vitorios

И всё. Ты готов. Ты просто сражён наповал этим аргументом. Ты даже не знаешь, смеяться тебе или вешаться. Потому что для него это не просто слова. Для него это истина в последней инстанции. Это как если бы он сказал «Бога нет» или «Земля плоская». Он не просто так говорит, он с убеждением. С чувством. С расстановкой. Лоза хуев. Или хуева ? Как правильно?

Он реально считает, что сейчас открыл тебе глаза на мироздание.

И ты сидишь и думаешь «Господи, ну как можно быть настолько ёбнутым, чтобы не видеть разницы между таблицей умножения и финансовой аналитикой?». Это же как если бы человек, научившийся вытирать жопу, считал себя проктологом. «Я же жопу знаю! Чего там эти ваши геморрои, ща подлечу!». И ведь лечит, блядь. И калечит. И каждый раз удивляется, почему пациенты в морге.

Принципы это отдельный, сука, цирк. У него принципы. Ты говоришь «Слышь, знаток, товар не идёт, давай уценим, отдадим по себестоимости, хоть деньги вернём». А он «Не могу, принципы не позволяют». Какие, блядь, принципы? Ты о чём? У тебя бизнес дохнет, как вобла на солнце, а ты мне про принципы?!

Он сидит на этих коробках, как курица на яйцах, только яйца тухлые. Три месяца. Полгода. Год. Склад забит неликвидом, мыши уже сдохли от скуки, арендодатель звонит каждый день и вежливо интересуется, не пора ли тебе, сука, на биржу труда, а он сидит. Сидит и ждёт. Ждёт, блядь, того самого покупателя, который придёт и возьмёт это говно по полной цене. Потому что «рынок сам всё отрегулирует».

Рынок, блядь, отрегулирует. Жизнь уже одарила извилиной в виде морщины на лоб.

Он рассуждает так «Если я продам дешевле — я потеряю деньги. Значит, надо продать дороже. Или хотя бы так же. А если не покупают — значит, не время. Надо подождать». И в этой железобетонной, как чугунный мост, логике нет места тому факту, что время — это тоже деньги. Что каждый день простоя — это минус. Что если товар не продаётся год — он уже не окупится никогда, даже если ты его в золото обернёшь. Что рынку, блядь, насрать на твои ожидания. Рынок — это такая сука, которая не терпит, когда её ждут.

Но попробуй ему это объяснить. Попробуй, сука, донеси до него, что дважды два в бизнесе — это не всегда четыре. Иногда это минус десять, если ты идиот. Иногда это ноль, если ты труп. Иногда это, блядь, квадратный корень из минус единицы, если ты вообще не понимаешь, что происходит. Но для него существует только таблица умножения. Только первый класс. Только вторая четверть. И больше ничего.

И самое пиздатое — он же не один такой.

Их, блядь, целая армия. Армия долбоёбов с принципами. Они собираются в клубы, создают сообщества, где друг другу рассказывают, какие они умные, потому что помнят, что дважды два — четыре. Они смотрят на нормальных людей с подозрением, потому что нормальные люди пытаются считать не только цифры, но и риски, динамику, перспективу. А для них это — ересь. Это усложнение простого. Это, блядь, «ты просто не дорос до моего понимания».

И живут они в своём мире. В мире, где коробки сами себя продадут, где деньги сами приплывут, где рынок сам подстроится под их принципы. И не замечают, что мир уже давно ушёл вперёд. Что конкуренты давно съели их с потрохами. Что их бизнес — это не бизнес, а хоспис.

Ты смотришь на него, на этого знатока с принципами, и понимаешь он не просто тупой. Он — тупой с идеологией. Он возвёл свою тупость в ранг добродетели. Он ею гордится. Он её защищает с таким остервенением, будто от этого зависит судьба вселенной. Он готов лечь костьми, но не уступить ни копейки, потому что «первый класс, блядь, вторая четверть».

Скажи кому-то «жаворонок», сразу картинка: поля, рассвет, свежесть, человек-ангел с крылышками за спиной, который уже успел пробежаться и выпить смузи. Скажи «петух» и воображение рисует либо наглую пернатую рожу, орущую с забора, либо... ну, тот самый персонаж из зоны, который ходит по струнке. Не вариант, блядь. Не срослось.

