user9242509

— Везуха, блять! — тут же подхватил Косой, его правая рука уже тянулась к бутылке с жадностью рвача.

Третий, по кличке Тушка, лишь мутно ухмыльнулся, кивая. Они не стали проверять заводскую крышку, не стали задумываться о странности появления дара. Алкогольный туман в головах был слишком густым. Три стопки, налитые с подтека и выпитые залпом под похабный тост, стали их последним осознанным ритуалом в мире людей.

Коктейль, который Хирург с химической точностью подмешал в водку, был образцом фармакологического искусства. Первым действовал пропофол — белая, маслянистая эмульсия, вызывающая почти мгновенную потерю сознания. Он не просто усыпил их; он погрузил их в глубокое, безмятежное медикаментозное небытие, лишённое сновидений и боли, отключив высшие отделы мозга. Затем вступал в работу пипекуроний — мощный недеполяризующий миорелаксант. Он заблокировал все нервно-мышечные передачи, полностью парализовав скелетную мускулатуру, остановив даже диафрагму и межрёберные мышцы, но, в отличие от своих аналогов, не вызывал никаких субъективных ощущений — ни удушья, ни паники. Их тела стали идеальными, бесчувственными биоманекенами, жизненные функции которых поддерживались искусственно, ровно на время процедуры.

Они не рухнули в судорожном параличе — они просто уснули, их тела мягко обмякли, как у марионеток с обрезанными нитями. Хирург, надев стерильные перчатки, со спокойной эффективностью грузчика погрузил их на складную алюминиевую тележку, накрыл брезентом и отвёз в предварительно подготовленный подвал. Помещение было стерильным, выбеленным известью, с мощными светильниками-прожекторами, отбрасывающими резкие тени, с хирургическим столом в центре и полным арсеналом инструментов. Монотонный звук аппарата искусственной вентиляции лёгких стал саундтреком к началу симфонии плоти.

Тела были интубированы — пластиковые трубки торчали из их ртов, соединённые с мехами аппарата. Три пары лёгких надувались и сдувались в унисон, словно у какого-то шестилепесткового механического цветка. Хирург зафиксировал тела на широком столе в положении лёжа на животе, разведя их так, что их головы почти соприкасались, образуя равносторонний треугольник. Электрическая бритва с гулом прошлась по спинам, бёдрам, ягодицам, снимая щетину и волосы, обнажая бледную, мертвённую кожу. Затем её обработали коричневым раствором повидон-йода, который окрасил кожу в цвет старой крови, чётко обозначив будущие линии разрезов.

Хирург работал молча, его движения подчинялись не эмоциям, а строгой внутренней логике. Он не видел в них пьяниц или насильников; он не видел в них людей вовсе. Это были три набора анатомических структур, три комплекта органов, мышц, костей и нервов, которые предстояло разобрать и собрать в новую, более совершенную с его точки зрения, конфигурацию. Материал для сложнейшего биомеханического пазла, решавшего задачу выживания через слияние.

Краеугольным камнем всей конструкции должен был стать единый, жёсткий каркас — аналог грудной клетки паука, к которому будут крепиться все конечности. Хирург взял скальпель с длинным лезвием №22. Разрез был проведён с математической точностью по средней линии спины у каждого из трёх тел, от выступающего седьмого шейного позвонка до крестца. Кожа и подкожная клетчатка расступились, обнажив желтоватый жир и алые мышцы. Электроножницами он рассек фасции, а ретракторы-крючки раздвинули края ран, обнажив рельеф длинных мышц спины, углы лопаток и блестящие под ярким светом дуги рёбер.

В ход пошла хирургическая осцилляционная пила. Её тонкое лезвие с низкочастотной вибрацией аккуратно, чтобы не повредить плевру, отделило у каждого по 4 нижних, самых длинных и пластичных, рёбер с обеих сторон. Эти изогнутые костные полосы, промытые в физрастворе, стали «строительными лесами» будущего монстра.

