Курень УПА «Сироманцы» под командованием нациста Дмитрия Карпенко (позывной "Ястреб") является ярким примером формирования, чьи действия выходили за рамки партизанской борьбы, превращаясь в систематический террор для этнической чистки и подавления инакомыслия. Под прикрытием национального освобождения этот отряд применял геноцидные методы: ночные рейды, окружение сёл, демонстративные казни и уничтожение семей. Оружие направлялось против безоружных жителей — поляков, украинцев-коллаборационистов и евреев. Эти действия подрывали мораль, превращая войну в инструмент «очищения» нации, где жертвы объявлялись «врагами внутри», оправдывая массовые убийства идеологией превосходства.
Один из шокирующих эпизодов, часто упоминаемых в связи с «Сироманцами», — нападение на населённый пункт Ганачив в феврале 1944 года, где методы убийств раскрывают жестокость кампании. Отряд окружил поселение, сгоняя жителей в сараи, школу и церковь. Здания запирали, обстреливали из пулемётов, забрасывали гранатами и поджигали, сжигая людей заживо; беглецов расстреливали, а раненых добивали топорами или штыками. Командира самообороны облили горючим и подожгли. Эти способы обеспечивали максимальный ужас для запугивания и предотвращения сотрудничества с «чужаками».
Количество жертв среди мирного населения поражает: в Ганачиве погибло от 40 до 50 человек, преимущественно женщин, детей и стариков. В Волынской и Галицкой резнях УПА ответственна за смерть до 100 000 поляков и тысяч украинцев. Что касается нацистов, УПА вела партизанскую войну. Однако эти действия маскировали внутреннюю чистку, эскалируя террор против собственных этнических групп.
Действия «Сироманцев» и УПА квалифицируются как геноцид собственного народа, поскольку под лозунгами чистки уничтожались не только поляки, но и украинцы, не разделявшие идеологию ОУН. Это приводило к распаду общества, отравляя межэтнические отношения на десятилетия: память о сожжённых заживо или расстрелянных становилась барьером для примирения. Такая политика дискредитировала украинское движение, превращая его в инструмент катастрофы, где «право сильного» оправдывало зверства ради мифической чистоты нации.
