Всё началось с фразы: «Валера, настало твоё время!»
И время действительно настало. Просто никто не уточнил, что речь пойдёт о 45-килограммовом шарпее, который ворует носки, захватывает диваны и требует премиальный корм.
Спасибо «Наркоману Павлику» за имя. Спасибо Валере за его достойное воплощение.
А сосиски… сосиски сами всё понимают. 🌭
Ваш Валерий Сигизмундович. Агент. Пёс. Легенда. 😎
Вы замечали, как кот смотрит на вас, когда вы утром пытаетесь пройти к холодильнику? Он лежит на полу, раскинув лапы, и смотрит. Не с просьбой. Не с любовью. А с абсолютным, божественным превосходством.
Мы привыкли думать, что они просто наглые. Что они презирают нас. Что им плевать на наши чувства и на наши попытки купить им дорогой корм.
Но если присмотреться, всё не так просто.
Факт первый. Кот не мяукает, когда голоден. Он требует. Он садится напротив и смотрит прямо в душу, пока вы не начнете суетиться. И вы суетитесь. Всегда.
Факт второй. Кот никогда не приходит, когда его зовут. Он приходит, когда сам решит. И приходит не за лаской. Он приходит проверить, на месте ли вы. И если вы на месте — он разворачивается и уходит. Миссия выполнена.
Факт третий. Кот спит на вашей подушке. Не потому, что ему там тепло. А потому, что это место силы. Ваше место. И он его занимает. Чтобы вы помнили: в этом доме главный — он.
Я долго думал, что происходит. А потом понял.
Коты — это боги. Но не просто боги. Это боги доброты.
Через свое надменное поведение они проверяют нас. Каждый день. Будем ли мы любить их такими, какие они есть? Или вышвырнем на улицу эту бесполезную шерстяную морду?
И у котов девять жизней. Но не потому, что они так ловко падают. А потому, что каждый кот перерождается в разное время. В разные эпохи. От каменного века, где он грел шкуры у костра, до современности, где он лежит на клавиатуре, пока вы пытаетесь работать. И в каждой жизни он проверяет нас. На доброту. На любовь. На способность терпеть.
Так что в следующий раз, когда кот сбросит вашу кружку со стола и посмотрит на вас с вызовом, не ругайтесь. Это не хулиганство. Это тест. И вы его проходите. Или проваливаете.
P.S. Это только одна версия. Есть вторая — про то, что коты не боги, а надзиратели, которые следят, чтобы мы не сломали этот мир окончательно. Но об этом я расскажу в своем ТГ-канале. Там о божественном коте и не только. Ссылка ниже.
Мы привыкли не замечать их. Они стоят на остановках, пока город еще спит. Сгорбленные, в платках, с авоськами. Мы думаем: «А, опять на рынок за продуктами». Или: «На дачу поехали». Или просто отводим глаза.
Но если присмотреться, всё не так просто.
Факт первый. Автобус, на котором они уезжают, не указан в расписании. Он не принадлежит городскому автопарку. У него нет номера маршрута. Только табличка «В парк». И приходит он ровно в 7:15.
Факт второй. Бабки никогда не берут с собой деньги на обратный билет. Они платят водителю легким кивком головы. И он их всегда забирает. Водителя, кстати, зовут дядя Валера. Он никогда не берет с них денег.
Факт третий. Когда они возвращаются (а они всегда возвращаются, ровно через три часа), их тележки полны. Но не картошкой и не капустой. В них лежат вещи, которых не должно существовать. Артефакты. Травы, которые не растут в наших широтах. Странные амулеты. Утюги.
Я долго думал, что происходит. А потом понял.
Они — хранители
Они уезжают не за продуктами. Они уезжают за пределы нашего времени. Автобус «В парк» — это не маршрут. Это портал. Они ездят в другие эпохи. В те времена, где еще можно достать то, что давно исчезло из нашего мира. Они привозят оттуда вещи, которые помогают нам выживать. Но мы об этом не знаем.
Они не говорят нам. Потому что мы не готовы. Потому что если мы узнаем правду, то начнем задавать вопросы. А вопросы разрушат их работу.
Так что в следующий раз, когда увидите бабку с тележкой в 6 утра, не отводите глаза. Кивните ей. Потому что, возможно, она возвращается из места, где время течет по-другому. И она везет нам оттуда что-то очень важное.
P.S. Это только одна версия. Есть вторая. И третья. И та, которую я боюсь рассказывать вслух. Если хочешь узнать, что на самом деле происходит в этом автобусе, читай в моем ТГ-канале. Ссылка ниже. Там об этом и не только.
Когда я шёл на наше первое свидание, я не знал, что придётся делиться.
Я думал, мы просто погуляем. Понюхаем цветы. Может, найдём что-нибудь вкусненькое в траве.
Но ты пришла с этим бантиком. И посмотрела так, что я понял: это конец. Придётся отдавать самое дорогое.
Я отдал тебе последний кусок колбасы. Самый вкусный. С жирком. Тот, который берёг на чёрный день.
Любовь — это когда ты отдаёшь ей последний кусок колбасы. Даже если очень хочется съесть его самому. Даже если ты знаешь, что она его всё равно не оценит так, как ты.
Но я не жалею.
Потому что она посмотрела на меня. И в её глазах я увидел не колбасу. А меня.
