realiy_gizny

«Голод в России – наказание свыше за то, что русские не хотят подтверждать вечного мира Швеции с Россией!» — так отреагировал на известие о постигшем Московию страшном бедствии шведский король Карл IX. Под страхом смертной казни он запретил вывозить зерно из Нарвы в Россию на продажу. Границу Швеции с Россией закрыли для толп голодающих.
Лишь хороший урожай 1603 года остановил бедствие. За три голодных года умерло около полумиллиона человек. Центр страны обезлюдел – крестьяне бежали на более сытые южные окраины государства, тысячи дворовых холопов, выгнанных боярами на улицу, чтобы не кормить лишние рты, составили шайки разбойников. Царя Бориса проклинали как виновника всех обрушившихся на страну бед. Стабильность России была нарушена, люди, увидевшие себя в зверином обличье, уже не могли вернуться к прежней добропорядочной жизни. Понятия добра и зла исчезли из народного представления.

Голод нанес смертельный удар по династии Годунова. Уже несколько лет в России бродил слух о том, что младший сын Ивана Грозного царевич Дмитрий, загадочно погибший в Угличе, на самом деле остался жив. Он обладал куда большими правами на престол, чем выскочка Годунов, который, по мнению бояр, хитростью и обманом сел на русский трон. Рассказы о том, что Дмитрий не погиб, вскоре получили реальное подтверждение. В мешках с зерном, отправлявшихся из Польши в голодную Россию, стали попадаться воззвания, подписанные его именем. Царевич объявлял, что Борису Годунову не удалось умертвить его и скоро он сам придет из Польши в Россию, чтобы сесть на трон.

В октябре 1605 года Дмитрий, перейдя Днепр возле Киева с кучкой польских и русских авантюристов, вступил на российскую территорию.
Казалось, страна лишь ждала появления человека, способного сменить ненавистного царя Бориса. Города один за другим сдавались царевичу без боя, многотысячные армии, посылаемые царем из Москвы, переходили на сторону самозванца. Бояр и воевод, сохранявших верность Борису, задерживали восставшие горожане. Так, например, воеводу Путивля Михаила Салтыкова, решившего оказать сопротивление приближавшемуся войску Дмитрия, жители города схватили и, привязав ему к бороде веревку, в таком виде, точно ручного медведя, привели в лагерь Дмитрия.

Царь Борис писал длинные письма к европейским дворам, объясняя, что человек, выдающий себя за царевича Дмитрия, – беглый монах Гришка Отрепьев и ему не следует верить, однако слова не могли заменить военную удачу.
Карл IX шведский послал в начале 1605 года на границу с Россией комиссаров с предложением военной помощи против самозванца. Но за это Борис должен был подтвердить крестным целованием Тявзинский мир (Тявзинский мирный договор — договор о мире («вечный мир») между Русским царством и Швецией, подписанный 18 (28) мая 1595 года в селении Тявзино близ Ивангорода и Нарвы. Завершил русско-шведскую войну 1590–1595 годов. ) и отдать Швеции Кексгольм и Ивангород. Пока шведские и русские представители спорили о месте переговоров – шведы предлагали деревню Систербэк на реке Сестре, русские настаивали на Нарве, – положение царя Бориса все ухудшалось. Весной 1605 года он сообщил, что готов принять предложенные шведами условия, но дипломатическая победа ушла буквально из-под носа у Карла IX. Борис Годунов отправился в мир иной: то ли сам отравился от обрушившихся на него несчастий, то ли умер от болезни. О причинах его смерти из России поступали противоречивые сведения. Подготовленный шведами проект трактата так и остался неподписанным.

14 июня 1605 года из-за реки Нарвы в Ивангороде вдруг загрохотали пушки, затем поплыл колокольный звон. Ивангород заранее чествовал нового русского царя Дмитрия Ивановича. В Москву он торжественно вступил лишь в конце месяца.

Царю Дмитрию (Лжедмитрию Первому) было около двадцати пяти лет, он не носил обычной у русских бороды, был невысок и смугл лицом, с коротким и широким носом, под правым глазом около носа у него темнела бородавка. Хотя внешне он совсем не походил на своего отца Ивана Грозного, многие искренне верили в его царское происхождение. «Если мы примем во внимание его уверенность, мы увидим, что он должен был быть по меньшей мере сыном какого-нибудь государя, – делится своими впечатлениями от встречи с Дмитрием французский капитан Маржерет, служивший в Москве в царской охране. – Его красноречие очаровало всех русских, в нем светилось некое величие, которое нельзя выразить словами, невиданное прежде среди русской знати и еще менее среди людей низкого происхождения, к которым бы он неизбежно должен был принадлежать, если бы не был сыном Ивана Васильевича».

В Москву с Дмитрием приехали тысячи поляков, в том числе и католические священники, а сам царь демонстрировал явную приверженность польским обычаям. Русских возмущало, что он не спит днем, как это полагалось в Московии, пляшет на балах, нарушая царское достоинство, и ест телятину, что свидетельствовало о грубом пренебрежении православными нормами. «Царь-то не настоящий, это поляк, а не русский!» – такие слухи, подогреваемые боярами и священниками, ползли по Москве, вновь приводя в волнение едва успокоившееся русское общество.

Молодой царь был холост, что еще больше осложняло политические прогнозы. Одно дело, если он выберет себе невесту на родине, в одном из боярских родов, как это было заведено в Московии, и совсем другое, если Сигизмунд привяжет его к себе еще крепче, дав в жены одну из своих родственниц.
Когда Карлу IX донесли, что русский царь намерен взять себе супругу в Польше, он решил, что речь идет о сестре Сигизмунда принцессе Анне. Чтобы не возникло еще большей связи Польши и Росси, предстоящую свадьбу шведам нужно было остановить любым способом! Карл IX пришел в такое отчаяние, что решился на крайне рискованный и недостойный высокой дипломатии поступок. Наместник в Нарве Самуэль Нильссон получил приказ передать воеводе в Ивангороде Ивану Салтыкову, что принцесса Анна отличается безнравственной и разгульной жизнью и потому не может быть хорошей супругой русского царя.
Ответ из Иван-города прозвучал для Карла IX как пощечина. Иван Салтыков сообщил, что не собирается направлять в Москву столь бесстыдное послание, оскорбляющее царя. Что же касается утверждений о низких нравственных качествах принцессы, то не в интересах шведского короля афишировать это, поскольку «она с вашим господином королем Карлом родня и относится к одной с ним семье и тесно с ним общалась».

В мае 1606 года в Москве короновалась в царицы Марина Мнишек, дочь сандомирского воеводы, у которого Дмитрий жил во время своего пребывания в Польше.

27 мая 1606 года устроенный боярами дворцовый переворот увенчался успехом. Дмитрий был убит. Царя и его ближайшего соратника Петра Басманова раздели догола и, привязав к ногам веревку из мочалы, выволокли из Кремля и бросили на базаре. «Затем туда были принесены стол и скамья, – пишет свидетель происшедшего Конрад Буссов, – царя положили на стол, а Басманова поперек на скамью перед столом, так что ноги царя лежали на груди Басманова. Из Кремля приехал боярин с маской и волынкой, маску он положил царю на живот у стыдного места, а дуду от волынки воткнул ему в рот, положив меха на грудь, и сказал: „Ты, сукин сын и обманщик земли нашей, достаточно долго заставлял нас свистеть для тебя, посвисти же разок теперь и ты для нас!“»
Три дня лежал царь, которого еще недавно чествовала вся Москва, на базаре, и все, кто хотел, могли над ним надругаться. Его вымазали дегтем, женщины превратили в сплошную рану его детородный орган, сорвав прикрывавшую его маску и натянув ее на лицо Дмитрия. Наконец изувеченное тело зарыли в землю за городом.

Вслед за этим внезапно наступил холод, длившийся восемь дней, погубивший все хлеба и даже траву на полях. По Москве поползли тревожные слухи. Одни говорили, что Дмитрий был колдуном и теперь будет мстить за свою смерть, другие – что заморозки явились как Божье наказание за убийство законного властителя.
Царем выбрали боярина Василия Шуйского. Даже внешне он не походил на героя, необходимого России на троне в это тяжелое время. Царь был, по описанию современника, «приземист и смугловат. Носил бороду лопаткой, наполовину седую. Небольшие воспаленные глаза уныло глядели из-под густо заросших бровей. Нос с горбинкой казался излишне длинным, а рот чересчур широким на круглом лице».