А ведь как хорошо начиналось! Встал ни свет ни заря — ты петух. Гордо. Пафосно. Социально ответственно. Но подвела фонетика и ассоциативный ряд. Слишком много слоев у этого слова. Слишком мощный пласт фольклора, причем не самого романтичного. В сказках петух — молодец, но в реальной жизни... ну, вы поняли.

И вот теперь мы живем в мире, где ранние пташки называются в честь невнятной серой пичуги. А нормальное, сочное, мужественное название ушло в народный фольклор и уголовный жаргон. Обидно, блядь. Обидно за страну, за народ, за всех, кто встает в пять утра не от хорошей жизни, а потому что надо.

Так что в следующий раз, когда увидишь бодрого соседа с чашкой кофе в шесть утра, не называй его жаворонком. Назови как следует. По-нашему, по-честному. Тихонько так, про себя «Ишь ты, петушина встал». И улыбнись. Потому что язык, он, конечно, велик и могуч, но иногда такую хуйню вытворяет с терминами, что диву даешься. И главное не придерешься.

Переходишь дорогу. Светофор зелёный, ты идёшь по зебре, чувствуешь себя пешеходом, защищённым законом. А какой-то мудак за рулём решил, что красный — это просто рекомендация. И вот уже твоя жизнь висит на волоске, а точнее — на тормозном пути его машины. И таких мудаков — тысячи вокруг. И каждый день ты играешь в русскую рулетку с автомобилями, просто выходя на улицу.

Дома. Электричество. Розетки. Ты суёшь вилку в розетку, и если там где-то оголился провод — ты уже не Вася, а Василий, который встретился с физикой напрямую. Или газ. Забыл выключить — и вся квартира может взлететь на воздух быстрее, чем ты скажешь «а я только чайник поставил». Вода. Поскользнулся в ванной — и привет. Даже собственный диван может стать смертельным оружием, если на него неудачно упасть.

И это я ещё не говорю про еду. Ты жрёшь котлету, а там косточка. Или рыба, а там кость. И ты давишься. И всё — финал. Или просто отравился вчерашним салатом. Или купил в магазине просрочку. Или подхватил какую-нибудь заразу, которую даже название не выговорить. Твоё тело — это такая хрупкая система, что любая мелочь может её отправить в ремонт без права восстановления.

А теперь представь, сколько людей каждый день проходят через всё это и остаются живыми. Миллионы. Каждый день. Они выходят из дома — не падают. Проходят под сосульками — не убивает. Переходят дорогу — не сбивают. Едят — не давятся. Спят — не задыхаются. И так год за годом, десятилетие за десятилетием. Это же просто статистическое чудо! Это как если бы ты каждую секунду подбрасывал монетку, и она тысячу раз подряд падала орлом.

Мы, блядь, все живём в режиме перманентного экстрима, просто не замечаем этого. Как будто смерть — это назойливый комар, который всё время жужжит над ухом, но никак не может сесть. Или как будто у неё плохая координация. Или, может, ей просто лень нас забирать, потому что мы слишком скучные? Слишком предсказуемые? Слишком... живые?

И вот смотришь на какого-нибудь деда, которому под девяносто. Он пережил войну, голод, развал страны, дефолты, кризисы, болезни. Он каждый день вставал с кровати, дышал, ходил, ел. И до сих пор живёт. А вокруг него миллионы способов умереть — от микробов до пьяных водителей, от сосулек до собственной неосторожности. И он, блядь, всё ещё тут. Сидит на лавочке, семечки лузгает, на жизнь жалуется. Как будто смерть на него посмотрела и сказала: «Ну нахуй, этот слишком живучий, пойду лучше к молодому, он и не заметит».

И в этом, знаешь, есть что-то обнадёживающее. Если подумать, жизнь — это не подвиг. Это просто огромное везение, помноженное на миллиард случайных удач. Мы не герои. Мы просто те, кому повезло не умереть сегодня. И завтра. И послезавтра. И так — десятилетиями.

Так что ты уже победитель в лотерее, о которой не просил.

И ведь это касается всего. Во сне ты можешь разговаривать с покойной бабушкой, и она даёт тебе советы по инвестициям. Ты слушаешь и киваешь "Да, бабуля, ты права, надо вкладывать в криптовалюту, а не в гречку". А просыпаешься и думаешь "Бабуля, ты умерла в 1998-м, ты вообще не знаешь, что такое интернет, какой нахуй биткоин?!"

