vitorios

И начинается такое... такое, блять, что даже во сне порой хочется остановиться и спросить: «Ребят, а это не перебор?». Но сонный режиссёр орет: «Камера! Мотор! Ещё хлеще!». И вот уже крупным планом — её губы, которые днём говорили про коэффициент инфляции, а сейчас делают немыслимое с твоей... условной виноградной лозой, под аккомпанемент пляшущих огнедышащих карликов. Это не просто страсть. Это — многоэтажные архитектурные конструкции из плоти, стона и полного пренебрежения законами физики. Она шепчет не «доброе утро», а «Начисляй мне отпускные... прямо сейчас... по полной ставке, сука». А ты хрипишь что-то про «внеурочную работу без выходных». Это не романтика. Это — кадровая политика ада.

Просыпаешься. Не просто в поту. А с ощущением, что отпахал трёхсменную вахту на стройке греха. Мышцы болят вымышленные. Совесть кричит. А в трусах — тихий укор вселенной.

И тут — пиликает телефон. От неё. Реальной. «Вань, доброе утро! Кофеек? 😊 Не забыл, что сегодня крайний срок по акту?»

Вот он, пиздец. В её реальности ты — коллега, который может забыть акт. В твоей вчерашней реальности ты был её рабом, который забыл, как дышать. И эти две реальности теперь намертво сшиты в твоей башке.

Писать в ответ хочется не про кофе. Хочется сдаться с повинной: «Свет, про акт — потом. Сначала скажи: тебе снилось, что ты — повелительница моих снов, которая заставляла меня... (дальше следует пятистраничное техническое описание)? Или это был только мой персональный запой фантазии?».

Но ты пишешь: «Акт? А, да, конечно! Сейчас! Кофе — я варю!». И идешь варить этот ебучий кофе. Стоишь у плиты и думаешь: «Вот сейчас бы не кофе, а ледяной душ. Чтобы смыть остаточные ощущения от того, как Светина ипостась из сна кусала тебя за ухо, приговаривая что-то про дебет и кредит... в очень, очень вольной интерпретации».

Так и живёшь. С раздвоением. Днём — милая Света с графиком отпусков. Ночью — её тёмная двойница, которая знает в тебе все кнопки, включая те, о которых ты и сам не подозревал. И остаётся только надеяться, что у неё не бывает таких же снов про тебя. А то вы уже мысленно проделали такую работу, за которую ни одна бухгалтерия мира не возьмётся, и вам остаётся только краснеть при встрече у кулера, бессловесно понимая друг друга

Потом, когда эти «Друзья» надоедят до рвоты, начнётся настоящая наркомания «Звёздные войны». Это когда ты уже не просто притворяешься живым, а уходишь в полный, блять, анабиоз. Ты смотришь на эти спецэффекты семидесятых, которые сейчас выглядят как детский утренник, и внутри тебя что-то умирает. Но ты этому рад. Потому что мёртвое не болит. Ты следишь за тем, как марионетки в костюмах инопланетян делают «бу-бу-бу», и на время забываешь, что твоя собственная жизнь это такой же кукольный театр, только кукловод давно свалил, а ты дергаешься по инерции.

И ведь самый пиздец в том, что он искренне считает, что всё под контролем. «Я просто отдыхаю», говорит он жене, которая давно уже спит в другой комнате. «Пересматриваю классику». А сам в это время тупо пялится в экран, как больная собака в стену. Это не отдых. Это цифровой допинг для ума, который отключился от перегрузки реальностью.

И смешно, и пиздец как грустно. С одной стороны анекдот взрослый дядя с сединой в жопе и ипотекой на шее залипает на историю про космических рыцарей с лазерными мечами. Ха-ха-ха.

С другой стороны это крик души, заглушённый саундтреком. Это и есть наша, мужская, готовальня депрессии. Без слёз, без истерик. Просто плановая эвакуация сознания на ту самую далёкую-далёкую галактику. Потому что в этой, блять, галактике уже ничего исправить нельзя. Осталось только ждать, пока титры не поползут. А там, глядишь, и до пенсии рукой подать. А пенсия это вам не «Звёздные войны». Это «Кремниевая долина» по кругу. Но это уже другая, не такая весёлая история. Поэтому лучше ставить на повтор. С первого сезона. И пока смеются эти идиоты в «Центральной Кофейне», можно делать вид, что и у тебя всё в порядке. Хотя единственное, что осталось от твоей центральной кофейни это пятно на столе от вчерашней кружки. Но об этом думать не надо. Надо смотреть, как Фиби поёт про курицу. Это проще. И не так больно.

