаскивание детей для прохождения тестов. В 27 % американских начальных школ переменки между уроками не предусмотрены в принципе. О свободной игре и свободном познании больше и говорить не приходится.

Эти изменения произошли настолько быстро и все сразу, что затруднительно оценить каким-либо научно обоснованным способом их влияние на способности детей. Было бы некорректно сравнивать внимательность привольно живущих детишек из колумбийской деревни и их сверстников из американского пригорода, сидящих постоянно в заточении. Но, полагаю, некоторые последствия этой трансформации можно описать, если разобрать на составляющие и посмотреть, что говорит наука о влиянии каждой из них.

В частности, это можно сделать, узнав историю моей знакомой, замечательной женщины по имени Линор Скенази. Она – не ученый. Она – общественный деятель. А обратиться к волнующей меня теме ее заставил собственный шокирующий жизненный опыт. Она начала сотрудничать с некоторыми из лучших ученых, исследующих эти вопросы. Совместно с ними она выдвинула ряд практических предложений, направленных на понимание причин ухудшения внимания у детей и способов его восстановления.

* * *

В 1960-х годах пятилетняя Линор выходила из своего дома в предместье Чикаго одна. Ее школа была в 15 минутах ходьбы, и каждый день она проделывала этот путь самостоятельно. Дорогу у школы ей помогал переходить другой ребенок – десятилетний мальчик в ярко-желтом жилете. Его задачей было останавливать машины и проводить младших через мостовую. По окончании учебного дня Линор выходила с территории школы, опять-таки без сопровождения взрослых, и отправлялась гулять по району с подружками или искать четырехлистный клевер на счастье. Возле ее дома детишки часто устраивали стихийные кикбольные матчи, и иногда она к ним присоединялась. Когда Линор было девять, она время от времени садилась на велик и проезжала пару миль до библиотеки, чтобы взять там книгу и почитать, устроившись в спокойном уголке. Иной раз она навещала друзей, чтобы поиграть. С Джоэлом они играли в Бэтмена, а с Бетси в Принцессу и Колдунью. Линор всегда настаивала, что колдуньей будет она. А с наступлением сумерек или когда чувствовала, что проголодалась, девочка отправлялась домой.

Сегодня многим людям эта картина покажется неприемлемой и даже шокирующей. В минувшем десятилетии в США было множество случаев, когда при виде девятилетнего ребенка, гуляющего по улице в одиночку, люди усматривали в этом неисполнение родительских обязанностей и вызывали полицию. А в 1960-х годах это считалось нормой чуть ли не во всех странах мира. Практически все дети примерно так и жили. Если ты ребенок, то ты просто выходишь на улицу, бродишь по своему району, находишь других детей и играешь с ними в какие-нибудь игры. У взрослых было лишь приблизительное представление о местонахождении своих детей. Родителей, которые постоянно держат ребенка в четырех стенах, провожают его в школу и стоят у него над душой во время игр, посчитали бы сумасшедшими.

В 1990-х годах, когда Линор обзавелась собственными детьми, в Нью-Йорке все было уже иначе. Она должна была отвести детей в школу, проследить, чтобы они благополучно зашли внутрь, и забрать их после учебного дня. Никто и никогда не позволял своим детям играть без надзора взрослых. Если присмотреть за детьми было некому, они безвылазно сидели по домам. Однажды Линор с семьей отдыхала в Мексике и поразилась тому, что впервые в жизни сын вставал раньше, чем она сама. Каждое утро он бежал на пляж, где собирались другие ребята, чтобы поиграть с ними во что-то, что они сами придумают. Она никогда прежде не видела своего сына таким радостным: «Я поняла, что за неделю он получил то, что было у меня на протяжении всего детства, – возможность выйти на улицу, встретиться с друзьями и просто поиграть с ними».

Линор решила, что ее девятилетнему сыну Иззи надо дать немного больше свободы и дома в Нью-Йорке. И когда в один прекрасный день сын спросил, может ли она отвезти его куда-нибудь, где он прежде никогда не был, а потом дать ему возможность добраться домой самостоятельно, Линор сочла это прекрасной идеей. Муж помог сыну спланировать маршрут, и солнечным воскресным утром мать отвезла мальчика к универмагу Bloomingdales, где их пути разошлись. При расставании материнское сердце ёкнуло, но час спустя сын появился в дверях их квартиры. Он самостоятельно проехался на метро и автобусе. «Он был так счастлив – я бы сказала, он был просто на седьмом небе от восторга», – вспоминала Линор. Как журналистке ей показалось, что будет правильным написать об этом случае статью. Линор решила, что тогда у других родителей появится уверенность в том, что и они могут поступать аналогичным образом.