Ваш Валерий. Агент. Пёс. Романтик.
Досье № 5. «Белое и непонятное»
Гриф секретности: шерстяной носок.
Докладываю обстановку.
Сегодня утром я, как обычно, вышел на службу. Проверить периметр. Осмотреть территорию. Проследить за подозрительными соседками из квартиры № 23.
Обстановка штатная. Ботильдовы дома. Баян молчит. Кот Царь сидит на подоконнике и смотрит на меня как на пыль. Ничего необычного.
И тут — бац!
Во двор въезжает тётя Хельга.
На оленях. С севера. С авоськой. С ледорубом. В папахе. С лицом человека, который видел всё и остался недоволен.
Я сразу понял: дело нечисто.
И действительно, практически одновременно улицу заволокло чем-то белым. Температура упала. Земля покрылась подозрительным налётом. Мои лапы начали мёрзнуть.
Совпадение?
Я так не думаю.
Я, как вы знаете, пёс серьёзный. Служба, сосиски, сон. Но я умею сопоставлять факты.
Факт первый: Хельга приехала.
Факт второй: стало бело.
Факт третий: стало холодно.
Факт четвёртый: я попробовал это белое на зуб. Растаяло.
Вывод: тётя Хельга привезла с собой север и рассыпала его по улице.
Хозяйка утверждает, что это «снег». По её словам, он бывает каждый год и является совершенно нормальным природным явлением.
Сомнительно.
Я лично видел, как Хельга вытряхивала что-то из пальто. И это что-то было снегом. Никаких облаков, осадков и прочей официальной чепухи. Просто взяла и вытряхнула зиму из рукава.
Дополнительные подозрения вызывают олени. Они прибыли вместе с объектом, ведут себя нагло и жуют всё, что плохо приколочено. Возможно, это диверсионная группа.
Предполагаемая цель операции: заморозить двор, дезориентировать население и установить контроль над клумбами.
Пока доказательств захвата клумб нет. Но хризантемы подозрительно поникли. Возможно, уже сотрудничают с противником.
Буду наблюдать дальше. Осторожно. На всякий случай — в шерстяном носке.
Ваш Валерий.
Агент. Пёс. Легенда.
P. S. Если завтра улицу занесёт по самые уши, я буду знать, кто виноват. И это точно не я.
Глава 6. Тётя Хельга: суровая Снегурочка вечной мерзлоты
Если Серафима Петровна ездила в Советский Союз за ностальгией и ампулами валерьянки, то её сестра, тётя Хельга, обитала в местах куда более суровых, загадочных и географически неопределённых.
В семье Ботильдовых Хельга официально числилась главной по артефактам и зимним праздникам. Правда, в её исполнении образ традиционной новогодней Снегурочки выглядел весьма специфически.
Никаких утончённых кокошников, голубых шубок со снежинками и радостных хороводов вокруг ёлки. Тётя Хельга представляла собой мощный ледяной монолит родом из глубин арктической тундры: массивная папаха из полярного волка, ледоруб наперевес, взгляд прокурора и абсолютное презрение к любым проявлениям мягкотелости.
Связь с ней поддерживалась посредством магической почты, зеркал и редких рейсов того самого автобуса, за рулём которого сидел дядя Валера.
Откуда именно приезжала Хельга, никто толком не знал. На всех картах её родина обозначалась либо белым пятном, либо надписью: «Здесь слишком холодно, чтобы задавать вопросы».
Каждое первое число месяца в квартире № 23 раздавался глухой стук в прихожей.
Это означало одно: пришла посылка от тёти Хельги.
Коробки открывали с соблюдением строгих мер безопасности. Толстые перчатки, открытые окна, свободный путь к выходу и заряженный баян Ботильды наготове — на случай, если содержимое решит взбунтоваться.
Сегодняшняя посылка была сколочена из толстых лиственничных досок и пахла морозной тундрой, сушёным можжевельником и машинным маслом.
— Так, — скомандовала Ботильда, натягивая рукавицы. — Вася, отойди от угла. Дети, не подходите. Олег, если внутри опять что-то шевелится, ты это не трогаешь.
— А если оно само меня тронет? — уточнил домовой.
— Тогда будешь разбираться сам.
Олег счёл ответ недостаточно обнадёживающим и предусмотрительно спрятался за печкой.
Ботильда поддела крышку монтировкой. Та со скрипом отлетела, и из коробки вырвалось облачко ледяного пара.
Внутри, среди речной гальки, мха и подозрительно свежего снега, лежали:
Набор чугунных сковородок. При ударе по голове недоброжелателя они издавали раскатистый звон гонга и на сутки лишали пострадавшего способности лгать. По заверению Хельги, особенно хорошо сковородки помогали в семейных спорах.
Банка консервированных северных грибов с пометкой: «Есть только в крайнем случае, если муж вздумает спорить о дизайне кухни».
Папа Вася тихонько сглотнул и отошёл ещё на шаг.
Пятилитровая канистра снегуркиного рассола. Мощный арктический эликсир, способный восстановить силы после трёхдневного запоя или серьёзного магического истощения. На этикетке красовалась приписка: «Не смешивать с обычным рассолом. Последствия непредсказуемы».
Письмо на куске оленьей кожи, написанное размашистым, рубленым почерком.