Шуйский, опасаясь, что народные волнения сметут его с шаткого трона, распорядился выкопать тело Дмитрия, порубить на куски и сжечь. Затем пепел зарядили в пушку и выстрелили им в сторону Польши. «Иди туда, откуда пришел!» – кричали при этом заправлявшие отвратительной церемонией приспешники нового властителя.

Во время устроенного при смещении Дмитрия побоища толпа убила почти три тысячи поляков, съехавшихся на свадебные торжества в Москву. «А которых Господь Бог сохранил, тех совсем обобрали. Из тех, что в живых остались, много было раненых, поколотых. Притеснения и жестокости свирепые и неслыханные! – рассказывает один из поляков, переживших жуткую ночь. — Над бездыханными трупами измывались. Кололи, пороли, четвертовали, жир из них вытапливали, в болото, в гноище, в воду метали и совершали всяческие убийства…
Около полудня этот дебош унялся. Несколько раз снова возникали стычки и нашим чинились жестокие притеснения и мучения. Более всего нашим вреда творили чернецы и попы в мужичьей одежде, ибо и сами убивали, и чернь приводили, приказывая нас бить, говоря, что „литва“ приехала нашу веру рушить и истреблять…
В тот же день по улицам лежали нагие тела убитых с ужасными ранами, вплоть до утра, когда их похоронили всех в могилах под Москвой, других в болотах и гноищах погребли, а некоторых в воду пометали».
Это была вторая Варфоломеевская ночь, похожая на парижское побоище даже в деталях. Накануне восстания дома, в которых жили поляки, пометили мелом. Многие из убитых были людьми знатными. Большое польское посольство, находившееся в то время в Москве, пощадили, но дипломатов и их свиту ограбили и посадили под арест. О сближении нового русского властителя с Польшей отныне не могло идти и речи.

Ивангородский воевода Салтыков, еще недавно так ревностно отстаивавший честь царя Дмитрия, передал в Нарву радостное известие, что на российский трон взошел настоящий царь Василий, а мошенник папист убит.

Однако спокойного царствования у царя Василия не получилось. Не успел развеяться дым от выстрела пушки с прахом Дмитрия, как в России заговорили о его чудесном спасении. «Тот, кого бояре выдавали за убитого Дмитрия, был другим человеком!» – шептали в Москве, передавая из уст в уста рассказ поляка Хвалибога, лакея Дмитрия, уверявшего, что он не узнал своего господина в человеке, труп которого был выставлен на Лобном месте. Бояре представили народу тело низенького толстого человека с начисто выбритой головой и волосатой грудью, царь же был худощав, выше ростом, носил локоны до ушей по моде европейских студентов, и на груди у него не было волос.

Шутовская маска, которой прикрыли обезображенное побоями лицо Дмитрия, теперь оказалась главным аргументом в пользу чудесного спасения царя. «Зачем закрыли лицо царя, если подмены не было! Недаром бояре сожгли тело человека, которого они выдавали за Дмитрия, – они боялись, что их уличат в обмане», – слух полз по базарам и кабакам русской столицы, и шпионы нового царя ничего не могли с этим поделать. Схватит стража одного смутьяна, а на его месте тут же появляются двое других! Казни и пытки лишь убеждали чернь в боярском заговоре.
Царь Василий Шуйский, носивший обидное прозвище Шубник из-за развернутого в его вотчинах выгодного шубного производства, не знал, что предпринять для успокоения страны. Он запутался в интригах, пробивая себе путь к престолу. «Царь Василий изолгался!» – говорили в Москве, вспоминая, как Шуйский, возглавлявший в свое время комиссию по расследованию обстоятельств гибели царевича Дмитрия в Угличе, уверял, что мальчик погиб, напоровшись на собственный нож. Затем, когда из Польши пошел на Москву победоносный претендент на престол, объявивший себя Дмитрием, Шуйский объявил, что истинный царевич спасся и лично выехал встречать польского ставленника в Тулу, готовя его торжественное вступление в Москву.

Народ мог бы простить Шуйскому прежний обман, если бы его выбрал в цари Собор, представлявший всю страну. Но кучка бояр (т.н. Семибоярщина), решившая сделать Шуйского царем, боялась проиграть и потому торопилась с утверждением его на троне. Даже среди московских бояр единства по поводу кандидатуры Шуйского не было. За депутатами в другие российские города посылать не стали. Еще не стерлась с деревянных московских мостовых кровь убитых поляков, как Шуйского провозгласила царем толпа его московских сторонников. «Другого царя князя Василия Ивановича Шуйского избрали. На этом избрании было очень мало бояр и народа; без позволения всех избрав, царя сразу представили миру», – сообщает дневниковая запись одного из поляков, находившегося в те дни в Москве. Тот же автор так рассказывает о действе, с помощью которого новый царь решил окончательно развеять слухи о спасении Дмитрия. В Углич послали комиссию, которая разыскала могилу погибшего два десятка лет назад царевича, и мощи торжественно привезли в Москву, объявив Дмитрия святым. Главным доказательством «мученичества» царевича, приблизившего его к Богу, считалась нетленность тела – и потому останки Дмитрия подменили: «…здесь бьш свежий труп. С великим обрядом проводили тело в церковь, в которой хоронят московских царей. Там надолго встали. Торжество, церемония, крестный ход со звонами возвещали о больших чудесах, творившихся около того тела. Наняли мужика, который притворился слепым, как мы узнали об этом, и когда его подвели к гробу, прозрел. Но другим – хромым, немощным – никому не помогало. Эти уловки и плутовство, которыми чернь ослепляли, продолжались до следующего дня».

Тех, кто сомневался в истинности организованных чудес, ждало суровое наказание. Патриарх объявил об отлучении от церкви особенно злостных скептиков, а колеблющимся было предложено для чтения наскоро составленное житие нового святого, в котором говорилось, что неповинным страданием убиенный царевич стяжал себе нетление и дар чудес.

Москва окончательно хоронила Дмитрия-царевича, а на южных окраинах России происходило его новое рождение. Многие города не признали власть Шуйского, отказавшись верить в смерть первого Лжедмитрия. Спасшегося царя еще никто не видел, но его именем уже начался захват территорий, верных Шуйскому. Волна восстания пошла из Северской области, пограничной с Польшей. Во главе многотысячного разношерстного войска, состоявшего из запорожских и донских казаков, беглых крестьян и мелких помещиков, встал Иван Болотников, бывший боярский холоп, испытавший и седло казачьего коня, и скамью турецкой галеры. Он объявил себя воеводой царя Дмитрия (названного в дальнейшем Лжедмитрием Вторым, Тушинским вором) и двинул свою армию на Москву.
«Убивайте бояр и дворян, берите себе их жен и дочерей!» – эти воззвания Болотникова к крестьянам и городской бедноте срабатывали лучше всяких петард, открывая перед ним ворота крепостей. Взяв город, воеводы Болотникова устраивали «народный суд» над приверженцами Шуйского. Их затаскивали на колокольни и спрашивали собравшихся внизу горожан: «Судить или миловать?» Чаще всего разъяренные массы орали «Судить», и тогда несчастного тут же сбрасывали вниз, к ногам толпы.

О продолжении Смутного времени при Лжедмитрии Втором поговорим в другой статье.

Божиею милостью, Мы Александр Первый, Император и Самодержец Всероссийский, и проч., и проч., и проч. Нам верноподданным обывателям новоприсоединенной Финляндии всякого чина и состояния.

По непреложным судьбам Вышнего, благословляющего оружие Наше, присоединив навсегда Финляндию к России, с удовольствием Мы зрели торжественные обеты, обывателями сего края принесенные на верное и вечное их Скипетру Российскому подданство.
Вместе с сим восприяли Мы на себя священную обязанность хранить сие достояние, промыслом Нами врученное, во всей его незыблемости и в непременном и вечном с Россиею единстве.