А дальше происходило нечто непонятное. Статью Линор встретили в штыки. В теленовостях ее провозглашали «худшей из американских матерей». Ее критиковали на все лады, называя позорно безответственной и убеждая в том, что она подвергла собственного ребенка ужасному риску. Ее приглашали на телевизионные ток-шоу, где ставили в один ряд с родителями похищенных и убитых детей. Каждый ведущий считал своим долгом спросить Линор что-то вроде: «А каково бы вам было, если бы сын так и не вернулся домой?»

Мы разговаривали с Линор у нее дома в нью-йоркском районе Джексон-Хайтс. «Я была в полном шоке», – поделилась она. Она говорила людям, что всего лишь дала сыну то, что все принимали за норму всего пару десятилетий назад. Линор пыталась объяснить, что мы живем в один из самых безопасных периодов в истории человечества. Насильственных преступлений стало гораздо меньше, и сейчас у детей в три раза больше шансов быть убитыми ударом молнии, чем незнакомцем. «А вы готовы заточить своего ребенка, чтобы его не ударило молнией?» – спрашивала она. С точки зрения статистики это было бы вполне разумно. Этот аргумент особенно претил людям. Другие матери говорили ей, что стоит им отвернуться, как они представляют, что их детей похитили. Наслушавшись подобных вещей, Линор поняла: «Это была моя вина. Моя вина была в том, что я не думала таким образом. Я не разглядела самые очевидные вещи и не решила: да бог с ним, не стоит оно того. Сегодня быть хорошей американской матерью – значит думать именно так». Она осознала, что за очень короткий промежуток времени все вокруг поверили, что хорошие матери не спускают глаз со своих детей.

Линор заметила, что когда первые серии «Улицы Сезам» выпустили на DVD, издатели поместили в самом начале просмотра предупреждение – «Данный материал предназначен для просмотра исключительно совершеннолетними и не рекомендован для зрителей младшего возраста». По сюжету пятилетние дети разгуливают по улицам одни, разговаривают с незнакомцами и играют на пустырях. Линор осознала всю глубину перемен: теперь детям даже не дозволено видеть, какой бывает свобода. Ее озадачивала стремительность этого тектонического сдвига: «В жизни детей стали доминировать весьма радикальные и ранее не существовавшие представления. Убеждение, что дети не могут играть на улице, поскольку это опасно, – да ничего подобного не было никогда и нигде в истории. Дети всегда играли вместе, по большей части без присмотра взрослых… И ни с того ни с сего сказать “нет, это слишком опасно” равноценно тому, что теперь все дети должны спать вверх тормашками. Это разворот нормы на 180 градусов».

Именно общение с Линор навело меня на мысль о том, что для понимания последствий этого всеобщего сдвига нужно посмотреть на его составляющие по отдельности, подкрепив это научными данными.

Первое и наиболее очевидное: с каждым годом становится все больше научных доказательств того, что прогулки или любые другие виды физической активности положительно сказываются на способности сосредотачиваться. Профессор Джоэл Нигг доходчиво резюмировал имеющиеся данные: «Что касается детского мозга, то аэробные нагрузки способствуют формированию новых нейронных связей, развитию фронтальной коры и образованию химических веществ, поддерживающих эмоциональную саморегуляцию и высшие психические функции». Физическая активность вызывает изменения, которые «заставляют мозг расти быстрее и становиться более работоспособным». Факты однозначно свидетельствуют: если сдерживать естественные порывы детей побегать и попрыгать, то пострадают их внимание и умственные способности в целом."

Утраченный фокус. Йоханн Хари

Б) государству пора финансово участвовать в воспитании детей.

Как? Либо прямо, выплачивая женщине среднюю зп по региону - это же работа (см. Пункт А). Либо косвенно - жилье и транспорт, т.е. трешка минимум и минивен. И не через всякие схемы в виде льготных ипотек и кредитов, а напрямую.

По-моему, тут все предельно очевидно. Мне лично нравится вариант с выплатами женщинам, у которых дети не достигли 14 лет. Пусть они рожают сколько влезет. То есть сколько вылезет. И получают за это зп. Может это призвание у человека такое? Почему нет? Я буду рад, если мои налоги пойдут на выплаты рожающим женщинам - Бога ради, они же на мою пенсию потом будут работать в итоге как минимум. А как максимум - развивать экономику.