Затем начался процесс, напоминающий сборку инженерной конструкции. Хирург взял титановые пластины и винты. Рёбра трёх доноров начали перекрещиваться, накладываться друг на друга, образуя сложный трёхмерный узор. Он фиксировал их металлом, создавая подобие уродливой, но невероятно прочной сферической клетки диаметром около метра. Внутри этого каркаса оказались сближенные и частично скреплённые титановыми скобами позвоночные столбы, лопатки и грудные мышцы трёх тел. Это был прообраз «цефалоторокса» — единый центр тяжести, кровообращения и управления.

Самая тонкая работа ждала его под бинокулярным операционным микроскопом. Требовалось создать единую систему жизнеобеспечения. Тончайшими атравматичными иглами с нитями тоньше человеческого волоса Хирург начал сшивать крупные кровеносные сосуды. Он соединил брюшные аорты и нижние полые вены трёх тел, создав общий кровяной бассейн. Теперь три сердца качали кровь в единую систему, создавая мощный резерв. Затем настал черёд нервной системы. Аккуратно выделив корешки спинного мозга, он сшивал их между собой, стараясь создать анастомозы — мосты, по которым нервные импульсы могли бы теоретически перетекать от одного спинного мозга к другому, создавая сетевое подобие распределённого сознания. Это была ювелирная работа, граничащая с научной фантастикой, требующая безупречного знания нейроанатомии.

Исходная конфигурация конечностей была бесполезна для новой формы. Требовалась тотальная реимплантация. Электрическая пила с глубоким гулом вошла в плоть и кость. Все шесть нижних конечностей были ампутированы на уровне тазобедренных суставов. Затем та же участь постигла две руки у двух «задних» доноров — их отделили по плечевой сустав. Теперь на столе лежали три обезображенных торса и восемь отделённых конечностей, аккуратно разложенных на стерильных простынях.

Каждую конечность нужно было подготовить к пересадке. Хирург укоротил бедренные и плечевые кости, создав культи. Под микроскопом он тщательно выделил магистральные артерии, вены и главные нервные стволы, пометив их разными цветами микроскопических клипс.

На сформированном рёберном каркасе он разметил и создал восемь точек крепления. В каждом месте с помощью фрезы были подготовлены идеальные «ложа» для головок бедренных и плечевых костей. Конечности были подшиты к каркасу с помощью титановых пластин, имитирующих шаровидные суставы. Затем настал самый ответственный момент — реваскуляризация и реиннервация. Под микроскопом, в поле, очищенном от крови мини-отсосом, он сшивал конец к концу бедренную артерию конечности с подготовленной артерией на каркасе. То же самое он проделал с венами и, что самое сложное, с нервными стволами. Кровоток, восстановленный в каждой конечности, заставил бледную кожу порозоветь, доказав успех процедуры.

Здесь заключалась главная задумка Хирурга — не уничтожить личность, а сохранить её, возведя ужас до метафизического уровня. Он не стал проводить трепанацию и резецировать мозг. Вместо этого он укоротил им шеи, удалив часть шейных позвонков, и жестко зафиксировал основания черепов к центральному костному каркасу с помощью титановых пластин. Головы были расположены так, что их лица смотрели в разные стороны, образуя тот самый треугольник. Они не могли повернуть головы, не могли избежать взгляда друг друга. Три полноценные личности, три «я» с общим прошлым и взаимной ненавистью, оказались заперты в одном теле, вынужденные вечно созерцать друг друга.

Он сохранил каждому свою пищеварительную систему, понимая, что инстинкт питания — ключевой для поддержания жизни и, что важнее, для поддержания конфликта. Желудки и кишечники были аккуратно отделены от печени и селезёнок (количество которых было сокращено до одного комплекта для экономии места), но сохранены и подшиты к задней стенке общего тела. Пищеводы трёх пациентов были выведены в единую полость, сформированную из сшитых вместе мышечных тканей их глоток. В этой полости было создано общее выходное отверстие, ведущее наружу — прообраз будущего рта чудовища. Теперь, чтобы питаться, им придется поглощать пищу через это общее отверстие, а затем, в процессе пищеварения, их организмы будут вынуждены делить её по трём независимым желудкам. Солидарность, возведённая в абсолют физиологии, стала проклятием.

Лёгкие трёх доноров были соединены в единые ячеистые мешки, трахеи сшиты в общую трубку, которую Хирург вывел наружу, вставив в неё трахеостомическую канюлю.