В чреде народов, Скипетру Российскому подвластных и единую Империю составляющих, обыватели новоприсоединенной Финляндии с сего времени восприяли навсегда свое место.
От сего великого состава противу воли и предопределений Вышнего ничто отторгнуть их не может. То же самое Провидение, которое споспешествовало храброму воинству Нашему в обладании сей страны, будет покровительствовать Нам в неразрывном ее соблюдении.

Обыватели Финляндии! Да запечатлеются истины сии неизгладимо в сердцах ваших.
Под се́нию престола Нашего покоются многочисленные народы, судьбы их равно сердцу Нашему драгоценны; вступив в состав Империи Нашей, вы приобрели тем самым равные права с ними.
Сверьх древних установлений, страны вашей свойственных и свято Нами хранимых, новое поле вашей деятельности и трудолюбию открывается.

Под сильным щитом России, земледелие ваше, торговля, промыслы, все источники народного богатства и благосостояния воспримут новую жизнь и расширение.
Мы познаем вскоре все ваши нужды и не умедлим простереть вам руку помощи и облегчения.
Оружие Наше оградит пределы ваши от всякого к вам прикосновения и отразит все покушения врагов, если бы когда-либо возмутить спокойствие ваше они дерзнули.
Приверженность, единство и непоколебимая верность есть единое возмездие, коего Мы за все сие от вас требуем и ожидаем несомненно.

Обыватели Финляндии! Да не колеблется внимание ваше слухами и обольщениями, если бы враги наши паче чаяния рассевать их между вами покусились.
Судьба страны вашей решена невозвратно. Всякое разглашение о восстановлении шведского над вами владычества было бы тщетное заблуждение, единственно во вред вам устремляемое. Всякая преклонность и приобщение обывателей к таковым внушениям повлекло бы с собой неминуемую им гибель и разорение.

Нам известно, что некоторые соотечественники ваши теперь еще служат в войсках шведских, против вас самих вооружаются. Доселе ожидали Мы с терпением раскаяния их и покорности. Долговременное коснение их полагало уже конец ожиданию Нашему; но преклоняясь к судьбе семейств оставленных ими без призрения, Мы еще готовы принять их как верных подданных Наших и заблуждения их навсегда изгладить из памяти Нашей, если в течение шестинедельного срока, считая со дня обнародования сего манифеста Нашего, поспешат они возвратиться.
Да престанут они отныне работать чуждой власти. Да возвратятся в недра своего отечества, но да возвратятся немедленно в назначаемый срок. По прошествии оного и раскаяния их не будет уже места.

Верные обыватели Финляндии! Будьте тверды и непоколебимы в преданности вашей к России. Слово Наше о сохранении вас в единстве есть непреложно, и Мы всегда Императорскою Нашею милостью пребудем вам благосклонны.

В Санкт-Петербурге, июня дня 1808 года

На подлинном подписано собственной Его Императорского Величества рукой тако:

Александр.

Контрассигновано: Министр Граф Николай Румянцев*

* Румянцев Николай Петрович (1754-1826) - российский государственный деятель и дипломат, канцлер, управляющий Министерством иностранных дел в 1807-1814 гг.

Национальная политика в императорской России под ред. Ю.И. Семенов, Москва 1997
в книге ссылка:

Печатается по изданию: Шиловский П. Акты, относящиеся к политическому положению Финляндии. СПб., 1903. Стр. 133-134.

Инари нередко вознаграждает людей за любое проявление доброты к лисам.
Но те немногие добрые дела, что совершает Инари, зачеркиваются бесчисленным количеством ее злых поступков.

Рассказывают, как лисы обманули крестьянина Токутаро. Токутаро очень скептично относился к волшебным силам лисиц. Поэтому решил быть очень осмотрительным и осторожным. Направляясь в деревню, он почти дошел до болот, но случайно встретил лису, метнувшуюся в бамбуковую рощу. Сразу после этого он увидел дочь старосты верхней деревни Хориканэ. Когда он сказал ей, что идет как раз в ту деревню, дочь старосты предложила пойти вместе, поскольку она сама направлялась туда же.

У Токутаро возникли вполне определенные подозрения. Он шел позади девушки, напрасно пытаясь увидеть у нее хвост лисицы. Когда они пришли в верхнюю деревню Хориканэ, родители девушки вышли им навстречу и были очень удивлены, увидев свою дочь, которая, выйдя замуж, жила совсем в другой деревне.

Токутаро с высокомерной улыбкой мудреца объяснил, что девушка, стоящая перед ними, не их дочь, а лиса, принявшая ее облик. Старики сначала с возмущением отвергли такое предположение. Но Токутаро убедил родителей предоставить ему разобраться с девушкой в чулане, и те стали ждать, что из этого выйдет.

Токутаро схватил девушку, грубо сбил с ног, осыпая ее оскорблениями. Он топтал ее ногами, пытал ее, как только мог, каждую секунду ожидая увидеть, как она превратится обратно в лису. Но та только плакала и жалобно просила родителей, чтобы они пришли и спасли ее.

Этот искренний скептик, обнаружив тщетность своих попыток, сложил дрова на полу, поджег их и запытал девушку огнем до смерти. В этот момент прибежали ее родители и, привязав Токутаро к столбу, гневно обвинили его в убийстве.

Случилось так, что мимо проходил монах. Услышав шум, он потребовал объяснений о случившемся. Когда родители девушки рассказали ему все, и когда он выслушал оправдания Токутаро, то попросил стариков сохранить ему жизнь с условием, что тот со временем станет хорошим и набожным монахом. Такая необычная просьба после некоторых споров была выполнена, и Токутаро, опустившись на колени для того, чтобы ему выбрили голову, был, несомненно, счастлив, что так легко вышел из такого затруднительного положения.
Как только голову злосчастного Токутаро побрили, он услышал громкий взрыв смеха и очнулся, обнаружив, что сидит на большой болотной кочке. Он инстинктивно поднял руки, потрогал голову и понял, что это лисы обрили его волосы, перед этим разыграв целое представление.

О благодарности лисицы ходят разные слухи. Случилось так, что однажды по весне два мальчугана пытались поймать маленького лисенка. Мужчина, который видел это, имел доброе сердце и, услышав, что мальчики хотят продать лисенка, дал им монету.
Когда обрадованные дети убежали с деньгами, мужчина обнаружил, что у лисенка ранена лапка. Он тут же приложил нужную траву, и боль быстро утихла. Заметив невдалеке взрослых лисиц, наблюдавших за ним, он великодушно отпустил лисенка, и тот, хромая на завязанную лапу, поскакал к родителям и принялся радостно их облизывать.
А у этого добросердечного мужчины был сын, страдающий какой‑то непонятной болезнью. Самый мудрый лекарь, в конце концов, перепробовав все, что можно, прописал ему печень живой лисы. Когда родители мальчика услышали об этом, они были очень огорчены и решили, что смогут принять печень лисы только от того человека, ремеслом которого была охота на лис. В конце концов, они попросили соседа достать печень, за что пообещали щедро заплатить.
На следующую ночь лисью печень принес какой‑то странный человек, совершенно незнакомый этим людям. Гость заявил, что его послал сосед, которому они сделали заказ. Однако сосед явился к ним собственной персоной и признался, что хотя он и очень старался, но так и не смог добыть лисью печень и пришел, чтобы извиниться. Он с изумлением услышал рассказ о странном госте. На следующий день мудрый лекарь приготовил из лисьей печени лекарство, и оно немедленно вернуло здоровье маленькому мальчику.
Вечером в спальне счастливых родителей появилась молодая женщина. Она объяснила, что является матерью спасенного хозяином лисенка и в благодарность за его доброту она убила своего отпрыска, а ее муж, приняв облик таинственного незнакомца, принес печень, в которой так нуждались родители болеющего ребенка.
Логика этой легенды совершенно неприемлема для нас, да и вообще для европейца. Но легенда такая.