И она пишет: «Carpe diem». Какое нахуй мгновение она ловит? Она ловит за хвост ту самую молодость, но хвост-то уже давно оброс жиром, поседел и превратился в жопу. Она не ловит. Она пытается ухватить время за то самое место, которое время уже отгрызло и переварило. Она ловит не момент. Она машет сачком в пустоте, где уже двадцать лет как не летают бабочки, а только вяло кружат мотыльки её несбывшихся «может быть».

И эта латынь как филлер для души. Вколола пару умных слов и кажется, что дряблость мысли хоть чуть подтянулась. Она не ловит мгновение. Она просто боится признать, что уже давно не ловец, а добыча. Добыча быта, возраста и понимания, что «ловить» нехуй..Теперь ловить можно разве что бесплатный коктейль в дешевом, известном, баре по жёлтому браслетику.

Contra spem spero». «Надеюсь вопреки надежде». Это вообще топ. Пишет это Нюра2, у которой только что муж-алкаш спиздил последнюю касарь на хату, сосед сверху залил потолок, а на работе объявили о «оптимизации». У неё надежда как у покойника пульс. Но написать «Всё пизда, помогите» нельзя, это сдаться. А вот заклеймить свою тотальную жопу латинским девизом это сильно. Это как посрать в золотой горшок и сказать, что это перформанс. Она не надеется. Она делает вид, что её страдания имеют классическую форму, а не форму просрочки по кредиту. Расчёт: чтобы соседка по подъезду, увидев это, подумала не «Бедняжка Нюра2, опять её накрыло», а «Ох, какая глубокая женщина, наверное, Пруста читает».

Fortes fortuna adiuvat.«Смелым судьба помогает». Это святая мантра всех, кто только что сдал начальству стучащий отчёт на коллегу, приписал себе чужие проценты продаж или подсидел кого-то на планерке. Они думают, что они не подлые мрази, а легионеры корпоративных полей. Они в воображении скачут на коне, а в реальности ползут на пузе по коридору с бумажкой на подпись. Судьба им помогает не потому что они смелые, а потому что они наглые, как сифилис. И эта латынь для них как трофейный шлем. Надел и уже не офисная крыса, а Цезарь в открытом пространстве. Хотя пахнет от него не лавром, а потом, дешёвым кофе и страхом не выполнить план.

Что они хотят сказать-то, в сухом остатке?

А говорят они одно «Посмотрите на меня! Я — не вы! Я — сложно устроен! Мои проблемы — это не просто проблемы, это — экзистенциальные кризисы, одетые в тогу!»

Они рассчитывают, что их обыденный пиздец, будучи обёрнут в фольгу латинской фразы, засверкает, как конфета. Что их никто не разглядит. Что все увидят надпись «Carpe diem», а не Нюру, которая в этот момент пытается нацепить что то утягивающие, что бы все таки была молодость и хвост, а не жопа.

Это попытка самообмана на уровне лингвистики. Не можешь изменить жизнь измени её описание. Не «я алкаш», а «я практикую вульгаризированный гедонизм». Не «меня увольняют», а «меня покидают фортуны дары». Всё просто, если не можешь починить унитаз, напиши над ним цитату из Сенеки. Хуйня, зато стильно.

Так что пусть пишут. Carpe diem, блять. Пусть ловят. Только обычно в итоге они ловят не мгновение, а развод, нервный срыв и банковское уведомление об блокировке карты. И остаётся только одно — Spero contra spem. Надеяться вопреки. Вопреки логике, вопреки реальности, вопреки тому, что все уже давно поняли, что за этой латынью просто очень грустный человек в плохо проветриваемой однушке, который пытается хоть как-то приукрасить свою тоскливую, предсказуемую, бытовую хуйню. И у него почти получается. Почти.

А он кивает. Строит понимающую рожу. «Я тебя чувствую, брат. Я же свой!». И в этот момент он не слушает. Он сканирует. Собирает уязвимости, как грибы после дождя. Каждая твоя слабость для него не боль, а потенциальная кнопка, на которую потом можно будет нажать. Он создает в голове твой полный психологический досье, чертёж всех твоих трещин.

