Тишина между людьми
Мы улыбаемся, когда боимся,
говорим, когда молчание режет сильнее.
Каждый вокруг занят своими пустыми делами,
и единственная гарантия — что никто не заметит твоей борьбы.
Иногда быть честным с собой — это уже слишком много.
Мы улыбаемся, когда боимся,
говорим, когда молчание режет сильнее.
Каждый вокруг занят своими пустыми делами,
и единственная гарантия — что никто не заметит твоей борьбы.
Иногда быть честным с собой — это уже слишком много.
Никто не ждёт твоих слов.
Никто не ждёт твоих поступков.
Мир не подстраивается под твою доброту.
Он идёт своим ходом,
и единственное, что остаётся — делать вид,
что ты часть этого движения, пока не устанешь дышать.
Люди думают, что мир устроен справедливо.
На деле он устроен так, чтобы ты каждый день думал, что справедливость ещё где-то есть.
Мы ищем смыслы в мелочах,
но чаще всего это просто способ не смотреть в глаза пустоте.
Люди улыбаются, потому что боятся плакать.
И плачут, когда никто не видит,
потому что боятся, что кто-то увидит,
и это будет хуже, чем боль.
Циник — это не тот, кто смеётся над людьми.
Циник — это тот, кто понял, что смех — единственный способ не сойти с ума,
и иногда делает вид, что смеётся не над собой.
Иногда пауза — это не передышка.
Это момент, когда ты решаешь, что завтра снова будешь делать вид,
что всё имеет смысл.
Люди говорят, что надо быть добрее.
Обычно это говорят те, у кого ещё есть силы.
Большинство вокруг — не злые. Они просто уставшие.
А усталость со временем перестаёт отличать добро от лишних движений.
Очереди, кабинеты, бумажки, чужие просьбы —
всё это не раздражает.
Это напоминает, что ты здесь надолго.
Мы помогаем не потому, что хорошие.
А потому что в какой-то момент понимаем:
следующий — это мы.
Цинизм — это не ненависть к людям.
Это когда ты больше не ждёшь от них ничего,
и поэтому иногда можешь позволить себе быть честным.
Иногда доброта — это не поступок.
Это пауза, в которой ты никого не толкнул,
хотя мог.
И если совсем откровенно —
мы держимся не за надежду.
Мы держимся за привычку жить.
Остальное — красивые слова для тех,
кому ещё есть что терять.
Самое страшное одиночество — не в тишине.
Самое страшное — когда вокруг постоянно кто-то есть.
Город шумит, как перегретый механизм. Люди говорят, смеются, ругаются, делятся мнениями, спорят до хрипоты. Информации больше, чем воздуха. Слова летят без адресата, как мусор в общий контейнер.
И ты среди этого — не пустой, не особенный, просто лишний.
В толпе одиночество становится плотным. Его можно потрогать. Оно не режет, не бьёт — оно медленно врастает. Ты смотришь на лица и понимаешь: никто не смотрит на тебя. Все заняты тем, чтобы казаться живыми.
Разговоры здесь — не про связь.
Они про избегание.
Про страх остаться наедине с собой хотя бы на минуту.
Люди говорят, потому что молчание опасно. В тишине слышно слишком много: усталость, пустоту, несложившиеся жизни, вопросы без ответов. Поэтому шум нужен как наркоз. Чтобы не чувствовать.
Иногда ловишь себя на мысли:
если исчезнуть — ничего не изменится.
Шум не станет тише.
Люди не споткнутся.
Никто не спросит, куда ты делся.
И дело не в жестокости.
Жестокость требует усилий.
А здесь — просто безразличие.
Самая точная форма одиночества — когда ты не нужен даже как потеря. Когда тебя нельзя не заметить, потому что тебя изначально не видят.
В такие моменты понимаешь:
быть среди людей — не значит быть с людьми.
Иногда это даже хуже, чем быть одному.
Потому что в одиночестве есть честность.
А в шуме — только иллюзия жизни.
Иногда кажется, что спокойствие — это когда всё решено.
Когда нет вопросов, долгов, тревог, ожиданий.
А потом ловлю себя на другом ощущении.
Самые спокойные моменты в жизни были не тогда, когда всё было понятно,
а когда я просто переставал с этим бороться.
Ничего не решал.
Ничего не доказывал.
Не пытался быть сильнее, умнее или «правильнее».
Просто позволял дню пройти так, как он проходит.
И вот думаю:
а если спокойствие — это не результат,
а разрешение себе не справляться идеально?
Интересно, у вас тоже так бывает —
что легче становится не после решения,
а после принятия?
Иногда смотришь на взрослого человека —
работа, семья, планы, уверенность.
А внутри у него тот же вопрос, что и десять лет назад:
«Я вообще туда иду?»
И, может быть, в этом нет проблемы.
Может, жизнь и не должна становиться понятной.
Может, достаточно того,
что мы продолжаем идти,
даже не имея чёткого ответа — зачем.