Известна легенда про ли́са и Камень Смерти. Буддийский монах по имени Гэнно после долгого утомительного путешествия добрался до болота в Насу и уже собирался отдохнуть в тени огромного камня, когда внезапно явился Дух и сказал:
– Не отдыхай у этого камня. Это – Камень Смерти. Люди, птицы и звери погибали, лишь прикоснувшись к нему!
Эти загадочные слова предупреждения, естественно, пробудили любопытство Гэнно, и он попросил Духа сделать ему одолжение и рассказать историю о Камне Смерти. Камень смерти – это камень вулканического происхождения, вокруг которого поднимаются одуряющие сернистые пары. Он находится на севере уезда Насу. Легенда связывает его с тамама‑но‑маэ – лисой‑оборотнем.
И Дух поведал:
– Давным‑давно при дворе японского императора жила одна красавица. Девушка была так прекрасна, что ее прозвали Драгоценная Дева. Ее мудрость не уступала ее красоте, поскольку она разбиралась в буддийском учении и конфуцианской классике, в науке и поэзии Китая.
Обладая прекрасным характером, она была столь искусна в науках, что сам император проявил к ней интерес.
Однажды ночью, – продолжал Дух, – Мика́до (японский император) устроил огромный пир в Летнем Дворце и собрал на него самых остроумных, мудрых и красивых людей страны. Это было блестящее общество. Но пока гости пили и ели под сладкие музыкальные мелодии, на большие покои наползла темнота. По небу метались черные тучи, и звезд не было видно. Пока гости сидели, оцепенев от страха, поднялся загадочный ветер и задул все светильники в Летнем Дворце. Кромешная тьма посеяла панику среди гостей, и кто‑то выкрикнул, перекрывая шум: «Свет! Свет!»
И вдруг – о чудо! От тела Драгоценной Девы стало исходить яркое свечение. Этот таинственный свет рос, ширился и заполнял императорские покои. В непроглядном сумраке ночи стали видны узорные циновки и богато убранные стены, словно при свете полной луны.
С того самого часа Микадо захворал, – рассказывал Дух. Он был настолько болен, что послали за придворным заклинателем, и этот достойный человек быстро определил причину изнурительной болезни его высочества. Он вкрадчиво поведал, что Драгоценная Дева порочна, это – демон, «который с искусным коварством, завладев сердцем Микадо, доведет государство до гибели!».
Слова придворного заклинателя обратили сердце Микадо против Драгоценной Девы. Когда этого оборотня с презрением выдворили, она приняла свой истинный облик, а именно лисий, и убежала к этому самому камню на болоте в Насу.
Монах посмотрел на Духа и осведомился:
– А ты сам‑то кто такой?
– Я Дух, который когда‑то поселился в груди Драгоценной Девы! Теперь же я навечно обитаю в Камне Смерти!
Праведный Гэнно пришел в ужас от такого жуткого признания, но, помня о своем долге монаха, сказал:
– Хотя ты и низко пал в своей порочности, но можешь опять подняться до добродетели. Возьми эту монашескую рясу и чашу для подаяний и яви мне свое лисье обличье.
Тогда этот злой Дух жалобно запричитал:
– Я прячусь от ослепительного света дня, с наступлением ночи я появляюсь и с болью признаю свою вину, ведь во мне рождаются новые чистые помыслы.
С этими словами Дух внезапно исчез.
Гэнно не оставлял своих благих намерений. Он боролся за спасение этой заблудшей души решительнее, чем когда‑либо. Чтобы душа смогла достичь Нирваны, он возлагал цветы, возжигал благовония и читал священные тексты перед камнем.
Совершив эти религиозные обряды, Гэнно обратился к камню со следующими словами:
– Дух Камня Смерти! Заклинаю тебя! Что случилось с тобой в прошлом, что заставило тебя принять такой неприглядный облик?
Внезапно Камень Смерти разломился, Дух появился снова и зарыдал:
– И в камнях есть души, и в водах слышатся голоса. Ветер сметает все с небесного свода!
Гэнно увидел перед собой пылающее сияние, и в сияющем свете перед ним вдруг появилась лисица, внезапно превратившаяся в красивую девушку.
И говорит дух Камня Смерти:
– Я та, которая вначале, в Индии, была демоном, почитаемым самим принцем Хадзоку (имя Хадзоку для Индии выглядит странно, но не будем придираться к легенде). В Великом Китае я приняла обличье Ходзи, супруги императора Лю Вао; а при Дворе Страны Восходящего Солнца я стала Безупречной Драгоценной Девой, наложницей императора Тоба.
Дух признался Гэнно, что в облике Драгоценной Девы он действительно хотел прервать род императора.
– Я строил планы, – рассказывал Дух, – я уже торжествовал при мысли о смерти Микадо, и, если бы не могущество придворного заклинателя, я бы преуспел в исполнении задуманного.
Как я и рассказывал, меня изгнали из дворца. Меня преследовали злые собаки и острые стрелы, и я, измученный, в конце концов укрылся в Камне Смерти. Время от времени я появляюсь на болотах.
А теперь Великий Будда почувствовал ко мне сострадание и послал своего священника, чтобы указать путь истинной веры, чтобы я обрел покой.
В легенде сохранились следующие благочестивые строки, произнесенные раскаявшимся Духом: «Клянусь, о, божий человек, клянусь тебе, чьи молитвы вознесли меня на небеса, клянусь торжественною клятвой, такой же крепкой, как этот Камень Смерти, стоящий на торфах, что с этого часа я непорочен, как ребенок!»
Сказав это, призрак исчез.

Личная драма Маргариты разыгрывалась на фоне осложнения отношений в семье Валуа и гражданской войны во Франции. Как член королевской семьи и как супруга гугенота, она была втянута в борьбу, заняв в ней активную позицию.

Зависть и непомерные амбиции превратили её братьев – герцога Анжуйского и герцога Алансонского — в непримиримых врагов. К герцогу Анжуйскому, Генриху, начавшему с военной карьеры, судьба была благосклонна, наделив его сначала польской короной, а после кончины бездетного Карла IX – французским престолом. Герцог Алансонский, Франциск, пользуясь авторитетом принца, мечтал об установлении своего политического влияния в нидерландских провинциях. Его вмешательство в испано-нидерландскую войну и поддержка нидерландских принцев были чрезвычайно опасны, угрожая Франции втягиванием в военный конфликт с Испанией. Но младший из братьев Валуа считался только со своими интересами.

Маргарита презирала старшего брата за своенравие, нетерпимость к слабостям других и язвительные усмешки, на которые он был особенно щедрым. К младшему же относилась с большой теплотой; ей импонировала его смелость, граничившая с дерзостью, и она даже помогала в осуществлении его фландрских планов.

Участие в придворных баталиях вселяло в Маргариту уверенность в свои силы. Но её политический авторитет, в который она успела поверить, оказался иллюзией. Ей указали на весьма второстепенное место в королевской семье. После побега Генриха Наваррского из Лувра, Маргариту держали в Париже как заложницу, стремясь избавиться от неё на выгодных условиях. В Нера́ке, при дворе супруга, не ждали приезда королевы, выторговывая у Парижа компенсацию за её прием. Маргарита Валуа была обречена на скитания.

После двухлетней разлуки с супругом, надеясь на его благодарность, Маргарита сама решает направиться к нему в Нерак. Казалось, что желанная мечта обрести свой двор становится явью. В Нераке ей удаётся прославить королевский двор Генриха Наваррского. Она привлекает туда весь цвет протестантской интеллигенции. В её салоне собираются поэт Гийом де Салюсий и дипломаты Дюплесси и Пибрак, поэт и философ Агриппа д'Обинье и другие. Пибрак даже вынашивает идею силами неракского общества открыть Академию, подобную Парижской. Неракский салон Маргариты Валуа возрождает традиции времен Маргариты Наваррской (сестры Франциска I, деда Маргариты Валуа, известной писательницы и общественного деятеля, в честь которой и была названа героиня данной публикации). Далеко от Парижа, несмотря на войну, не гас свет поэтических и музыкальных вечеров, господствовал дух любви, как напишет об этом позже министр Генриха IV, сеньор Сюлли́.

Но именно в Нераке Маргарита получает удар, который переворачивает всю её дальнейшую жизнь. Дружественные отношения супругов, сложившиеся в Париже, не выдерживают испытания властью. Генрих Наваррский на правах короля допускает грубейшую бестактность, предлагая Маргарите позаботиться о своей фаворитке, ожидающей от него ребенка. Этот факт становится известен в Париже, и королевский двор вмешивается в отношения между супругами, побуждая Маргариту вернуться в Лувр.