Операция длилась почти сутки. Когда Хирург сделал последний шов и отступил от стола, его белый халат был пропитан потом, кровью и антисептиком. Он медленно, с лёгким шипением, перекрыл клапан аппарата ИВЛ. Монотонный гул прекратился, и в наступившей тишине прозвучал хриплый, свистящий, но абсолютно самостоятельный вдох через трахеостому. Его подхватили другие лёгкие. Три сердца, работая вразнобой, как плохо слаженный оркестр, застучали в общей грудной клетке-сфере, и их удары отдавались глухим стуком в тишине подвала.

На полу операционной, на стекающей в дренаж крови, лежало Существо. Огромное, диаметром более двух метров, оно напоминало кошмарный плод больного воображения. Центральный костно-мышечный шар, покрытый натянутой, синюшной в местах швов кожей, с беспорядочно торчащими в разные стороны конечностями — бывшими руками и ногами. На его верхней части, как жуткая корона, красовались три головы, их лица обезображены гримасой химического сна.

Хирург ввёл антидот к миорелаксанту. Действие пипекурония начало ослабевать, и нервные импульсы медленно, преодолевая сопротивление, пошли к мышцам.

Первым очнулся Борзый. Его веки дрогнули, затем медленно, с трудом приподнялись. В глазах, мутных от лекарств, не было понимания, лишь животный ужас. Он попытался крикнуть, но его голосовые связки, не предназначенные для работы через трахеостому, издали лишь сиплый, булькающий звук, похожий на клокотание воды в стоке. Он попытался инстинктивно поднять руку, чтобы оттолкнуть кошмар, но вместо этого дёрнулась и задрожала одна из бывших ног, пришитая сбоку. Это движение, чужое и неконтролируемое, вызвало волну паники. Его глаза, безумные от страха, метнулись по сторонам и встретились с взглядом Косого, который как раз начинал приходить в себя.

Косой застонал. Этот стон, рождённый в его собственной глотке, прозвучал прямо у уха Борзого, смешавшись с его собственным хрипом. Третий, Тушка, просто завёл глаза под лоб, и с его губ сорвался тихий, детский плач.

Они проснулись. Каждый в своей голове. Каждый со своим сознанием, памятью, страхами и ненавистью. Но они не могли говорить, не могли двигаться так, как привыкли. Они чувствовали фантомные боли в ампутированных конечностях и странные, чужие, мурашащие ощущения в тех, что теперь были пришиты к общему телу. Они чувствовали пустоту и сосущее чувство голода в своих трёх желудках, и каждый с ужасом понимал, что утолить его они смогут только сообща, через одно общее отверстие. Они были приговорены друг к другу навечно.

Хирург наблюдал, не мигая. В его глазах, уставших за сутки непрерывной работы, не было ни отвращения, ни торжества. Было лишь холодное, безразличное научное любопытство, как у исследователя, наблюдающего за поведением нового вида в лабораторном террариуме.

Существо было живо. Оно дышало. Оно было уродливым, чудовищным, нарушающим все законы биологии и морали. Но оно жило. И в его жизни было три души, обречённые вечно смотреть друг на друга в зеркале общего тела.

Хирург медленно подошёл к своему саквояжу и достал толстый кожаный блокнот. Ручка с пером скользнула по бумаге.

«Протокол эксперимента №2 "Химера". Дата начала: [дата]. Продолжительность: 24 часа 12 минут», — вывел он ровным, каллиграфическим почерком. — «Результат: успешен. Объект жив, витальные функции стабильны. Сохранена когнитивная функция всех трёх единиц сознания. Наблюдается первичная, нескоординированная моторика, свидетельствующая о частичном проведении нервных импульсов через анастомозы. Требуется длительное наблюдение за социальной динамикой внутри конгломерата. К вопросу питания и выработки условных рефлексов вернуться в первую очередь. Примечание: феномен "фантомных конечностей" выражен ярко».