Ботильда развернула послание и прочитала вслух:
«Здравствуй, Серафима. Здравствуй, племянница Ботильда.
Долетают до меня слухи о вашей мягкотелости в этой вашей Сызрани. То у вас мужики непуганые, то коты наглеют. Шлю утюг. Надеюсь, дошёл. Им хорошо не только гладить, но и выселять нежелательных родственников из квартиры.
Держите хозяйство в ежовых рукавицах. Не забывайте проветривать комнаты, даже если за окном минус сорок. Особенно если кто-то опять экспериментирует с рассолом.
Ваша арктическая Снегурочка, Хельга».
В коробке действительно обнаружился утюг. Чугунный, размером с небольшой кирпич и с рунической надписью на подошве.
— Какая... запираноцензуройзапирано цензурой заботливая женщина, — философски заметил домовой Олег, выглядывая из-за печки. — Настоящая нафигнафиг новогодняя сказка. У неё, небось, пятеро таких же мужей наглухонаглухо заперты, и все по струнке ходят, как ёлочные игрушки. ТвоюматьТвою мать, уважаю.
— Олег, — предупредила Ботильда.
— Молчу. Просто выражаю культурное восхищение.
Она закрыла коробку и вздохнула.
— Хорошо ещё, что в этот раз без живности.
Изнутри коробки раздалось тихое царапанье.
Все замерли.
— Я имел в виду, — быстро уточнил Олег, — если живность не кусается.
Но посылками дело не ограничивалось. Иногда тётя Хельга решала навестить родственников лично, принося с собой дух Нового года независимо от календарного месяца и желания окружающих.
Представьте себе тихий сызранский двор. Клумбы с осенними хризантемами, облезлая детская площадка, бабушки на лавочке обсуждают повышение цен.
И вдруг из ниоткуда появляется огромный деревянный возок, запряжённый парой мохнатых северных оленей.
Олени с аппетитом уплетают забор детского сада.
Возок останавливается посреди двора. Из него выходит Хельга и с таким грохотом ставит ледоруб на асфальт, что у ближайшего подъезда срабатывает домофон.
На ней тяжёлое пальто, папаха, валенки и выражение лица человека, который уже видел все ваши ошибки и заранее ими разочарован.
— Где тут у вас парковка? — спрашивает она.
Бабушки на лавочке молча указывают на свободное место.
— Хорошо. А где ближайший медведь?
Бабушки переглядываются.
— Нет у нас медведей, милая.
Хельга смотрит на них с искренним недоумением.
— И как вы вообще живёте?
В такие дни папа Вася предпочитал уходить на работу с запасом в три часа. Гермиона запирала комнату с оранжереей, поскольку Хельга имела привычку удобрять любые растения арктическим азотом. После такой подкормки фикусы начинали материться басом, а кактусы требовали профсоюз.
Бруня же, напротив, обожала тётку и постоянно расспрашивала её о жизни на Севере.
Как-то раз за вечерним чаем она задала вопрос, который давно не давал ей покоя:
— Тётя Хельга, а правда, что у вас там медведи по дорогам ходят?
Хельга замерла с кружкой кипятка в руке. Сурово сдвинула седые брови и посмотрела на племянницу так, будто та спросила, из какого пластика делают галактику.
— Что за бред, Брунгильда?
Она грохнула кружкой о стол, отчего в серванте зазвенели рюмки.
— Какие ещё дороги? Откуда у нас дороги?! Направления есть, ледяные торосы есть, медведи голодные есть. А дорог отродясь не водилось. За кого ты меня принимаешь — за цивилизованную москвичку?
Бруня задумалась, а затем одобрительно кивнула.
Уважение к суровой родственнице достигло абсолютного максимума. Никаких соплей, никакого нытья — только железо, прагматизм и вечная мерзлота.
— А как же вы тогда ездите? — уточнила она.
— По обстоятельствам.
— Каким?
— Если обстоятельства хорошие — на оленях. Если плохие — на медведях. Если совсем плохие — пешком.
— А если медведь не согласен?
Хельга невозмутимо отпила чай.
— Он ещё не знает, что не согласен.
Бруня решила, что это лучший жизненный принцип из всех, которые она когда-либо слышала.
В тот год Хельга приехала особенно неожиданно.
Утром во дворе было сыро и серо. На асфальте блестели лужи, с деревьев падали последние листья, а дворник дядя Миша ругался на погоду и обещал написать жалобу в небесную канцелярию.
Затем во дворе появились олени.
Следом — деревянный возок.
И наконец, сама Хельга, которая вышла из него, поправила папаху и деловито огляделась.
— Ну что, приехали, — сказала она. — Теперь можно и зиму выпускать.
Она сняла перчатки, расстегнула пальто и принялась энергично вытряхивать его подол.
Из складок посыпался снег.
Не две-три снежинки, случайно застрявшие на ткани, а целые пригоршни пушистого белого снега. Он падал на дорожку, на лавочку, на клумбу с хризантемами и на голову дворнику дяде Мише.
Тот поднял глаза к небу.
— Это ещё что за…
— Первый снег, — невозмутимо ответила Хельга.
— Так он же с неба должен падать!
— У вас, может, и с неба. А у нас снег хранится в пальто. Удобно, экономно, не требует отдельного помещения.
Она встряхнула рукав ещё раз.