Или снится, что ты на работе, но работа это гигантский лабиринт, а коллеги это злые клоуны с бензопилами. И ты бегаешь, прячешься, строчишь отчёты клоунам, потому что иначе они тебя убьют. Во сне это нормально. Ты даже не удивляешься, что клоуны требуют квартальный отчёт. Ты просто делаешь. А утром "Почему клоуны? Почему бензопилы? Я что, в цирке работаю?!"

И ведь самое пиздатое это утреннее осознание. Ты просыпаешься с чувством, что только что решил все проблемы вселенной. Что нашёл ответ на главный вопрос жизни. Что сейчас вскочишь и запишешь великое открытие. А в голове только обрывки. "Там был какой-то стол... и зелёный свет... и кот говорил... Кот говорил, что надо делать... Что он сказал? Сука, что он сказал?!" И ты понимаешь кот говорил что-то гениальное. А ты забыл. Потому что наяву коты не говорят, а если говорят это повод вызвать санитаров.

Это как если бы каждую ночь ты получал доступ к тайному знанию, а утром тебе выдавали только справку "Вы были гением. Доказательства утеряны. Приходите завтра".

И вот ты живёшь с этим. Днём ты обычный человек, который путает ключи и забывает выключить утюг. А ночью ты повелитель шкафов, друг котов-финансистов и жертва клоунов с бензопилами. И там, во сне, всё имеет смысл. А наяву только вопрос "И какого хуя?"

Сон это единственное место, где твой мозг может позволить себе быть абсолютно, тотально, безнаказанно ебанутым. И тебе это нравится. Ты там живёшь, страдаешь, радуешься, спасаешь мир на шкафу. А утром открываешь глаза и понимаешь, ты просто лежал. С сиськой в зубах. И слюни текли. И никакого шкафа. Никакого кота. Никакой великой миссии. Только подушка, мокрая от слюней, и чувство, что тебя обманули..

И вот он ходит. Функционирует. Размножается, наверное. Даже улыбается иногда, если того требуют обстоятельства или фото для соцсетей. Но внутри пустота. Холодный, сквозняковый, заброшенный дом, где выбиты стёкла и гуляет ветер. А он ещё пытается заколачивать эти стёкла фанерой из «как у всех» и «надо же чем-то заниматься».

И так — пятьдесят лет.

Пятьдесят лет он делает вид, что жив. Ходит на эту работу, которую ненавидит. Тратит деньги на вещи, которые ему не нужны. Разговаривает с людьми, которые ему до лампочки. И все вокруг, блядь, делают вид, что так и надо. Что это нормально умереть в 25 и пятьдесят лет изображать труп с подогревом.

Самое пиздатое, что его хоронят в 75. Со всеми почестями. С цветами, с речами «Какой был хороший человек, работал, растил детей, не пил, не курил...». А какой он, нахуй, человек? Он пятьдесят лет назад уже был трупом. Просто трупом, который умел заполнять квитанции и вовремя платить за коммуналку.

Это же надо додуматься прожить полвека мёртвым. Это талант. Особый, извращённый, великий русский талант умереть рано, но продолжать шевелиться, чтобы никого не беспокоить.

Я смотрю на некоторых вокруг. Им по 30, 35, 40. А они уже ходячие памятники самим себе. На них табличка «Здесь был человек. Умер в 27 от отсутствия смысла. Тело функционирует за счёт привычки и кредитных обязательств». И ведь не поспоришь. Потому что глаза... Глаза выдают. В них нет того, что было. Там теперь только отражение телевизора и пустота.

И что с этим делать? Да ничего. Потому что если ты в 25 ещё жив ты уже знаешь, что большинство вокруг мертвецы. И они очень не любят, когда кто-то живой напоминает им об этом. Живые раздражают. Живые пугают. Живые это укор их тихому, спокойному, могильному существованию.

Поэтому живых или убивают (морально, конечно), или они сами уходят. В другие города, в другие страны, в другие состояния. Или просто перестают дышать этим общим воздухом. А мертвецы остаются. Им хорошо. Им тепло в их могилах с подогревом от батарей центрального отопления.

Ирония в том, что могила в 75 это не грустно. Это, блядь, освобождение. Наконец-то можно перестать притворяться. Наконец-то можно просто лежать и не делать вид, что ты участник этого балагана. Наконец-то твоё внутреннее состояние совпадёт с внешним.