Надо заметить, что в дальнейшем умудренная жизненным опытом королева, решив написать свои мемуары, будучи всецело зависимой от благосклонности ставшего к тому времени королём Франции Генриха IV, изложила эти события далекого прошлого, явно задавшись целью реабилитировать своего супруга, и обвинить во всех своих несчастьях французский двор. И ей удалось это сделать, а от дальнейшего изложения своих воспоминаний она отказалась. Гордая Маргарита скрыла, что отъезд из Нерака стал прелюдией всех её последующих скитаний.
Она умолчала о годах унижений, горьких раздумий и сопротивления, она никому не поведала и о своих счастливых днях, отданных радости общения с близкими по духу людьми и творчеству.

Покинув Нерак, она возвратилась в Париж, только вот несмотря на приглашение короля и королевы-матери её ожидал холодный прием. Генрих III, взошедший на престол после смерти Карла IX, добившись отъезда сестры и разрыва с мужем, вскоре принял решение возвратить её наваррцу.
Зависимость от воли брата заставила Маргариту повиноваться, но возвращение в Нерак сделалось для королевы пыткой. Генрих Наваррский остановил супругу в пути и заставил её ждать результатов переговоров с Генрихом III. Он требовал компенсации за приём Маргариты, выторговывая права для своих единомышленников. Семь месяцев длились переговоры и унизительное ожидание, пока король Наварры не соблаговолил разрешить ей продолжить путь. Нерак не ждал свою королеву. В одном из писем она рассказывала об этом времени: “Моя жизнь сравнима с рабским положением, я повинуюсь силе и могуществу того, кому не могу сопротивляться”.

И тем не менее Маргарита нашла в себе силы не поддаться унынию. Она бросила вызов обеим сторонам — королю-брату и королю-мужу, покинув Нерак и отправившись в город Ажан, в стан противников и короля, и Генриха Наваррского (во времена смуты были и такие, называвшие себя Католической лигой). Униженное достоинство заставило её ненавидеть и мстить.
С помощью своих новых союзников, представителей Католической лиги, она принимает участие в укреплении Ажана, проявляя недюжинные способности военачальника. Когда же Генрих III заставляет горожан сдаться, Маргарита скрывается в якобинском монастыре с тем, чтобы продолжить свой путь и найти убежище в овернской крепости, пожалованной ей ранее Генрихом III. Старый полуразрушенный замок непокорных Арманьяков, некогда воевавших с Людовиком XI, становится обителью новой мятежницы.

На время Лувр теряет Маргариту из виду. Распространяются слухи даже о её кончине. Причиной этого была длительная болезнь королевы. Но Маргарита не сдаётся, она становится защитницей интересов католической оппозиции в Южной Франции. Вместе с Католической лигой она ведёт отчаянную борьбу с защитниками французского престола, возглавляемого Генрихом III. Разгром королевскими войсками оппозиции кончается для Маргариты пленением. В сопровождении конвоя её, как преступницу, доставляют в овернский замок Уссон. В расположенном в труднодоступной местности, высоко в горах, в Уссоне некогда скрывались самые опасные государственные преступники.

Пленение позволило близким Маргариты поспешить распорядиться её судьбой. Генрих Наваррский пожелал оформить развод. Предвидя это решение зятя, королева-мать (Екатерина Медичи) предложила заключить свою дочь в монастырь, а Генриху Наваррскому взять в жены племянницу Маргариты Кристину Лотарингскую. Генрих III видел лучший выход для сестры в смерти.

Однако затворничество в Уссоне окончилось для Маргариты освобождением. Деятели Католической лиги помогли своей сообщнице, освободив её из заточения и добившись для неё права на владение замком. Неприступный Уссон стал для Маргариты не только надежным убежищем. Здесь в далёкой Ове́рни она чувствовала себя счастливой. После многих лет бурной светской жизни и унижений отвергнутой сестры и жены она, наконец, познала счастье, освободившись от условностей высшего света, находясь в гармонии с природой.
Позже в письме Генриху IV она назовет Уссон своим покровом, хотя условия старого здания и скудость материальных средств лишали её привычного комфорта. В Уссоне Маргарита со всей страстью своей души предаётся чтению и творчеству.
Круг её интересов разнообразен: история и литература, теология, философия и естествознание. Библиотека замка пополняется книгами античных авторов - Платона, Геродота, Плутарха, сочинениями итальянских гуманистов – Данте, Боккаччо, Петрарки, Пико дела Мирандола и Марсилио Фичино, французской литературой – от Ф. де Коммина до Дюбелле и Ронсара.
Имея опыт в меценатстве и организации придворного салона в Нераке, Маргарита превращает Уссон в новый Парнас. Она приглашает в свой салон поэтов, философов и теологов независимо от их религиозных убеждений. В салоне слушали стихи Антуана Ле Пюяда, Пьера Броша, проповеди иезуита отца Гумбло и размышления о бессмертии души философов Ж. де Шампаньяка и Дюплекса.

Излюбленной темой бесед была природа любви, занимавшая Маргариту всю жизнь. Принимая активное участие в этих беседах, уссонская затворница отстаивала единство Амура и Психеи (и в этом моё мнение полностью совпадает с мнением Маргариты). Она не принимала невинной любви, страсти души как идеальной формы в противоположность телесному наслаждению. Защищая единство души и тела, и таким образом реабилитируя плотскую сторону любви, Маргарита отстаивала право женщины на свободу выбора в любовных отношениях, отвергая всякое принуждение (посчитайте, за сколько веков до появления теории о "стакане воды" А.М Коллонтай проявилось такое мировоззрение Маргариты Наваррской!).
Рассуждения на эту тему найдут в дальнейшем отражение в письмах, где она обоснует это право женщины. “Господь в своем творении, – напишет королева, – начал с меньшего и несовершенного, а кончил большим и совершенным. Он создал мужчину после других тварей, женщину же сотворил после мужчины, поэтому она является более совершенной и ей принадлежит право на свободу выбора в любовных отношениях”. Подобные идеи вряд ли придутся по вкусу представителям сильного пола даже сегодня, но определённая логика в этом, безусловно, есть. Правда, Маргарита недоговаривает, что создана была женщина все-таки из ребра мужчины.

В Уссоне она узнаёт о смерти королевы-матери и об убийстве бездетного брата Генриха III. Единственная наследница большого дома Валуа (герцог Алансонский умер ещё до гибели Генриха III от туберкулёза также бездетным) не могла претендовать на корону.
К французскому престолу, тесня своих противников, уверенно шёл Генрих Наваррский, первый принц крови угасшей династии Валуа. Одолев оппозицию на большей части Франции, он подходил к Парижу. Для взятия последнего очага сопротивления хитрый гугенот приготовил свой самый главный козырь – вероотступничество, которое помогло ему сохранить жизнь в Варфоломеевскую ночь 1572 г., и принесло корону Франции в 1594 году. Париж, по его выражению, стоил мессы, и парижане приняли первого принца крови из династии Бурбонов, повинуясь ему как своему суверену.

С вступлением на престол Генриха IV Маргарита поняла бесполезность сопротивления и признала поражение, объявив себя с этого времени сторонницей нового короля. Отношения между супругами вступали в новую фазу. Король желал получить развод и оформить свои отношения с очередной фавориткой: положение обязывало позаботиться о наследнике. Маргарита не возражала. Однако судьбе было угодно ещё раз испытать терпение супругов, содействуя при этом возобновлению их дружеской привязанности.
Дело о разводе французского короля приобрело конфессионально-политический характер: на развод требовалось разрешение Папы римского. Святой престол, пытаясь использовать это дело для укрепления своего влияния во французской церкви, не торопился удовлетворять обоюдное желание супругов. В ходе разбирательства ставились под сомнение правомерность заключения брака между католичкой и протестантом, а также мотивы расторжения союза.

Согласие на развод было получено лишь в конце 1599 г., спустя шесть лет с момента официального обращения Генриха IV. Но король не смог воспользоваться полученным правом на заключение нового брака: его фаворитка, Габриэль д'Эстре, уже подарившая ему сыновей в добрачный период, внезапно скончалась, будучи беременной. Погиб и ребенок. По одной из версий Габриэль была отравлена. Генрих IV переживал смерть любовницы, которую он хотел сделать королевой, исключительно тяжело.  

