В спор вмешался Игнат, казак основательный, с брюхом, похожим на скирду сена. Он сидел на завалинке и, жмурясь от удовольствия, выковыривал мизинцем из уха серу. Это было его любимым занятием, ибо, как он говорил, «чем глубже в ухе покопаешь, тем мудрее мысля родится».

- Цыц, салажата! — рявкнул он, вынув палец и с интересом его оглядев. — Сейчас не о том разговор. Вы посмотрите, кто на есаула метит! Афоня-писарь!

Толпа колыхнулась. К крыльцу правления, чеканя шаг, подходил Афанасий Лукич, писарь. Казак он был, что называется, «странный». Вместо того чтобы коня холить да шашкой махать, он книжки читал и всё какие-то бумажки пером марал. Коня своего, кстати, он так и не нажил, ездил на правление на тощей корове Зорьке, утверждая, что «в корове проку больше: и транспорт, и молоко к завтраку». Правда, молоко от такой верховой езды у Зорьки скисало мгновенно, но Афоня не унывал.

- Здоровеньки булы! — начал Афоня тонким голосом, поправив очки, которые держались на переносице с помощью сургуча. - Предлагаю избираться по-новому, як в Эвропах! Дабы избежать мордобою и прочего членовредительства просом. Предлагаю выборы при помощи... жребия на варениках!

- Это как это? - насупился Игнат, подозревая подвох.

- Очень просто, - Афоня вытащил из-за пазухи дымящийся горшок. - Налепила мне жинка вареников. В одном - целковый спрятан. Кто вытянет - тому и есаулить!

Идея показалась казакам забавной. Во-первых, халява, во-вторых, можно было совместить приятное с полезным: и судьбу станицы решить, и перекусить. Горшок поставили на дубовый стол.

Первым полез Игнат. Он долго мял вареник, нюхал его, даже поднес к уху и послушал, не звякнет ли монета. Ухо у него было натренированное, но вареник молчал. Игнат отправил его в рот, прожевал и обиженно крякнул - Тилке бульба.

- Эх, пролетка! - крякнул он, вытирая усы.

За ним потянулись остальные. Деду Савелию попался вареник с вишней, отчего он долго плевался красными косточками, проклиная «писарскую моду». Прохор, мечтавший о власти, схватил сразу два, но в них была одна картошка.

Вареников в горшке оставалось все меньше. А вместе с ними таяла и надежда казаков на мирные выборы. Кто-то уже начал подозревать Афоню в мошенничестве и подзуживать Панкрат Егорыча принести мешок с просо.

И тут к столу, ковыляя, подошел старик по прозвищу Шаровары. Звали его так потому, что свои шаровары он не снимал, по слухам, аж с Крымской войны. Они были такого необъятного размера и так промаслены, что, по утверждению местных остряков, в них можно было, сложив парусами, сплавляться вниз по Дону до самого Азовского моря. Шаровары жил один, бобылем, и на сходках появлялся редко. Но если появлялся - это значило, что пахнет жареным.

Он молча запустил корявую руку в горшок и выудил последний вареник. Все замерли. Старик откусил кусочек, и в тишине раздался отчетливый металлический хруст. Старик выплюнул на ладонь мятый царский рубль, повертел его перед глазами и сунул в карман тех самых легендарных шаровар.

- Ну, - сказал он скрипучим голосом, - стало быть, я теперя ваш атаман.

Тишина на майдане стояла звенящая. Потом раздался чей-то сдавленный смешок. Игнат крякнул так, что у него из уха выпал кусочек засохшей за долгие годы серы. Афоня-писарь схватился за голову, понимая, что его гениальный план потерпел полное фиаско.

- Так не пойдет! - заверещал он. - Ты, Шаровары, может, и казак, но ты ж... того... Ты ж наказной грамоты не выучишь! Ты ж расписку пером не выведешь!

Старик Шаровары посмотрел на него исподлобья, потом перевел взгляд на свои шаровары. Медленно, со вкусом, он запустил руку в их недра и, пошуровав там с полминуты (зрители затаили дыхание, ожидая чего угодно - от завалящего пистолета до соленого огурца), извлек на свет божий огромный сургуч и печать.

- А печать на то - сказал он. - Коли што, я и кинуть могу. А расписку и пальцем могу ткнуть. Мой палец за раз любую гербовую бумагу подпишет.

И он с достоинством икнул.

Майдан взорвался хохотом. Дед Савелий схватился за бороду, в которой вновь кто-то мог заблудиться, на этот раз от смеха. Панкрат Егорыч, забыв про просо, хлопал себя по ляжкам. Даже суровая корова Зорька, наблюдавшая за происходящим с философским спокойствием, одобрительно мотнула головой.