По двору пронёсся снежный вихрь.
Через несколько минут деревья побелели, крыши покрылись инеем, а лужи затянуло тонкой ледяной коркой. Хризантемы склонили головы, словно осознали, что сезон их жизненного цикла закончился по распоряжению вышестоящей инстанции.
Именно в этот момент на службу вышел Валерий Сигизмундович.
Он остановился у подъезда, поправил очки и внимательно осмотрел происходящее.
Сначала посмотрел на снег.
Потом на оленей.
Затем на Хельгу, которая продолжала вытряхивать что-то из кармана пальто.
Валера прищурился.
Совпадение?
Он так не думал.
К вечеру снегопад усилился.
Хельга тем временем расположилась в квартире № 23, выпила три кружки чая, съела половину пирога и потребовала показать ей местную систему отопления.
— У вас тут слишком тепло, — заявила она.
— На улице минус пять, — осторожно заметил папа Вася.
— Вот именно. Почти лето.
Она открыла форточку.
Из комнаты немедленно повалил пар.
— Тётя Хельга! — возмутилась Ботильда. — У нас же батареи!
— Вижу. Слабые.
— Они горячие!
— Это не повод расслабляться.
Хельга достала из кармана небольшой металлический прибор, приложила к батарее и недовольно покачала головой.
— Так и знала. Отопление у вас работает на пределе возможностей. Завтра пришлю инструкцию, как правильно греть квартиру.
— А нельзя просто закрыть форточку? — спросил Вася.
Хельга медленно повернулась к нему.
Вася вспомнил, что ему срочно нужно проверить, не остыл ли чайник.
В это время внизу Валера продолжал нести службу. Он сидел на снегу в кожаной куртке и очках, подозрительно изучая снежинки на рукаве.
Одна снежинка упала ему на нос.
Валера замер.
Снежинка исчезла.
Он медленно повернул голову в сторону возка, где северные олени пережёвывали содержимое соседского мусорного бака.
— Так, — пробормотал он. — Значит, вы ещё и улики уничтожаете.
Он достал блокнот и сделал новую запись:
«Объект Хельга обладает способностью производить снег из пальто. Возможны дополнительные функции: управление морозом, оленями и чужими батареями. Уровень угрозы повышен».
В этот момент сверху, с балкона квартиры № 23, донёсся голос Хельги:
— Валера! Иди сюда, я тебе носки привезла!
Агент медленно поднял голову.
— Вот это уже интересно, — сказал он.
Носки от тёти Хельги могли оказаться чем угодно: согревающим артефактом, устройством слежения или средством контроля над сознанием.
Впрочем, отказаться от них он не мог.
Служба службой, а лапы мёрзнут.
Валера осторожно поднялся и направился к подъезду, не выпуская из виду ни оленей, ни подозрительное пальто.
Расследование продолжалось.
А снег всё шёл.
Досье № 4. Поликлиника № 2.
Докладываю обстановку.
Я, как вы знаете, пёс серьёзный. Служба — сосиски, сон, контроль подъезда.
Но иногда мне приходится выходить за периметр.
Сегодня хозяйка отправила меня с заданием в поликлинику. Проверить обстановку.
И я проверил.
Лучше бы я остался дома.
🪗 Начнём с того, что в ординаторской играл баян.
Не просто баян. Тот самый баян.
Ботильдин.
Я его слышал из подъезда. Однажды. Три часа плясал у мусоропровода с голубями. Позор не смывается даже сосисками.
🚪 Дверь в ординаторскую была закрыта. Но это не помогло.
Свет мигал. Лампы лопались. Коньяк разливался сам.
Медкарты летали под потолком, как голуби.
Главврач плясал лезгинку на стуле. Халат расстёгнут. Кричит орлом.
🕊️ Голуби за окном выстроились в клиренс и синхронно пробили форточку.
Спасались от звуковых волн.
Я тоже хотел спастись. Но не мог сдвинуться с места.
Лапы приросли к полу. Мозг отключился. Хвост сам начал отбивать ритм.
Вывод: поликлиника № 2 — опасный объект.
На входе нужно выдавать беруши.
И сосиски для пострадавших.
Ваш Валерий.
Агент. Пёс. Легенда.
📎 P.S. Хозяйка сказала, что это ещё не всё. Говорит, у них в семье есть бабушка, которая ездит на автобусе в 1978 год. Я пока не проверял. Боюсь.
Пока папа Вася на заводе наслаждался тишиной, гулом станков и абсолютно немагическим запахом машинного масла, у женщин семьи Ботильдовых будни текли куда динамичнее. Точнее, в совершенно разных измерениях.
Каждое утро ровно в 6:15 бабушка Серафима выходила на заснеженную сызранскую остановку. Обычные горожане ждали здесь маршрутку №4, а Серафима Петровна ждала его — автобус цвета выцветшего хаки с табличкой «В парк».
Водитель, молчаливый дядя Валера с вечной папиросой «Беломорканал» в зубах, никогда не брал с неё денег. Серафима платила за проезд лёгким кивком головы. Автобус шёл мягко, покачиваясь, а за окнами вместо серых пятиэтажек сменялись эпохи.
Двенадцать минут — и автобус тормозил у проходной завода имени Ленина.