Проходит время. Ты ждешь волшебного пинка, совета, который перевернет всё. А он просто берет твое сырое, неоформленное дерьмо и начинает лепить из него скульптуру своего величия. Он же «вложился»! Потратил на тебя вечер! Теперь ты ему должен. Но так как денег с тебя не взять, он берет валютой пострашнее информацией.

Начинается второй акт. У тебя не проходят проблемы? Ну что ж, значит, ты безнадежный проект. И раз уж спасти тебя не удалось, нужно хотя бы монетизировать историю провала. Он начинает «спасать» тебя уже на публике. В общей компании, сокрушенно качая головой: «Петя, он, конечно, чудный парень... Но вы даже не представляете, что у него в душе! Он мне такое рассказывал...». И пошло-поехало. Все твои тайны, все ночные признания теперь — анекдоты для общей тусовки. Он раздает их, как конфетки, а сам получает орден «Самого чуткого парня района». Он святой, который до последнего тянул твою унылую лодку. Ты неудачник, который еще и утопил того, кто хотел помочь.

И самое пиздатое ты не можешь даже наехать. Потому что формально-то он ничего плохого не сделал. Руку протянул? Протянул. Выслушал? Еще как. Переживал? Да всем уже рассказал, как переживал! Ты в этой истории вечно виноватый, неблагодарный мудак. А он мученик, обжегшийся о лед твоей черствости.

Так что запомни, долбоёб, настоящее дружеское участие это когда человек, видя твою разбитую морду, не лезет с вопросами и советами. Он просто ставит на стол вторую бутылку и говорит: «Рассказывай, в какой момент всё поехало в пизду? А я вот вчера котлету сжег — представляешь?». Всё остальное не помощь. Это социальный альпинизм, где твое дерьмо используется как грунт для укрепления чужой репутации. Не будь удобрением.

«Колотить». Глагол. Не менее древний, но отдающий холодной, инструментальной практичностью кузнеца или, что вернее, вышибала в первобытном кабаке. Обозначает процесс приведения объекта в состояние, отличное от первоначального, путём последовательного приложения тупой силы. Деструкция. Продолжение? Завершение? Или параллельный процесс?

И вот они стоят рядышком. «Ебать колотить». Не «ебать и колотить». Не «ебать, потом колотить». А именно так, неразрывно, как сиамские близнецы, сросшиеся в самых ответственных местах. Это не последовательность действий. Это описание одного акта, в котором созидательный порыв и разрушительный удар одно и то же. Где наслаждение неотделимо от боли, где рождение новой реальности невозможно без предварительного разнесения в щепки реальности старой.

Что это описывает в практическом смысле? Да всё! Создание семьи. Сначала ебать, страсть, любовь. Потом колотить, быт, ссоры, ипотека. или наоборот?:). Карьерный рост чтобы кого-то ебать, в смысле, иметь приоритет, надо сначала всех вокруг отколотить. Даже процесс приготовления котлет есть чистейшее «ебать колотить». Фарш, результат колочения мяса, надо ебать в смысле, энергично перемешивать с луком. Язык, в своей гениальной простоте, выдал нам универсальный алгоритм.. Всё, что делается с душой, с огоньком, с надрывом, всё есть ебать колотить. Всё остальное суррогат. Сидеть и плавно перелистывать документы, это не жизнь. Это прозябание. А вот когда через "ебать колотить" вот тогда да. Жизнь.

Кто же мог сформулировать эту мысль? Академическая версия, разумеется, скажет про «народ». Мол, сложилось в гущах, в толщах, в глубинах.. Народ великий потребитель, но посредственный творец. Такую формулу мог высечь из гранита обыденности только одинокий гений. Конкретная личность включив абсурд на полную катушку.

Допустим канцелярия какого-нибудь воеводы, пахнет мышами, дегтем и безысходностью. Сидит дьяк Потап, последние три дня пишет опись конфискованного у раскольника имущества «…да у того же раскольника взято пять образов медных, да ложек деревянных штук шестьдесят, да горшков разбитых трое…». Рука устала, мозг закипел от этой бесконечной, унылой материальности. И тут врывается сотский с докладом «Потап Семеныч! А на заставе опять того… Михайло кузнец с Евдокимом спьяну сарай разнесли! Крышу разъебали, стены колотили! Всё в щепки!». Дьяк поднимает голову. В его усталых, выцветших от чернил глазах вспыхивает искра. Он откладывает перо. «Как… сказал?» — «Ебали да колотили, Потап Семеныч». Тишина. И тогда дьяк, стирая с лица каплю застывшей скуки, медленно произносит: «Так и запишем: „Были в ражe. Ебать колотить. Вещественных доказательств не осталось“». И делает на полях каллиграфическую пометку. Так родилась формула. Из столкновения канцелярского идиотизма с народным разгулом.