Вот такие пироги с котятами. Умирай, если хочешь, в 25. Но знай, что потом 50 лет ты будешь присутствовать на собственных похоронах в качестве почётного гостя. Каждый день. Смотреть, как тебя закапывают заживо под слоем быта, обязательств и чужого мнения. И аплодировать. Потому что так надо.

Мама. Учительница. Человек, который может найти ошибку в любом тексте, даже если это текст «С днём рождения, любимая», написанный на асфальте мелом. Она видит орфографические ошибки во сне. Я однажды написал ей эсэмэс: «Мам, я у друзей, буду поздно». Ответ: «У друзей? А где запятая? И почему "поздно" с маленькой буквы? Ты где вообще воспитывался?». Вопрос, блядь, риторический. Воспитывался я в школе. Круглосуточной. Без выходных и каникул.

И вот, когда я уже думал, что отсидел свой срок, что теперь-то я взрослый, самостоятельный, могу делать что хочу и писать хоть без запятых, хоть без букв появляется ОНА. Моя девушка. Знакомимся. Всё прекрасно. Глаза, улыбка, фигура, юмор. А потом я узнаю, где она работает. В школе. Учительницей. Начальных классов, блядь.

Я сначала не поверил. Думал, судьба надо мной просто смеётся. Но нет. Она всерьёз. И теперь я живу в аду, где у меня три учительницы. Это не отношения, это педсовет, который заседает круглосуточно.

Бабушка (когда была жива) звонила и спрашивала: «Ну как твоя девушка? Работает?». Я говорю «Работает, бабушка, учителем». Она: «Молодец. А ты её слушаешься? Тетради проверять помогаешь?». Я «Бабушка, ей 25 лет, она не проверяет тетради, у неё...». Бабушка: «Все учительницы проверяют тетради. Не ври старшим».

Мама, узнав, что моя девушка учительница, сначала обрадовалась. «Свой человек, — говорит, — поймёт нас». Я тогда не понял, что значит «поймёт нас». Теперь понял. Это значит, что они теперь говорят на своём языке. Я захожу на кухню, а там мама и девушка обсуждают, как двоечников перевоспитывать. Я стою, слушаю, и до меня доходит, они сейчас не про учеников говорят. Они про меня говорят. Потому что я для них — вечный двоечник по жизни. Который не выучил урок, не сдал вовремя отчёт, не принёс справку, не написал заявление. Им даже встречаться не надо — они на расстоянии чувствуют мой провинности и выносят вердикты.

— А он у тебя посуду моет?

— Не всегда. Приходится напоминать.

— А ты ставь условие: пока не вымоешь — гулять не пойдёшь.

— Пробовала. Говорит: «Я взрослый, мне 30 лет».

— А ты: «Взрослый, а ведёшь себя как Петя Иванов из 3-го "Б"».

И я стою за дверью и понимаю меня сравнили с Петей Ивановым из 3-го "Б". Которого я не знаю, но уже ненавижу. Потому что он, сука, тоже, наверное, посуду не мыл.

Вопрос, что за патология? Почему в моей жизни сплошные учительницы? Я что, в прошлой жизни съел методичку по педагогике и теперь отрабатываю? Или это такой изощрённый способ вселенной сказать мне «Ты так и не вырос, мальчик, поэтому мы приставим к тебе пожизненных наставниц»?

У меня девушка, когда мы ссоримся, не говорит: «Я обиделась». Она говорит: «Садись, будем разбирать твоё поведение. К доске пойдёшь?». И я реально, блядь, сижу и чувствую себя нашкодившим первоклашкой, которого вызвали к доске, а он не выучил стих. У меня ладони потеют. Я начинаю заикаться. Я ищу глазами, куда бы спрятаться. А она сидит, смотрит с этим своим учительским взглядом (бабушка точно так же смотрела, мама тоже) и говорит: «Ну? И что мы будем делать? Будем исправлять оценку или так и останемся двоечником?».

Я двоечник, блядь. В 35 лет. По жизни.

И вот я думаю, а может, это не патология? Может, это закономерность? Может, я просто выбираю таких женщин, потому что для меня нормальные отношения, это когда тебя воспитывают? Когда оценивают, ставят отметки, вызывают к доске и грозят двойкой? Может, я так и не вышел из детства, и мне просто нужна вечная классная руководительница, которая будет водить меня за ручку и говорить, что такое хорошо и что такое плохо?