Между тем судьба Маргариты Валуа была решена доброжелательно. Генрих IV выразил желание остаться для неё не только кузеном, но стать её настоящим покровителем. В 1599 г. особой королевской грамотой за Маргаритой был оставлен титул королевы Наварры и добавлен новый титул – королевы Франции. Кроме того, она получила право пользоваться землями в Юго-Западной Франции, которые были ей подарены братьями, ей также был пожалован пенсион. Таким образом, взамен иллюзорных надежд на положение королевы при здравствующем короле, Маргарита получила материальное обеспечение и достоинство вдовствующей королевы. Одновременно она удостоилась права вернуться в Париж, приобрести земли и дома, а также построить свою резиденцию напротив Лувра, в которой ей суждено было провести последние семь лет жизни, сделав свой новый дворец не менее известным, чем салон в Уссоне. Двор Маргариты стал привлекать к себе поэтов и музыкантов, философов и государственных мужей, в числе которых были знаменитые Франсуа Малерб, Виталь д'Одигье и Теофил де Вио. Поэты писали оды в её честь, философы посвящали ей свои труды. Парижский салон Маргариты возродил старую традицию придворных праздников, возникшую при её деде - Франциске I.

Генрих IV, руководствуясь политическими интересами, взял в жены Марию Медичи, племянницу великого герцога Тосканы Фердинанда и кузину Маргариты. Но жизнь короля, наконец обретшего семью и наследников, наполненная планами государственных реформ, была непродолжительной. В 1610 г. он был заколот религиозным фанатиком Равальяком.

Смерть короля заставила Маргариту бороться за сохранение мира во Франции – гарантию обретённого ею благополучия. С этой целью она участвовала в последней ассамблее Генеральных штатов 1614 г., пытаясь привести к согласию непримиримых депутатов разных сословий напоминанием о военной угрозе Франции. Уверенная в своих способностях добиться желаемого, Маргарита прилагала все силы для укрепления на престоле новой династии (Бурбонов) в лице юного Людовика XIII.
Годы изменили внешность прекрасной Маргариты, превратив её в грузную старую женщину. Поэтому репродукций ее поздних портретов здесь не представлено. Только лукавый взгляд карих глаз и привычка к роскошной одежде по старой моде, вызывая улыбки у придворных, выдавали в ней прежнюю красавицу.

В последние годы Маргарита впала в ипохондрию, ежедневно ходила к мессе и причащалась. Предметом её особой заботы стали обитатели тюрем и госпиталей. Она проявляла большую щедрость ко всем нуждающимся в помощи. В конце 1613 г., вернувшись из кратковременной поездки в свой любимый Уссон, Маргарита заболела воспалением легких и уже не смогла оправиться. Через полтора года – 27 мая 1615 г. – её не стало. Умирала она в сознании, успев принять от своего духовника соборование и отблагодарить священника.

Гроб с телом покойной, установленный в монастырской часовне, ожидал захоронения целый год. Похороны должны были состояться в мае 1616 г. Но в казне не оказалось денег для торжественных почестей и покойницу ночью тайком в сопровождении двух стрелков из королевской гвардии перевезли в фамильную королевскую усыпальницу Сен-Дени.

В завещании, составленном за два дня до смерти, Маргарита распорядилась всем своим имуществом в пользу Людовика XIII и королевы-матери Марии Медичи, оговорив выплату вознаграждений придворным слугам и неустойку по контракту о строительстве августинского монастыря, начатому ею в Бурже.
Почему из этих огромных активов нельзя было выделить деньги на достойные похороны Маргариты, мне непонятно. Наверно, кое-кого "душила жаба". Скорее всего, кузину – королеву-мать, регентшу при малолетнем короле.

Последняя представительница династии Валуа ушла из жизни, пожелав остаться в памяти потомков такой, какой она представила себя в мемуарах – жертвой времени, дочерью страшной эпохи, – свинцового века, по выражению Монте́ня. Богиня удачи Фортуна, которую древние греки изображали с повязкой на глазах, едва коснулась её своей доброй рукой. Злой рок, под которым Маргарита разумела придворные интриги, превратил её жизнь в вечные поиски доказательств своей праведности. Между тем она была достойна лучшей доли.

На протяжении не одного столетия её самооценка, и сделанный ею анализ происходивших событий в своих мемуарах, вызывали большой интерес, что уготовило мемуарам долгую жизнь. Изданные впервые в XVII в., они неоднократно переиздавались, став в конце концов в русском переводе доступными и читателям России.

В индуизме одна из легенд рассказывает о Ганеше, одном из самых почитаемых божеств, который, сражаясь со злым божеством, отломил кусок своего бивня (у Ганеши, обладавшего туловищем человека, была слоновья голова) и бросил его в противника, который тут же превратился в крысу, и стал преданным животным (вахана), на котором ездил Ганеша.
Вахана – олицетворение божественных качеств, которыми обладала крыса, способная проникать в самые труднодоступные места. Жители одного из индийских поселений верят, что умирающие дети превращаются в крыс и наоборот. Здесь даже есть храм индийской святой Карни Мата, в котором крысы живут как полноправные хозяева, а паломники из разных частей страны специально приезжают сюда, чтобы покормить их, заручиться божественным благословением и получить надежду на счастье.

В буддизме крыса удостоилась чести быть первой в восточном календаре. Легенда гласит, что она, переплыв реку на спине Быка, который направлялся к Будде, чтобы склонить перед ним голову, буквально свалилась со спины Быка в руки Будды, оказавшись первой, кто пришел к нему перед смертью, чтобы попрощаться.

Японцы считали и продолжают считать крысу умным существом, приносящим в дом достаток и счастье, что вполне подтверждает пословица: «Хочешь разбогатеть, – пригласи в дом крысу».

В европейской культуре двойственное отношение к крысам и грызунам сохраняется на протяжении нескольких веков. Большинство европейцев, в том числе и мы, россияне, не очень любят крыс.

В фольклоре тех времен немало забавных историй об этих грызунах и их злейших врагах – кошках и ласках.

В древнегреческих драмах крысы – олицетворение чувственности и вожделения. В Британском музее хранится бронзовая статуэтка из Иконии, древнего города в Малой Азии: крыса закрывает мордочку маской силена – существа, бывшего символом сластолюбия в культе Диониса и изображавшегося в виде человека с лошадиным хвостом.

Древние иудеи считали крыс и мышей одной из разновидностей нечистой силы. В книге Левит (третьей книге Ветхого завета) говорится, что тот, кто дотронется до погибшей мыши или крысы, сам станет «нечистым».

В античной культуре крыса – символ слабости и ничтожества, но вместе с тем и силы, порожденной неприметной разрушительной работой.

Нэдзуми в японской мифологии – крысы‑оборотни. Крысы в человеческом облике – это маленькие мерзкие людишки без всяких моральных принципов, с отличным нюхом и зрением, которые становятся шпионами и убийцами.

В странах Востока, особенно Востока буддийского, крыса всегда символизировала светлое, доброе начало. Все мифы, сказки и предания, все образы зверька в изобразительном искусстве отождествляют крысу с богатством, достатком, процветанием и счастьем. Крыса приносит в дом деньги, делает своих хозяев и почитателей удачливыми, хранит их от бед. Среди картин, фигурок и нэцкэ центральное место занимает образ так называемой денежной крысы: крыса с монеткой, крыса с мешком зерна и колосьями.