Он обернулся и посмотрел на своё творение. Шесть глаз, полных непонимания, первобытного ужаса и нарождающейся, ещё неосознанной ненависти друг к другу, смотрели в пустоту подвала и друг на друга. Аркадия, гуманиста и идеалиста, не было. Был только Хирург — безжалостный творец и наблюдатель. И его трое подопечных дышали одним телом, их сердца бились вразнобой, предвещая хаос. Это было только начало долгого пути в кромешной тьме.

— Тише. Не двигайтесь. Это может помешать процедуре.

— Какая процедура? — голос Джамбулата сорвался. — Аркадий, послушай... я хотел извиниться...

— Аркадия нет, — прозвучало ровно. — Он поставил диагноз. Я — лечу.

В руке блеснул шприц с прозрачной жидкостью.

— Пропофол. Вы не почувствуете боли. Только лёгкость. И чистоту.

Джамбулат рванулся, но диван и столик зажали его. Игла вошла в шею точно и стремительно. Мир померк, звуки превратились в гул. Мышцы расслабились, тяжёлое тело сползло.

Последнее, что он увидел, — ледяные глаза без прощения.

Тело волоком опустилось на пол, на заранее разложенную клеёнку. Хирург достал ножницы, разрезал майку, обнажив густо заросшую грудь и живот. Кожу обработали раствором, оставив тёмно-коричневые разводы. Маркером очерчены линии будущих разрезов: от грудины до пупка, от боков к рёбрам.

Скальпель мягко скользнул по коже. Слои уступали один за другим: кожа, жир, плотные фасции. В воздухе запахло железом и йодом. Зажимы щёлкали, словно выстрелы, пережимая сосуды. Ретракторы раздвинули края, и блеснули влажные, живые ткани. Сальник и петли кишечника отодвинули влажными марлевыми салфетками. Поле операции блестело, словно витрина.

Хирург уверенно углубился, его пальцы нащупали остистые отростки, дуги рёбер, края позвоночного столба.

— Уровень... здесь, — произнёс он почти шёпотом.

Электроскальпель шипел, будто змея, обжигая ткани и останавливая кровь. Он рассекал мышцы, раздвигая их железными крючками. Звуки костных резцов заполнили комнату: хруст и скрежет, когда рёбра уступали. Грудная полость раскрылась, показав туго дышащее лёгкое и диафрагму, ритмично вздрагивающую.

Замысел был ясен. Не дополнить — изменить. Перестроить каркас.

Грудина была удалена. Центральные рёбра аккуратно отсечены и извлечены, словно балки, мешавшие новому строению. Диафрагма рассечена по краям, превратившись в свободную мембрану. Полость стала единой, зияющей.

Затем началась пластика. Тело согнули неестественной дугой: грудную клетку прижали к тазу, зафиксировав металлическими пластинами. Стук молоточка по винтам гулко отдавался в стенах квартиры. Позвоночник был выгнут, словно натянутый лук.

Мышцы живота рассекли, укоротили, сшили заново, натянув так, чтобы они удерживали новый каркас. Сухожилия спины были перекинуты, пришиты к тазовым структурам, создавая единый массив. Кожу стянули с боков и сшили длинным непрерывным швом. Нить блестела, когда игла прокалывала ткань, оставляя за собой ровный след. Поверхность превратилась в натянутый кожный барабан, под которым угадывались движения оставшихся органов.

Хирург отступил. Вдохнул запах йода, крови и расплавленной плоти. На полу лежало нечто, в чём едва можно было узнать человека. Две руки. Две ноги. Но торс был скручен, выгнут дугой, словно его сломали и собрали заново. Между плечами и тазом зияла впадина, стянутая кожей, под которой дрожали внутренности. Голова откинута назад, рот распахнут в беззвучном крике. Существо напоминало сломанную куклу, скрученную в чудовищную позу.

Хирург склонил голову набок.

— Анатомически осуществимо, — спокойно произнёс он. — Но биомеханика не функциональна. Дыхание невозможно. Кровообращение нарушено. Нежизнеспособно.

Он тщательно протёр инструменты, один за другим, укладывая их в саквояж. Металл звенел о металл. Замки щёлкнули.

Хирург вышел из квартиры и не оглянулся. Он не был доволен. Он не был разочарован. Он провёл эксперимент. Получил результат.

Аркадия больше не было. Был только Хирург. И его практика продолжалась.