Страшно то, что это работает. Я правда начинаю лучше себя вести, когда она говорит «сядь ровно» или «сделай уроки». Я правда стараюсь не опаздывать, когда она говорит «звонок для учителя». Я правда... блядь... я правда ученик. По жизни. Со справкой.

А они? Бабушка, мама, девушка — они просто выполняют свою миссию. Они приставлены ко мне вселенной, чтобы я не расслаблялся. Чтобы я помнил, что жизнь — это вечный экзамен. И пересдачи будут. Обязательно будут. Потому что двоечников, сука, не исправляют. Двоечников гоняют по кругу, пока они не выучат урок или пока не умрут. А смерть, как учительница со стажем, тоже, наверное, скажет: «Ну что, голубчик, двойка тебе. Останешься на второй год. В ад пойдёшь пересдавать».

Так что, если вы вдруг встретите мужика, у которого бабушка, мама и девушка — учительницы, не смейтесь. Просто знайте, перед вами пожизненный двоечник, который отбывает срок. Без права на досрочное освобождение. И единственное, что ему остаётся это тихо радоваться, что хотя бы каникулы есть. Летом. Когда школа закрыта. И можно на три месяца забыть, что ты ученик. А потом снова за парту. К новой учительнице. Которая, сука, будет ещё строже. Потому что опыт. Потому что бабушка. Потому что мама. Потому что... ну, вы поняли.

Телевизор включаю. А там театр абсурда имени всей нашей политической элиты. Один говорит, что всё прекрасно. Второй — что всё будет прекрасно. Третий что уже прекрасно, просто мы, дураки, не замечаем. И я сижу, хлопаю этими своими глазищами и думаю «Господи, какой же талантливый сценарист! Как закручено! Какой бюджет, наверное, освоили!». И мне уже не грустно. Мне весело, блять. Потому что это же высший пилотаж продавать одно и то же дерьмо в новой обёртке сорок лет подряд, и чтобы люди всё ещё покупали.

Дед твой, между прочим, тоже источник моего перманентного охуения. Он храпит по ночам так, что стекла дребезжат, а соседи стучат в стенку и просят сделать потише, потому что у них телевизор не слышно. И я лежу, смотрю в потолок этими большими глазами и думаю «Слушай, ну это же гениально! Человек во сне умудряется издавать звуки, которых нет в природе. Это не храп, это — экспериментальная музыка! Пьер Шеффер нервно курит в углу!». И я уже не злюсь. Я горжусь. У меня муж авангардный композитор, просто сам об этом не знает.

А пенсия моя! Приходит такая маленькая, что её даже считать не надо — она помещается в уме, и ещё место остаётся для таблицы умножения. И что я? Плачу? Нет. Я рукоплещу. Потому что это же виртуозно столько лет держать планку на таком стабильно низком уровне. Это труд! Это характер! Это преданность идеалам! Моя пенсия как хороший анекдот. короткая, грустная и каждый месяц повторяется, но всё равно смешно.

И знаешь, внучек, самое главное. Все эти мои «ахуи» они не от отчаяния. Они от любопытства. Мне правда интересно, чем всё это кончится. Мне интересно, сколько ещё может подорожать гречка. Мне интересно, доживу ли я до того момента, когда дед начнёт храпеть в ритме вальса. Мне интересно, какое ещё слово придумают вместо «кризис», чтобы оно звучало оптимистичнее, но означало то же самое.

Поэтому я и храню свои глаза большими. Это мои антенны. Мои радары. Мой персональный широкоформатный кинотеатр, где крутят бесконечный сериал под названием «Ну вы даёте, ребята!». И я, знаешь, даже не хочу, чтобы он заканчивался. Потому что если я перестану удивляться, я перестану быть живой. А пока я могу сидеть на кухне, смотреть на этот цирк и искренне, от души, с чувством глубокого удовлетворения произносить «ахуеть.. Ай да молодцы!» — значит, всё не зря.

Так что, внучек, не пугайся моих глаз. Это не от боли. Это от удовольствия. Как у кота, который нажрался валерьянки и наблюдает за лазерной указкой. Удивление это вообще единственная адекватная реакция на реальность. И если у тебя когда-нибудь тоже станут такие глаза — знай ты всё делаешь правильно. Ты видишь жизнь не такой, какой её показывают, а такой, какая она есть. И ты находишь в этом повод не для отчаяния, а для тихого, циничного, но очень честного — ахуя. С сарказмом. С матом. И с любовью, блять. Потому что без любви этот цирк был бы просто невыносим.