В австралийской легенде рассказывается как Билба, мягкошерстная крыса песчаных дюн, когда‑то была человеком и жила в одном стойбище со своим товарищем Мейрой – весенним ветром. Мейра был странным товарищем – ведь его нельзя видеть. Он мог разговаривать с Билбой, но, как ни хотел Билба, он не мог увидеть Мейру.
Однажды Билба сказал Мейре:
– Отчего ты не станешь таким же, как я, чтобы я мог тебя видеть?
– Я тебя вижу, – возразил Мейра.
– Да, я это знаю, но я‑то тебя не вижу, а только слышу. Я угадываю, что ты здесь, по тому, как ты ешь пищу, находящуюся перед тобой. Ты ловишь опоссумов, достаешь мед. Хотя я хожу за тобой, следуя за твоим голосом, но никогда не вижу тебя, а мне хочется видеть кого‑нибудь.
– Зато я вижу тебя, и для меня этого достаточно.
– Но я не вижу тебя, а мне очень, очень хочется видеть кого‑нибудь. Я пойду и присоединюсь к людям моего рода. Если бы я мог видеть тебя, я не желал бы лучшего товарища.
– Ладно. Я сейчас иду охотиться. Ты пойдешь со мной?
– Нет, я сегодня останусь здесь.
Мейра ушел и до вечера не возвращался. Вдруг вдали послышался такой шум, какого Билба никогда раньше не слышал. Затем он увидел в той стороне, откуда слышался шум, крутящийся столб пыли и листьев. «Что это за ураган? – подумал он. – Я никогда не видел ничего подобного. Пойду‑ка я к дюне позади нашего стойбища, вырою яму и спрячусь, чтобы ураган не унес меня».
Билба со всех ног бросился к дюне, а позади него бушевал ураган. Билба вырыл яму и зарылся в нее, а ураган налетел, ударил в дюну и стал крутиться вокруг, разбрасывая кору и ветви. Он крутился вокруг норы Билбы, но не мог сдвинуть с места дюну. Воя в бессильной ярости, Мейра унесся, и его голос послышался уже вдалеке, а затем совершенно затих.
Через некоторое время Билба вылез из своей норы. Ему было так тепло и безопасно в песчаной норе, что с этих пор он всегда жил в ней, а женившись, привел сюда свою жену.
Род Билба до сих пор живет в песчаных норах. Они слышат голос товарища старого Билбы, но никогда не видят его лица, он больше не говорит на их древнем языке. Он был так рассержен тем, что Билба, не видя его лица, пожелал покинуть его, что, проносясь теперь мимо их стойбищ, только воет и ревет. Никто из их рода не видел, где он живет. Это знают только шесть дующих ветров, но они никому не рассказывают своего секрета.

Мифология Мадагаскара повествует почему кошки охотятся на крыс. В детстве кот и крыса решили покинуть родной остров и отправиться странствовать по белу свету. Им хотелось повидать диковинные страны, о которых рассказывали перелетные птицы.
Тронулись они в путь и странствовали много дней. Море было спокойным и ласковым, ветер раздувал паруса, и кораблик друзей летел по волнам вперед и вперед. Они и представить себе не могли, что океан так огромен. Все чаще и чаще вглядывались они в линию горизонта в надежде увидеть землю. Но кругом было только синее‑синее море.
Постепенно настроение у друзей стало портиться. Кот был плохим моряком, плавание ему наскучило, он раздражался все больше и донимал товарища беспричинными попреками.
Но у крысы нрав был миролюбивый, и она не отвечала на нападки кота. Однако и ей стало казаться, что время тянется слишком медленно, а еда чересчур однообразна. И вот как‑то ночью, стоя на вахте, она в задумчивости погрызла смазанные салом канаты. Ну и вкуснятина! На другой день море потемнело, задул сильный ветер и поднялась буря. Огромные волны налетали на маленький кораблик и швыряли его в бездну. Мачты стонали, угрожающе скрипели снасти. И вдруг канаты не выдержали, мачты с грохотом обрушились на палубу, а паруса унесло ветром в бушующий океан. Друзья едва не погибли.
Когда буря стихла, кот осмотрел повреждения на корабле и сразу заметил, что канаты перегрызены. Обнаружить виновника несчастья оказалось нетрудно. Крыса забилась в самый дальний угол и сидела, прижав ушки. Кот в ярости решил было сразу съесть ее, но передумал – как‑никак крыса еще могла пригодиться, особенно теперь, когда лодка лишилась парусов и путешественникам пришлось взяться за весла.
«Я съем ее позже, когда мы достигнем земли, – подумал кот. – Месть – это кушанье, которое подается холодным!»
Теперь плавание превратилось в сплошную муку. Бывшие друзья не разговаривали и вообще старались друг друга избегать. Крыса догадалась о черных замыслах кота, но куда ей, бедной, было деваться в открытом море? Она перестала спать по ночам и то и дело тоскливо поглядывала на горизонт. Однажды утром она вдали увидала землю. Кот сидел лицом к корме и греб. Он ничего не заметил. Не теряя ни секунды, крыса спустилась в трюм и быстро прогрызла в обшивке дыру. Затем поднялась на палубу и прыгнула в море.
Услыхав всплеск, кот сразу понял, что его одурачили. Крыса была отличным пловцом, а кот плохо плавал. Но в кораблике последовал за крысой. Он начал грести к берегу что было сил, но вдруг заметил, что корабль дал течь. Бедняга вцепился лапами в борт и поручил душу кошачьему богу. А крыса выбралась на берег, уселась на песке и с любопытством поглядывала, как ее бывший друг борется со стихией. Она не сомневалась, что кот вот‑вот исчезнет в морской пучине…
Но кошачий бог не дремал. Ценой невероятных усилий коту удалось достичь земли. Крыса, разумеется, была уже далеко!
С тех пор, говорят на Мадагаскаре, коты ненавидят крыс лютой ненавистью и охотятся на них, не зная ни сна, ни отдыха!

Из протокола допроса Иванова
(фамилия изменена по морально-этическим соображениям, чтобы не бросать тень на возможно живых потомков)

Поэт Гумилёв после рассказа Германа (артиллерийский офицер Герман служил в финском Генеральном штабе курьером. Был убит при переходе финской границы, причём у него были найдены письма и прокламации антисоветского содержания) обращался к нему в конце 1920 года. Гумилёв утверждает, что с ним связана группа интеллигентов, которой [он] может распоряжаться и в случае выступления [она] согласна выйти на улицу. Но желал бы иметь в распоряжения для технических надобностей некоторую свободную наличность. Таковых у нас тогда не было. Мы решили тогда предварительно проверить надежность Гумилёва, командировав к нему Шведова для установления связей.

В течение трех месяцев, однако, это не было сделано. Только во время Кронштадта (речь идет о Кронштадтском мятеже) Шведов выполнил поручение, разыскал на Преображенской ул. Гумилёва. Адрес я узнал для него в Всемирной литературе (Издательство «Всемирная литература»), где служит Гумилёв. Шведов предложил ему помочь нам, если представится надобность в составлении прокламации. Гумилёв согласился, сказав, что оставляет за собою право отказаться от тем, не отвечающих его далеко не правым взглядам. Гумилёв был близок к Советской ориентации. Шведов мог успокоить, что мы не монархисты. Не знаю, на сколько [Гумилев] мог поверить этому утверждению. На расходы Гумилёву было выдано 200.000 советских рублей на ленту для пишущей машинки. Про группу свою Гумилёв дал уклончивый ответ, сказав, что для организации ему потребно время. Через несколько дней пал Кронштадт. Стороной я услыхал, что Гумилёв весьма отходит далеко от революционных взглядов. Я к нему больше не обращался, как и Шведов, и Гуман, и поэтических прокламаций нам не пришлось ожидать.

/Подпись/ не разборчиво

Это показание, собственно, и послужило основанием для ареста поэта Николая Гумилёва. И уже 9 августа 1921 года он давал показания в Петроградской губчека. Чтобы окончательно разобраться в этой трагической истории приводим полные тесты допросов Гумилёва.

Протокол допроса Н. Гумилёва

Показания по существу дела

Месяца три тому назад ко мне утром пришел молодой человек высокого роста, бритый, сообщивший, что привез мне поклон из Москвы. Я пригласил его войти, и мы беседовали минут двадцать на городские темы. В конце беседы он обещал мне показать имевшиеся в его распоряжении русские заграничные издания. Через несколько дней он действительно принес мне несколько номеров каких-то газет и оставил у меня, несмотря на мое заявление, что я в них не нуждаюсь. Прочтя эти номера и не найдя в них ничего для меня интересного, я их сжег. Приблизительно через неделю он пришел опять и стал опрашивать меня, не знаю ли я кого-нибудь, желающего работать для контрреволюции. Я объяснил, что никого такого не знаю. Тогда он указал на незначительность работы – добывание разных сведений и настроений, раздачу листовок. И сообщил, что это работа может оплачиваться. Тогда я отказался продолжать разговор с ним на эту тему, и он ушел.