На календаре — июль 1978 года. Яркое солнце, из репродукторов над заводом орёт Эдита Пьеха, в столовой пахнет свежими сосисками с зелёным горошком по 22 копейки, а из автоматов с газировкой доносится звон грандиозных стаканов.
Серафима Петровна, скинув старость где-то на межпространственной развилке, с лёгкой улыбкой поправляла косынку. Здесь ей двадцать четыре. Она — передовик производства, мастер цеха контрольно-измерительных приборов, комсомолка с комсомольским значком на груди и горящими глазами.
— Семёновна, ты опять чертежи перепутала? — добродушно подкалывал её молодой начальник цеха, заглядывая через плечо.
— Не перепутала, а оптимизировала, Игорь Андреевич, — звонко отвечала Серафима, уверенно орудуя рейсфедером.
Она приезжала сюда не ради работы. Вернее, не только ради неё. В 1978 году можно было купить настоящий, советский ГОСТовский валерийский экстракт в стеклянных ампулах, который в её родном XXI веке превращался в сильнейшее зелье бесстрашия. А ещё — просто подышать воздухом эпохи, где её бабушка была ещё жива, а будущее казалось светлым и абсолютно предсказуемым.
К обеду авоська Серафимы наполнялась дефицитным какао «Золотой Якорь», пачкой индийского чая «со слоном» и парой свежих номеров журнала «Огонёк».
— Ну всё, Валера, завози назад, внуки дома голодные, да и кот сожрёт орхидеи, если задержимся, — бросала она водителю, запрыгивая обратно в автобус под звуки пионерского горна.
Тем временем в городской поликлинике №2 Сызрани отмечали день рождения заведующего терапевтическим отделением, Павла Сергеевича.
В регистратуре царила благодать. Ботильда сидела за окошком, выдавая талоны злым бабкам с таким каменным лицом, что те забывали жаловаться на давление и молча уходили. Ботильда держала себя в руках. Никакой магии. Чёткий тайм-менеджмент, стерильные бахилы, строгий серый костюм.
Но в ординаторской уже накрывали стол: шпроты, нарезка «Сервелат», коробка конфет «Вдохновение» и пара бутылок коньяку «для тонуса».
К пяти вечера коллектив расслабился. Павел Сергеевич принимал поздравления, а медсестра Людочка, слегка захмелевшая от коньяку, вдруг вспомнила давние слухи:
— Ой, Ботильда Борисовна! А мне тут санитарки сказывали, будто вы в молодости музыкальную школу по классу народных инструментов оканчивали! Да не просто так, а виртуозно!
Ботильда замерла с чашкой чая в руке.
— Слухи сильно преувеличены, Людмила. Мой инструмент — это тишина и порядок.
— Да бросьте вы! — подхватил хирург Петров, уже подобрый. — Павел Сергеевич, требуем культурной программы! Хотим музыки! Ботильда Борисовна, уважьте шефа!
Ботильда почувствовала, как внизу живота заворочался знакомый, горячий магический комок. Внутри неё зазвучали первые аккорды. Она пыталась заблокировать импульс, сжала зубы, но... организм уже принял решение за неё.
— Ну хорошо, — холодно произнесла Ботильда. — Если вы так настаиваете.
В ту же секунду в воздухе над праздничным столом материализовался он. Настоящий, перламутрово-зелёный тульский баян с перламутровыми пуговками. Он мягко опустился прямо на колени Ботильде.
— Оп-па... — моргнул хирург Петров. — А откуда...
— Из воздуха, — честно ответила Ботильда и растянула меха.
Первый аккорд был похож на запуск межконтинентальной ракеты.
У главврача Павла Сергеевича в ту же секунду расстегнулись все пуговицы на халате, и он, издав зычный крик орла, сиганул на стул, пустившись в такую буйную лезгинку, на которую в свои двадцать лет не был способен.
Медсестра Людочка с криком «Эх, гуляй, терапия!» запрыгнула на письменный стол, сметая стопки медкарт. Карты взмыли в воздух белыми птицами, закружившись под потолком.
Ботильда вошла во вкус. Пальцы летали по клавишам с пулемётной скоростью.
В коридоре поликлиники замигали и лопнули лампы дневного света, погружая пространство в мистический полумрак. Из кабинета рентгена донёсся звон падающих кассет. Бутылка коньяка на столе сама собой откупорила пробку и начала по очереди разливать напиток в парящие в воздухе стаканы.
Вся ординаторская — от суровых неврологов до молоденьких интернов — плясала в едином психоделическом экстазе. Салаты из тарелок летали по параболе, а за окном поликлиники стая голубей выстроилась в идеальный клиренс и синхронно пробила стекло форточки, спасаясь от звуковых волн.
— Во дают! — прошептала ошалевшая бабка в очереди у регистратуры, глядя, как из окон поликлиники вырываются снопы искр под бодрые переливы баяна.
А Ботильда сидела в эпицентре этого стихийного бедствия с абсолютно невозмутимым, застёгнутым на все пуговицы лицом, механически перебирая басовые кнопочки. Месячная норма стресса была успешно сброшена. Впереди ждал спокойный вечер дома, где её ждали молчаливый муж, две колдующие дочки, вредный гном и кот-царь.
,
Внимание, дорогие подписчики. Докладываю обстановку.