Но было воскресенье. Священный день. Его личный шаббат, единственный выходной, который он использовал на все сто процентов. Потому что дома его ждал Молоточек. Имя возникло спонтанно, из ниоткуда, как вспышка. «Молоточек» — маленький, юркий, всегда стучащий по полу когтями от нетерпения перед прогулкой. Их маршруты были ритуалом: парк, где пёс носился за голубями, лесная тропа, где можно было отпустить поводок и просто молча идти, слушая, как шуршат под лапами опавшие листья. В эти дни Аркадий снова чувствовал себя человеком, а не придатком к фритюрнице.

Понедельник всегда наступал слишком резко, как удар током. И с ним возвращался Джамбулат. Начальник смены, воплощение всего, что ненавидел Аркадий. Смуглый, почти чернокожий чеченец с лицом, высеченным из гранита, и голосом, похожим на скрежет камня. Он был гигантом — под два с половиной метра, за двести килограмм жилистой, злой плоти. Ходячий шкаф, громадина, которая заслоняла собой свет и воздух.

Он вечно стоял за спиной у Аркадия, его тяжёлое, гнилое дыхание ощущалось даже сквозь запах жареного лука.

— Аркаш, хули ты впадаешь в ступор? Шевели жопой, очередь копится!

— Котлеты не картины писать, давай быстрее, а то зарплату хуй получишь!

— Опять пережарил? Руки не из жопы растут?

Каждое слово било по нервам, как молоток. Ярость подкатывала к горлу кислым комком, но Аркадий глотал её, закусив губу до крови. Что он мог сделать? Джамбулат был не человек, а ебучий гигант. Поэтому он молча терпел, стараясь пропускать мимо ушей и ненавистные ухмылки, и унизительные подзатыльники.

Но та неделя была особенной. Адской. Начальство, в лице всё того же Джамбулата, решило устроить «генеральную уборку». После закрытия их заставляли драить до блеска всё: фритюрницы, грили, полы, даже вентиляцию. Аркадий возвращался домой затемно, его тело ныло от усталости, в глазах стояли белые круги от яркого света ламп. Он не шёл, а доплывал до своей квартиры, едва находя в себе силы повернуть ключ в замке. Он не раздевался. Он падал в прихожей на пол, потом на четвереньках доползал до дивана и проваливался в беспамятство, похожее на кому. Утром будильник вырывал его из небытия, и он, как зомби, автоматом плелся обратно на каторгу.

Мысль о Молочке пробивалась сквозь свинцовый туман усталости урывками, обрывками. «Корм в миске ещё есть... Воды налью вечером...» — убеждал он себя, заглушая голос совести.

И вот настала пятница. Заветная, выстраданная. Аркадий уже мысленно был дома: он чувствовал шершавый язык Молоточка на своей щеке, слышал его счастливый визг, представлял, как они смотрят какой-нибудь дурацкий сериал, и пёс спит у него на коленях, посапывая.

И в этот миг его пронзила мысль. Холодная, острая, как лезвие.

Он совсем забыл. Не на день. Не на два. Он не кормил Молоточка всю неделю.

Сердце упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. По спине пробежали мурашки. Паника, мгновенная и всепоглощающая, сжала горло.

Он сорвался с места, снося на своём пути тележку с гамбургерами, и бросился к Джамбулату, который вальяжно пил кофе в подсобке.

— Джамбулат, ради бога, мне домой, срочно! — голос Аркадия сорвался на визгливый, почти истеричный шёпот. — У меня там собака одна... я забыл... она может умереть!

Джамбулат медленно, с наслаждением отхлебнул из кружки. Его маленькие, заплывшие жиром глаза с презрением скользнули по бледному, трясущемуся лицу повара.

— Собака? — он флегматично хмыкнул. — А хули она, работать вместо тебя будет? Иди на место, Аркаш. До конца смены три часа. Или ты уволиться хочешь?

В глазах Аркадия всё поплыло. Красные круги, чёрные пятна. Он не видел больше ни этого жирного лица, ни грязной подсобки. Он видел только пустую миску. Тишину в прихожей. Предательство, самое чудовищное — своё собственное.