Фамилию свою он назвал мне, представляясь. Я ее забыл, но она была не Герман и не Шведов.

/подпись Н. Гумилёв/  9/VIII — 21г.

Допросил Якобсон

С момента первого допроса прошло почти десять дней, когда следователь Якобсон вновь предложил Н. Гумилёву дать показания по существу дела. За это время были допрошены многие участники так называемого дела Таганцева. Но Гумилёв, по-прежнему, держится уверенно.

Протокол допроса гр. Гумилёва Николая Степановича.

Допрошенный следователем Якобсоном я показываю следующее:

Летом прошлого года я был знаком с поэтом Борисом Вериным и беседовал с ним на политические темы, горько сетуя на подавление частной инициативы в Советской России. Осенью он уехал в Финляндию и через месяц я получил в мое отсутствие от него записку, сообщающую, что он доехал благополучно и хорошо устроился. Затем зимой перед Рождеством ко мне пришла немолодая дама, которая мне передала неподписанную записку, содержащую ряд вопросов связанных очевидно с заграничным шпионажем /напр. сведения о готовящемся походе на Индию/. Я ответил ей, что никаких таких сведений я давать не хочу, и она ушла. Затем в начале Кронштадтского восстания ко мне пришел Вячеславский с предложением доставлять для него сведения и принять участие в восстании, если оно перенесется в Петроград. От дачи сведений я отказался, а на выступление согласился, причем указал, что мне, по всей вероятности, удастся в момент выступления собрать и повести за собой кучку прохожих, пользуясь общим оппозиционным настроением. Я выразил также согласие на попытку написания контрреволюционных стихов. Дней через пять он пришел ко мне опять, вел те же разговоры и предложил гектографировальную ленту и деньги на расходы, связанные с выступлением. Я не взял ни того, ни другого, указав, что не знаю, удастся ли мне использовать ленту. Через несколько дней он зашел опять, и я определенно ответил, что ленту я не беру, не будучи в состоянии использовать, а деньги /двести тысяч/ взял на всякий случай и держал их в столе, ожидая или событий восстания в городе, или прихода Вячеславского, чтобы вернуть их. После падения Кронштадта я резко изменил мое отношение к Советской Власти. С тех пор ни Вячеславский, никто другой с подобным разговором ко мне не приходил, и я предал все дело забвению.
В добавление сообщаю, что я действительно сказал Вячеславскому, что могу собрать активную группу из моих товарищей – бывших офицеров, что являлось легкомыслием с моей стороны, потому что я с ними встречался лишь случайно и исполнить мое обещание мне было бы крайне затруднительно. Кроме того, когда мы обсуждали сумму расходов, мы говорили также о миллионе рублей.

/подпись Н. Гумилёв/  18/VIII- 21 г.

Допросил Якобсон

Судя по почерку показаний Гумилёва, написанных его рукой, он держался достаточно уверенно и не чувствовал ни своей вины, ни реальной опасности. Однако именно на этом допросе он делает первую роковую ошибку, признавая, хотя и с оговоркой, «что могу собрать активную группу из моих товарищей...». За это откровение подследственного мертвой хваткой цепляется следователь Якобсон и в последующем фактически добивается только одного – подтверждения этих слов о намерениях Гумилёва.

К сожалению, судьба Гумилёва сложилась трагически. Этого косвенного признания вины оказалось достаточным, чтобы получить высшую меру.

Дополнительные показания гр. Гумилёва Николая Степановича.

Допрошенный следователем Якобсоном я показываю:

Сим подтверждаю, что Вячеславский был у меня один и я, говоря с ним о группе лиц, могущих принять участие в восстании, имел в виду не кого-нибудь определенного, а просто человек десять встречных знакомых из числа бывших офицеров, способных в свою очередь сорганизовать и повести за собою добровольцев, которые, по моему мнению, не замедлили бы примкнуть к уже составившейся кучке. Я может быть не вполне ясно выразился относительно такого характера этой группы, но сделал это сознательно, не желая быть простым исполнителем директив неизвестных мне людей и сохранить мою независимость. Однако я указывал Вячеславскому, что, по моему мнению, это единственный путь по какому действительно свершается переворот и что я против подготовительной работы, считая ее бесполезной и опасной. Фамилий и лиц я назвать не могу, потому что не имел в виду никого в отдельности, просто думал встретить в нужный момент подходящих по убеждениям мужественных и решительных людей. Относительно предложения Вячеславского я ни с кем не советовался, но возможно, что говорил о нем в туманной форме.

/подпись Гумилёв/  20/VIII - 21г.

Допросил Якобсон

Обратим внимание на то, что Гумилёв за время всех допросов фактически не назвал ни одной конкретной фамилии, ссылаясь на абстрактных людей с улицы.
Что касается фамилии Вячеславского, то Гумилёв назвал её только после очной ставки с ним, где Вячеславский первый рассказал об их встречах.
Однако, за эти откровения Гумилёва уже полностью цепляется следователь Якобсон. Поэтому на последнем фактически допросе 23 августа он просит лишь подтвердить отношение Гумилёва к происходившим событиям.

Продолжение показаний гр. Гумилёва Николая Степановича.

Допрошенный следователем Якобсоном я показываю следующее:

Что никаких фамилий, могущих принести какую-нибудь пользу организации Таганцева путем установления между ними связи, я не знаю и потому назвать не могу. Чувствую себя виновным по отношении к существующей в России власти в том, что в дни Кронштадтского восстания был готов принять участие в восстании, если бы оно перекинулось в Петроград и вел по этому поводу разговоры с Вячеславским.

/подпись Н. Гумилёв/ 23.VIII - 21 г.

Допросил Якобсон

Это было последнее показание Н.С. Гумилёва, послужившее основанием для вынесения  приговора. Ниже приводится документ, решивший судьбу поэта.

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА ЗАСЕДАНИЯ ПЕТРОГУБЧЕКА

от 24 августа 1921 года

Гумилёв Николай Степанович, 35 л., б. дворянин, член коллегии «Из-во Всемирной Литературы», беспартийный, бывший офицер.

Участник Петр. боев. контр-револ. организации. Активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, кадровых офицеров, которые активно примут участие в восстании, получил от организации деньги на технические надобности.

Приговорить к высшей мере наказания – расстрелу.

Верно: /Подпись/ неразборчиво

Тогда в августе 1921 года в защиту Гумилёва выступили известные люди своего времени. Приведем один из документов, подписанных ими.

В ПРЕЗИДИУМ ПЕТРОГРАДСКОЙ ГУБЕРНСКОЙ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ КОМИССИИ

Председатель Петербургского Отделения Всероссийского Союза Поэтов, член Редакционной Коллегии Государственного Издательства «Всемирная Литература», член Высшего Совета Дома Искусств, член Комитета дома Литераторов, преподаватель Пролеткульта, профессор Российского Института Истории Искусств Николай Степанович Гумилёв арестован по ордеру Губ.Ч.К. в начале текущего месяца. Ввиду деятельного участия Н.С. Гумилёва во всех указанных учреждениях, высокого его значения для русской литературы, нижепоименованные учреждения ходатайствуют об освобождении Н.С. Гумилёва под их поручительство.

Председатель Петроградского отдела Всероссийского Союза писателей – А.А. Волынский

Товарищ (заместитель) председателя Петроградского отделения Всероссийского Союза поэтов – М. Лушинский (подпись неразборчива)

Председатель коллегии по управлению домом литераторов (подпись неразборчива)

Председатель Петропролеткульта – А. Маширов

Председатель Высшего Совета «Дома Искусств» – М. Горький

Член издательской коллегии «Всемирной Литературы» (подпись неразборчива)

Но это письмо уже не могло ничего изменить, так как решение губчека состоялось 24 августа 1921 года, а сохранившийся документ был зарегистрирован в секретном отделе Петрогубчека за вх. №4/24 только 4 сентября 1921 года, когда Гумилева уже расстреляли.