В нашем доме, в квартире номер двадцать три, поселилось нечто. Я пока не знаю, что именно. Но что-то здесь не так. И я выясню. Всё. Что смогу. Потом доложу.
Начну с фактов.
🔍 Факт первый. Каждое утро, ровно в шесть, из подъезда выходит бабка. Внешность обычная. Платок. Пальто. Тележка на колёсиках. Но что-то в ней не так. Я чувствую. Нутром. Собачьим.
🚌 Факт второй. Она садится в автобус. Который не указан в расписании. Который не принадлежит городу. Который едет в никуда. Я пытался проследить. Однажды. Но меня выгнали. Водитель. Которого тоже зовут Валера. Странное совпадение. Подозрительное.
🪗 Факт третий. Из этой квартиры доносится баян. И когда он играет — все сходят с ума. Я сам плясал. Три часа. У мусоропровода. С голубями. Позор. Несмываемый. Но я запомнил. Всё запомнил. В следующий раз надену беруши.
🐈 Факт четвёртый. В квартире живёт кот. Который смотрит на всех свысока. Который ест с фарфоровой тарелки. Который спит на подушке. Который — не кот. Я знаю. Я сам такой.
🌿 Факт пятый. Там есть девочка. Которая превращает мужиков в фикусы. И таблички ставит. Имя. Дата. Причина. Я проверил. Фикусы настоящие. Мужики — тоже. Но уже не совсем.
😈 Факт шестой. Там живёт гномик. Который ругается матом. Который ворчит из-за печки. Который съел настойку для тёти Хельги. И у него выросли рога. Я видел. Своими глазами.
Вывод. Это ведьмы. Семейство ведьм. Самое настоящее. И я буду вести наблюдение. Дальше. Пока не выясню. Всё. Что нужно. А пока — вот вам глава. Которую я раздобыл. Не спрашивайте как. У меня свои методы.
Ваш Валерий.
Агент. Пёс. Легенда.
📖 Ботильдовы
Глава 1. Семейство Ботильдовых и их личные катастрофы
Сызрань — город маленький. Тихий. Провинциальный. Здесь все друг друга знают, здороваются на улицах, а по вечерам пьют чай на лавочках у подъездов.
Но только не в квартире номер двадцать три на улице Советской.
Здесь живёт семейство Ботильдовых. И у них всё сложно.
Ботильда Ботильдова, глава семейства, пятьдесят два года. Внешне — обычная женщина: каре, очки, вечное пальто цвета грозовой тучи. Работает в городской поликлинике, в регистратуре. Тихая. Скромная. Незаметная.
А по вечерам играет на баяне.
И когда она играет, начинается апокалипсис.
Голуби на лету врезаются друг в друга. У всех машин во дворе разом срабатывает сигнализация. Соседи начинают орать друг на друга. В доме то туалет засорится, то телевизор потеряет сигнал, то стёкла на окнах лопнут.
— Ботильда, — тихо говорит папа Вася, выглядывая из-за угла. — Может, не надо?
Ботильда поднимает на него глаза. Играет громче. Папа Вася молча уходит в спальню и закрывает дверь на замок.
Папа Вася — пятьдесят пять лет. Инженер. Обычный человек. Не маг. Живёт с Ботильдой двадцать пять лет. До сих пор не понимает, во что вляпался. И до усрачки боится свою жену.
— Вася! — кричит Ботильда из зала. — Принеси мне чаю!
Папа Вася встаёт. Идёт на кухню. Заваривает чай. Приносит. Ставит на стол. Молча уходит.
Он — абсолютный подкаблучник. И, кажется, его это устраивает. Или он просто смирился.
Серафима Петровна Ботильдова, мать Ботильды, семьдесят пять лет. Выглядит она... шикарно. Стройная, ухоженная, с укладкой и тонкой цепочкой на шее. Мужики на улице оборачиваются. Подруги завидуют.
Но Серафима Петровна не обращает на них внимания. У неё другие дела.
Каждое утро, ровно в шесть, она превращается в бабку с тележкой. Надевает платок, старые ботинки, берёт авоську с продуктами и идёт на автобусную остановку.
Автобус приходит ровно в 6:15. Он не указан в расписании. Он не принадлежит городскому автопарку. Он едет в другое измерение.
Куда именно — Серафима Петровна не рассказывает. Но каждый раз возвращается с полной тележкой. Иногда — с артефактами от тёти Хельги. Иногда — с травами, которых в Сызрани отродясь не росло.
Сегодня она привезла утюг.
— Вот, — сказала она, ставя его на стол. — От Хельги. Сказала, вещь в хозяйстве незаменимая.
Утюг как утюг. Чугунный, тяжёлый, с облупившейся местами краской. Но если погладить им рубашку человека, который тебе не нравится, и этот человек её наденет — он всё бросит и уедет в тайгу заниматься пчеловодством.
— Мам, — осторожно спросила Ботильда. — А зачем нам такой утюг?
— На всякий случай, — ответила Серафима Петровна и ушла к себе.
Гермиона Ботильдова, старшая дочь, двадцать два года. Учится на филолога. Пишет стихи. Мечтает о большой любви.
Но есть проблема.
Все её ухажёры оказываются душными. Грубыми. Самовлюблёнными. И — что ещё хуже — они не уважают женщин.
Первый сказал, что женщина должна молчать. Гермиона вздохнула. Через минуту он стал папоротником.