Соцсети у нас уже случились, жить в информационном вакууме с двумя газетами, которые вы сами себе выписываете, и одной радиоточкой больше не получится никогда. Несмотря на все старания РКН. Многие знания -- многие скорби. Мы всегда будем знать, что случилось в Костроме под Новый год. И я только недавно узнала, что именно от "Азбуки вкуса", которая раньше была обычным продовольственным, рядом с моим домом, ублюдок по фамилии Бирюков увез детскую коляску с новорожденным. И до и после коляски там стояли рядами. Где-то до 90-х. Спасибо, рассказали. Без иронии.

То есть ребенок был приятным и радостным дополнением к жизни. Вариант "неработающая мама" вообще не рассматривался.

Это называется "вторая смена". Ты радостно пашешь на заводе, потом пашешь дома. Да, при таком раскладе водить детей на кружки не с руки, самой бы куда сходить.

Не было необходимости устраивать отдельные детские праздники. Праздник - это застолье взрослых, детям в лучшем случае дадут салаты за отдельным столиком. Тот, кто хотел - водил детей на пляж или в ТЮЗ, не хотели - не водили. Женщина была в первую очередь работницей и реализовалась там. в коллективе, среди взрослых людей. Но да, женщина без ребенка - как бы не совсем женщина (вспомним про иерархию), да и мужчина без ребенка - это как-то печально. Таких жалели.

Отсутствие детских праздников -- прямое следствие мужской невовлеченности в заботу о детях и женской перегруженности. Странно как-то, детское кино, песни, целая индустрия есть, -- а праздников нет. У мам-то праздники часто случались? И кто готовил еду для застолий? Кто мыл за всеми посуду? И кто шел с утра работать 8 часов? У вас перепутаны причина и следствие.

Удивительно, но и на Западе, где замужние женщины очень часто не работали, их главным делом также считалось все-таки обслуживание мужа, а не детей (а как фокус начал смещаться на детей, так и с рождаемостью начались проблемы).

А это следствие патриархальной модели: неработающая женщина -- та, у которой нет прав на результаты своего труда, в том числе на его оплату. А работа у нее есть и очень много. И вот тут реальное отличие от советских работниц-колхозниц, получавших деньги за труд в руки, и парадокс странного желания загнать себя в мужерабство, несмотря на обилие альтернатив.

Женщина вообще обязана положить на ребенка ВСЮ свою жизнь. и если она вынуждена еще и работать, она чувствует себя несчастной (вспомните все эти "а я тоже хочу вышивать крестиком, фотографировать детей и создавать уют"), ей муж недодал, и она чувствует себя виноватой (плохая мать). При этом вокруг выстроилась толпа контролеров - от общественного мнения до соседей и опеки - которые тщательно следят за качеством воспитания и присмотра. (...) При этом данный переход совершался добровольно и с песней. Ну почему же нет, детей ведь обычно любят, и что же может быть лучше, чем жить ради любимых малышей?

А разгадка одна: вклад матери в ребенка -- это то, что у нее остается в отсутствие созидательного труда. Вы же пишите выше: обсуживался женским трудом прежде всего муж. Муж ушел к молодой и красивой, что осталось у жены? Другая история, если женщина спроектировала станцию метро: вот у таких женщин часто плохо с личной жизнью (понимаем, почему, это следствие экономических отношений, хотя и тут глобальная подмена понятий пытается убедить, что она несчастная очень, жалеть ее надо). На самом деле женщине, когда она сидит за чертежами или кодит, редкий мужчина будет борщик подносить и грязные тарелки убирать, более того, мужчина в этой системе будет считаться неудачником (хотя сейчас это пересматривается, спасибо феминисткам). Но мы живем в капитализме с его мифами про "неработающих женщин".

То есть как ни странно, но для того, чтобы дети вообще рождались, необходимо СНИЗИТЬ планку представлений об идеальном уходе и идеальном выращивании ребенка. Необходимо СНЯТЬ ответственность с родителей за каждый чих.

Нет. Мужчины должны перестать делать вид, будто дети и быт -- бабская хоботня, к которой они непричастны. Вот когда декреты, "папские чаты" и срачи "коляска vs слинг" в папских форумах, тогда возможно. Женщины на рабочих местах вместе с ними, и не сломались.