И его тело среагировало само, без команды разума. Резкий, отточенный годами тренировок в институте (анатомия, трупный зал, знание всех уязвимых точек) взмах ногой. Колено в пах. Жёстко, точно, безжалостно.

Раздался не крик, а какой-то хриплый, захлёбывающийся стон. Гора мяса и злобы сложилась пополам и с глухим стуком рухнула на пол.

Аркадий не видел этого. Он уже мчался. Сердце колотилось в висках, в ушах стоял оглушительный звон. Он летел по улице, сшибая прохожих, не чувствуя под ногами асфальта.

Дверь. Ключ. Дрожащие руки, не попадающие в замочную скважину.

Щелчок. Он распахнул её.

Тишина. Та самая, мёртвая, гробовая тишина, которой не должно было быть никогда.

И в этой тишине, в полумраке прихожей, лежало маленькое, бездыханное тельце. Молоточек. Он не спал. Он не подбежал. Он просто лежал там, где его оставили — у порога, в тщетном ожидании, что хозяин вернётся и наконец-то покормит его.

Он не смог оправиться после этой потери. Он стал другим. Во всём он винил рабский строй этого мира, несправедливость, а самое главное — Джамбулата. Аркадий винил не себя — дабы защитить свой пострадавший мозг, — только Джамбулата. Тщательно спланировав план, собрав инструменты в свой хромированный саквояж, надев безупречно белый халат, Аркадий, прозвавший себя Хирургом, отправился к своей жертве.

По пути он раздумывал, что лучше всего провернуть, как лучше всего поступить, и нужно ли это? Но его мозг почти не слушался — он просто имел цель. Он хотел практики. Аркадия уже не было — был только Хирург.

Дверь его квартиры захлопнулась с тихим, финальным щелчком. Не грохотом, а именно щелчком. Так щёлкает затвор. Так щёлкает выключатель. Этот звук отсек его от прошлого. Мир снаружи — грязный, шумный, пахнущий перегорелым маслом и ложью — остался за спиной. Теперь его окружала лишь стерильная тишина. Его тишина.

Он больше не Аркадий. Аркадий умер в той же позе, что и его пёс — вытянувшись в узком коридоре у входной двери. Он сгнил вместе с ним, его слезами и его немой яростью. Из этого гнилого компоста проросло нечто новое. Чистое. Острое. Хирург.

Он провёл пальцем по холодному хрому саквояжа. Инструменты лежали в бархатных ложах, как священные реликвии. Скальпели, пилы, зажимы. Не орудия мести. Нет. Это были ключи. Ключи к истине, спрятанной под кожей, под жиром, под грубой ложью бытия.

«Они все думают, что внутри они особенные, — прошептал он. Голос был чужим, металлическим, будто из старого радиоприёмника. — Но внутри все одинаковые. Только комплектация разная. Кости, мышцы, жир... Слишком много жира. Засоряет систему. Мешает работе механизма.»

Он смотрел на своё отражение в оконном стекле магазина. Белый халат сиял призрачным светом в сумерках. Маска скрывала нижнюю часть лица. Оставались только глаза. Глаза Хирурга. Они не горели ненавистью. В них была холодная, бездонная любознательность патологоанатома.

«Джамбулат, — произнёс он, и имя обрело вкус на языке, как проба нового химического реактива. — Не человек. Симптом. Опухоль. Доброкачественная, разросшаяся от вседозволенности. Сдавливает окружающие ткани. Мешает нормальной циркуляции. Требует иссечения.»

Город перед ним преобразился. Это больше не был город. Это был гигантский операционный театр. Улицы — разрезы на теле планеты. Фонари — софиты. Случайные прохожие — медсёстры и санитары, не ведающие, в какой грандиозной операции участвуют. Их бормотание сливалось в один непрерывный гул — шум анестезии.

«Они спят. Все спят. Жуют свои гамбургеры, ходят на не любимую работу, рождаются и умирают под наркозом повседневности. Кто-то должен их разбудить. Показать им, что внутри. Сделать больно, чтобы исцелить. Или... или просто посмотреть.»

Его пальцы в стерильных перчатках сжимали ручку саквояжа. Внутри черепа гудело. Это не были мысли. Это был протокол. Чёткий, выверенный алгоритм действий, написанный на языке, который знал только он.