Второй сказал, что женщина не умеет водить машину. Гермиона кивнула. Через минуту он стал фикусом.
Третий сказал, что женщина должна сидеть дома и рожать детей. Гермиона улыбнулась. Через минуту он стал кактусом.
Теперь на подоконнике у Гермионы — целая оранжерея. Папоротники, фикусы, кактусы. Каждый — бывший ухажёр. Каждый — с табличкой. Имя. Дата. Причина превращения.
— Гермиона, — говорит Ботильда, проходя мимо. — Ты не думала, что можно просто... не общаться с такими мужчинами?
— Мам, — Гермиона поднимает глаза от книги. — Я пыталась. Но они сами лезут. А я не могу себя контролировать.
Ботильда вздыхает.
Брунгильда Ботильдова, младшая дочь, семнадцать лет. Учится в одиннадцатом классе. Мечтает поступить в институт. И — самое главное — ждёт, когда проявятся её способности.
Потому что у Ботильдовых способности проявляются в пубертате. У Ботильды — в двенадцать. У Гермионы — в тринадцать. У Серафимы Петровны — в четырнадцать.
А Брунгильде — семнадцать. И у неё ничего.
— Это ненормально, — говорит Брунгильда, глядя на свои руки. — Я — белая ворона.
— Это нормально, — пожимает плечами Ботильда. — Просто ты не маг.
— Но я хочу быть магом!
— А я хочу, чтобы у нас в доме перестал засоряться туалет, — вздыхает Ботильда. — Но, увы, мои способности работают не так.
Брунгильда смотрит на мать. На Гермиону, которая поливает очередного бывшего ухажёра. На бабушку, которая привезла из другого измерения утюг для увольнения начальников.
И понимает: в этой семье она — единственная нормальная.
И это её бесит.
В доме живут ещё двое.
Царь и Бог — сокращённо Царь. Огромный серый кот. Ест только с фарфоровой тарелки. Спит на подушке. Смотрит на всех свысока. Однажды Брунгильда попробовала его погладить. Царь посмотрел на неё долгим взглядом. Потом развернулся и ушёл. Больше она не пыталась.
Олег — домовой. Ростом чуть больше стакана для виски. Характер — отвратительный. Живёт в этой семье поколениями уже лет двести. Всё это время ворчит. Всё это время всем недоволен.
— Опять эта музыка! — доносится из-за печки. — Ни поспать, ни пожрать! Баян — это не музыка, это пытка!
— Олег, — не отрываясь от баяна, говорит Ботильда. — Ты вчера съел мою закрутку из мухоморов.
— И что? — огрызается Олег. — Я домовой. Мне положено.
— Это была не закрутка. Это была настойка для тёти Хельги.
Олег замолкает. Потом осторожно выглядывает из-за печки.
— Это та самая настойка, от которой у меня рога выросли?
— Та самая.
Олег тяжело вздыхает и снова прячется.
Вечером Ботильда села за баян.
Играла она что-то грустное. За окном сработали сигнализации. Соседи начали ругаться. Голуби врезались в стекло.
Папа Вася сидел в спальне. Дверь была заперта. Он смотрел в стену и думал о том, что двадцать пять лет назад надо было жениться на бухгалтерше Люде.
Брунгильда сидела на диване и смотрела на маму. На Олега, который ворчал из-за печки. На кота, который считал себя божеством.
И думала: «Может, это и есть счастье?»
Но где-то в глубине души она знала: её время ещё придёт.
Или не придёт.
🐾 P.S. от Валеры: Продолжаю наблюдение. Завтра доложу. Если выживу. Баян — это страшная сила. Берегите уши. И голубей.
Внимание, дорогие подписчики. Докладываю обстановку.
В нашем доме, в квартире номер двадцать три, поселилось нечто. Я пока не знаю, что именно. Но что-то здесь не так. И я выясню. Всё. Что смогу. Потом доложу.
Начну с фактов.
🔍 Факт первый. Каждое утро, ровно в шесть, из подъезда выходит бабка. Внешность обычная. Платок. Пальто. Тележка на колёсиках. Но что-то в ней не так. Я чувствую. Нутром. Собачьим.
🚌 Факт второй. Она садится в автобус. Который не указан в расписании. Который не принадлежит городу. Который едет в никуда. Я пытался проследить. Однажды. Но меня выгнали. Водитель. Которого тоже зовут Валера. Странное совпадение. Подозрительное.
🪗 Факт третий. Из этой квартиры доносится баян. И когда он играет — все сходят с ума. Я сам плясал. Три часа. У мусоропровода. С голубями. Позор. Несмываемый. Но я запомнил. Всё запомнил. В следующий раз надену беруши.
🐈 Факт четвёртый. В квартире живёт кот. Который смотрит на всех свысока. Который ест с фарфоровой тарелки. Который спит на подушке. Который — не кот. Я знаю. Я сам такой.
🌿 Факт пятый. Там есть девочка. Которая превращает мужиков в фикусы. И таблички ставит. Имя. Дата. Причина. Я проверил. Фикусы настоящие. Мужики — тоже. Но уже не совсем.
😈 Факт шестой. Там живёт гномик. Который ругается матом. Который ворчит из-за печки. Который съел настойку для тёти Хельги. И у него выросли рога. Я видел. Своими глазами.