Так в станице Романовская появился новый атаман - человек-легенда, ходячий склад и обладатель шаровар, по которым можно было сверять курс судов. И хотя в бумагах он ставил вместо подписи жирную кляксу, которую гордо именовал «пушечное ядро», а указы писарю диктовал, сидя верхом на корове, чтобы «чувствовать седло», хозяйство его было крепким. Потому что кто ж посмеет спорить с атаманом, у которого в штанах, по слухам, не только сургуч с печатью, но и запасной Дон на случай засухи припрятан?

До вечера куриное дитя бродило по нашему саду, а перед ужином легло у сарая и безропотно испустило дух. Мы в некотором изумлении столпились вокруг. Часть семьи решала в уме задачу, сколько человек отравилось бы больным цыплёнком, часть оплакивала неслучившуюся курицу.

– Жернова господни мелют медленно, но верно, – сказала бабушка, обладавшая поразительным талантом с помощью единственной реплики превращать ситуацию из идиотской в абсурдную. Дедушка схватился за голову и убежал, брат зарыдал над цыплёнком, а я пошла копать могилу.

И вот, значит, кролики.

– Мех, – веско сказал дедушка, – плюс диетическое мясо.

И в самом деле привёз на следующий день с рынка двух зверей – серых, угрюмых, неожиданно больших, с ушами как лепестки ромашки. В клетках они разошлись по углам и принялись жевать, повернувшись к нам спиной.

Кролики оказались безучастными животными. Мы боялись давать им клички, памятуя об их судьбе, потому что названное равняется обретшему индивидуальность и ты убиваешь не комок плоти, а личность. Даже хромой таракан Арсений, которого мы в городской квартире с бесстрашным невежестом крестили в фотографической кювете, прожил у нас почти три месяца, вызывая у всех отвращение, но защищённый магической силой имени.

Ухаживал за кролями дед. Они быстро росли; к концу лета каждый был вдвое крупнее кошки. По вечерам дед читал книгу о кролиководстве и учился гуманным методам убийства. Зайдёшь вечером в комнату, а он стоит там в полном одиночестве и сосредоточенно машет кувалдой.

Чем ближе была дата забоя, тем чаще дед тренировался. Это напоминало сражение Тора с невидимым злом. Он явственно тщился переступить через что-то внутри себя, и мы все, понимая это, обходили молчанием тему перехода кроликов в крольчатину. Зверьков никому из нас было не жаль, но равнодушие к жертве не отменяет нежелания быть палачом.

За несколько дней до казни дед снова поехал на рынок. Вернулся он с парой новых животных. Возможно, ему хватило воображения представить, как он будет наталкиваться взглядом на опустевшие клетки. Или же процесс, закреплённый повторяемостью, лишал убийство кроликов того тягостного смысла, который имело разовое действие. У однократной смерти всегда есть имя. "День, Когда Мы Прикончили Кроликов". Смерть, поставленная на поток, теряла индивидуальность . Растворялась в будничности процедуры.

– Начал за здравие, кончил за упокой, – сказала бабушка, увидев новых обитателей клеток.

Дедушка привычно фыркнул.

Однако её слова оказались пророческими. Наутро все четверо зверьков выглядели какими-то заторможенными. У них опухли глаза и потекло из носа.

А затем они стремительно передохли один за другим. Их скосил вирус миксоматоза, кроликовая оспа, принесённая, должно быть, теми двумя, которые должны были помочь деду вывести наше домашнее животноводство на другой уровень.

Приехали люди из райцентра, забрали трупики и даже выдали то ли  справку, то ли какой-то другой документ, удостоверяющий, что дедову начинанию неоспоримо пришёл конец. Мы растерянно стояли перед домом, глядя вслед машине. В ней уезжали наши надежды на предпринимательство, прирост капитала и просто на мясной суп.

– Смертию смерть поправ! – многозначительно заметила бабушка.

И это был первый раз, когда ни один из нас не хмыкнул в ответ. В её кощунстве скрывалась извращённая правота: кролики погибли, но для нас остались историей о живых кроликах, а не о мёртвых. Мы их не убивали.

Дальше потекла обычная летняя жизнь.

Дедушка с неделю ходил озадаченный, точно человек, не совсем понимающий, что он приобрёл, а что потерял, но вскоре отвлёкся на утепление чердака.

Я завела землеройку и решала задачу её прокорма.

Младший брат был пойман за свинчиванием катафоток с чужих велосипедов.

Бабушка пекла пироги, на запах которых слетались ошалевшие осы и плясали перед ней в жарком воздухе, как наложницы перед султаном.

Восемь опустевших клеток сожгли за баней.

– А ведь этих кроликов вполне можно было есть, – удручённо заметил дедушка, вычитавший, что миксоматоз для человека не опасен.

На что бабушка заметила, что сытое брюхо к ученью глухо, и никто из нас не нашёлся что возразить.