____________________________________________________________________________

Дверь в квартиру Джамбулата была закрыта. Он сидел на огромном диване, который казался ему вдруг тесным и давящим, и смотрел в одну точку на стене, не видя её.

Его грызла совесть. Но это было слишком мягкое слово. Это было не угрызение, это было медленное, методичное перемалывание костей. Картина сегодняшнего дня вставала перед глазами с пугающей чёткостью: искажённое отчаянием лицо Аркадия, его сломленный, умоляющий голос, а затем — внезапная, дикая боль, опрокинувшая его, Джамбулата, на липкий от жира пол «Бургер Кинга».

Этот удар по яйцам был не просто физической болью. Это был аксиоматический удар молотком по ржавому замку его души. Замок треснул, и дверь распахнулась, вывалив наружу всё, что он годами старательно запихивал и забывал.

Теперь он видел. Зависть. Именно ею, едкой желчью, было пропитано каждое его слово, каждый взгляд в спину Аркадию. Он завидовал его образованию, тому, что этот тихий, замкнутый русский парень знал что-то, чего Джамбулат никогда не будет знать. Он закончил медицинский. Он был хирургом по диплому. А Джамбулат? Родители продали в горах часть скота, чтобы отправить его в Россию — «стать первоклассным хирургом, помогать людям, быть лучшим». А он оказался тупым, ленивым быком. Слова в учебниках сливались в непонятную кашу, латынь была набором чуждых звуков, а практика вызывала не трепет, а панический страх — он боялся не справиться, боялся навредить, боялся взять на себя ответственность за чужую жизнь.

Он сдался. Сбежал. Променял белый, стерильный, пахнущий антисептиком мир на вонь перегорелого масла и унизительную власть над теми, кто слабее. Аркадий стал его личным символом всего, чего он не достиг. Каждый день, видя его на кухне, Джамбулат видел собственное провалившееся «я». И он мстил. Мстил за свои несбывшиеся мечты, за разочарование в глазах отца, за стыд, который гноился в нём годами. Его подколки, издевки, незаслуженные упрёки — это был жалкий, ничтожный способ самоутверждения, попытка доказать самому себе, что он здесь главный, что он чего-то стоит.

И сегодня он перешёл черту. Он знал, что у Аркадия что-то случилось. В его глазах читалась настоящая, животная паника. Но Джамбулат наслаждался своей сиюминутной властью, этим жалким подобием могущества. «Либо остаёшься, либо увольняют». Эта фраза отдавалась в его ушах теперь оглушительным, позорным эхом.

А потом — удар. И физическая боль была ничто по сравнению с другим ощущением — ощущением полнейшего, окончательного морального падения. Его, гиганта, двухметрового качка, одним движением низвергли в грязь, показав его истинную цену. Он был не грозным начальником, а жалким мучителем, которого наказали за бессердечие.

И теперь он сидел один в тишине своей квартиры, и эта тишина была оглушительной. В ней звучали все его оскорбительные слова, выкрикнутые Аркадию. В ней стоял крик его собственной совести, которую он так долго и старательно глушил.

Он не просто хотел извиниться. Он чувствовал острую, физиологическую потребность в этом. Как в глотке воды после долгой жажды. Он должен был найти Аркадия, посмотреть ему в глаза и сказать… что? Что он сожалеет? Что он завидовал? Что он — ничтожество, прикрывающееся мускулами и голосом, чтобы скрыть свою внутреннюю убогость?

Он сжал свои огромные кулаки. Они могли ломать кости, но были беспомощны против собственного стыда. Он был грубой, неотёсанной глыбой, которая вдруг осознала, что является всего лишь куском грязи, и захотела стать чем-то бóльшим. Но было ли уже поздно?

Снаружи послышались шаги. Ровные, отмеренные. Метроном, отсчитывающий последние секунды его старой, гадкой жизни. Джамбулат поднял голову, прислушиваясь. В них была какая-то неестественная, зловещая точность. И ещё один звук: тонкий, звенящий, как поступь призрака. Словно кто-то нёс с собой набор колокольчиков, готовясь сыграть погребальный звон.