Или напрмер работает артель каких нибудь мастеров. Дело это тонкое, нужно что нибудь набить наколотить, и что нибудь заклепать, без зазора. Это уже процесс, требующий сноровки, почти чувственный. Старший мастер, мужик с руками, как корни дуба, и с лексиконом, бедным, как церковная мышь, руководит процессом. Видит, что ученик Васька колотитне в такт, криво. Надо бы объяснить, что нужна и сила, и сноровка вместе. А слов таких нет. И тогда мастер, плюнув, орет на всю мастерскую: «Да что ж ты, сука, ебать колотить надо, мать твою!». Артель замирает. Потому что поняли. Поняли всё. Процесс описан идеально. И пошла гулять по Руси эта сладкая парочка глаголов, как идеальная инструкция к любому сложному действию.

Короче, «ебать колотить» это не выражение. Это диагноз, поставленный самому способу нашего существования в этом мире. Мы не умеем иначе. Мы не способны просто «делать», «строить», «любить». Нам обязательно надо это делать с надрывом, с азартом, с разрушением чего-то старого, будь то традиции, нервы или просто мебель. Это наша национальная и наверное программа. И каждый раз, когда вы произносите это «ебать колотить» вы не просто ругаетесь. Вы цитируете великую, тёмную, абсурдную поэму. Вы признаёте себя частью этого вечного, прекрасного в своём процесса. Процесса, в котором нельзя просто ебать. И нельзя просто колотить. Надо ебать колотить. Иного не дано, а если вдуматься, то и не надо.

Раньше было собрание. Шумное, скучное. «Товарищ Петров, вы недооцениваете роль партии в развитии овощеводства!» Петров краснеет, бледнеет, обещает исправиться.

А теперь? Теперь собрание это твой телеграм, инстаграмм и ебограмм, твой коммент! Написал что то и понеслось. Не начальник цеха тебя въёбываает, а незнакомые люди с аватарками единорогов. «Ты, Петров, недооцениваешь роль инклюзивности в развитии вертикального озеленения! Отменяем!» И сотни голосов: «Отменяем! Отменяем!» Единогласно! И Петров не в профкоме оправдывается – а пишет унизительный пост: «Друзья, я был слеп. Я вырос. Спасибо, что указали». И все его прощают. Моментально! Прямо как тогда, только быстрее.

Раньше был товарищ Махнов, который вёл кружок «Атеизм для начинающих» и гнобил всех, кто в церковь ходил и все было понятно.

Сейчас этот кружок у нас в голове! И ведёт его не Махнов, а твой внутренний голос, который шепчет лайкнешь это не поймут. Репостнёшь то осудят. Напишешь своё затравит бывшая или настоящая, которая сейчас борец за всё светлое. И молчишь. Или лайкаешь то, что надо. И чувствуешь облегчение. Не пойман не вор. Не высказался не мудак. Гениально!

Мы так боролись с системой, что стали её мельчайшими, самыми эффективными винтиками. Наши лайки это голосование «за». Наши репосты это донос в красивой обёртке. Наше молчание это одобрение. Мы построили идеальную вертикаль власти, где начальник это алгоритм, а мы все и начальники, и подчинённые друг другу. Ты начальник, когда кого то отменяешь. Ты подчинённый, когда боишься, что отменят тебя.

И ведь не заставил никто! Сами! По своей воле! Купили устройство слежения за собственные деньги. Установили приложения для тотального контроля. И платим за это.

Так что выпьем, граждане. За нашу победу. За то, что мы, такие умные, такие образованные, такие прогрессивные, своими руками построили то, от чего так яростно бежали. Только покрасили в другие цвета, наклеили стикеры и поставили на зарядку. И сидим, смотрим в эти экраны, ловим лайки. Думаем какая прекрасная, свободная, цифровая жизнь и вход по подписке.

Вот и весь фокус. Свобода оказалась страшнее несвободы. Потому что за несвободу кого то можно было винить. А за эту, добровольную винить некого, кроме себя. Мы просто ставим лайки и делаем репосты .