Вывод. Это ведьмы. Семейство ведьм. Самое настоящее. И я буду вести наблюдение. Дальше. Пока не выясню. Всё. Что нужно. А пока — вот вам глава. Которую я раздобыл. Не спрашивайте как. У меня свои методы.
Ваш Валерий.
Агент. Пёс. Легенда.
📖 Ботильдовы
Глава 1. Семейство Ботильдовых и их личные катастрофы
Сызрань — город маленький. Тихий. Провинциальный. Здесь все друг друга знают, здороваются на улицах, а по вечерам пьют чай на лавочках у подъездов.
Но только не в квартире номер двадцать три на улице Советской.
Здесь живёт семейство Ботильдовых. И у них всё сложно.
Ботильда Ботильдова, глава семейства, пятьдесят два года. Внешне — обычная женщина: каре, очки, вечное пальто цвета грозовой тучи. Работает в городской поликлинике, в регистратуре. Тихая. Скромная. Незаметная.
А по вечерам играет на баяне.
И когда она играет, начинается апокалипсис.
Голуби на лету врезаются друг в друга. У всех машин во дворе разом срабатывает сигнализация. Соседи начинают орать друг на друга. В доме то туалет засорится, то телевизор потеряет сигнал, то стёкла на окнах лопнут.
— Ботильда, — тихо говорит папа Вася, выглядывая из-за угла. — Может, не надо?
Ботильда поднимает на него глаза. Играет громче. Папа Вася молча уходит в спальню и закрывает дверь на замок.
Папа Вася — пятьдесят пять лет. Инженер. Обычный человек. Не маг. Живёт с Ботильдой двадцать пять лет. До сих пор не понимает, во что вляпался. И до усрачки боится свою жену.
— Вася! — кричит Ботильда из зала. — Принеси мне чаю!
Папа Вася встаёт. Идёт на кухню. Заваривает чай. Приносит. Ставит на стол. Молча уходит.
Он — абсолютный подкаблучник. И, кажется, его это устраивает. Или он просто смирился.
Серафима Петровна Ботильдова, мать Ботильды, семьдесят пять лет. Выглядит она... шикарно. Стройная, ухоженная, с укладкой и тонкой цепочкой на шее. Мужики на улице оборачиваются. Подруги завидуют.
Но Серафима Петровна не обращает на них внимания. У неё другие дела.
Каждое утро, ровно в шесть, она превращается в бабку с тележкой. Надевает платок, старые ботинки, берёт авоську с продуктами и идёт на автобусную остановку.
Автобус приходит ровно в 6:15. Он не указан в расписании. Он не принадлежит городскому автопарку. Он едет в другое измерение.
Куда именно — Серафима Петровна не рассказывает. Но каждый раз возвращается с полной тележкой. Иногда — с артефактами от тёти Хельги. Иногда — с травами, которых в Сызрани отродясь не росло.
Сегодня она привезла утюг.
— Вот, — сказала она, ставя его на стол. — От Хельги. Сказала, вещь в хозяйстве незаменимая.
Утюг как утюг. Чугунный, тяжёлый, с облупившейся местами краской. Но если погладить им рубашку человека, который тебе не нравится, и этот человек её наденет — он всё бросит и уедет в тайгу заниматься пчеловодством.
— Мам, — осторожно спросила Ботильда. — А зачем нам такой утюг?
— На всякий случай, — ответила Серафима Петровна и ушла к себе.
Гермиона Ботильдова, старшая дочь, двадцать два года. Учится на филолога. Пишет стихи. Мечтает о большой любви.
Но есть проблема.
Все её ухажёры оказываются душными. Грубыми. Самовлюблёнными. И — что ещё хуже — они не уважают женщин.
Первый сказал, что женщина должна молчать. Гермиона вздохнула. Через минуту он стал папоротником.
Второй сказал, что женщина не умеет водить машину. Гермиона кивнула. Через минуту он стал фикусом.
Третий сказал, что женщина должна сидеть дома и рожать детей. Гермиона улыбнулась. Через минуту он стал кактусом.
Теперь на подоконнике у Гермионы — целая оранжерея. Папоротники, фикусы, кактусы. Каждый — бывший ухажёр. Каждый — с табличкой. Имя. Дата. Причина превращения.
— Гермиона, — говорит Ботильда, проходя мимо. — Ты не думала, что можно просто... не общаться с такими мужчинами?
— Мам, — Гермиона поднимает глаза от книги. — Я пыталась. Но они сами лезут. А я не могу себя контролировать.
Ботильда вздыхает.
Брунгильда Ботильдова, младшая дочь, семнадцать лет. Учится в одиннадцатом классе. Мечтает поступить в институт. И — самое главное — ждёт, когда проявятся её способности.
Потому что у Ботильдовых способности проявляются в пубертате. У Ботильды — в двенадцать. У Гермионы — в тринадцать. У Серафимы Петровны — в четырнадцать.
А Брунгильде — семнадцать. И у неё ничего.
— Это ненормально, — говорит Брунгильда, глядя на свои руки. — Я — белая ворона.
— Это нормально, — пожимает плечами Ботильда. — Просто ты не маг.
— Но я хочу быть магом!
— А я хочу, чтобы у нас в доме перестал засоряться туалет, — вздыхает Ботильда. — Но, увы, мои способности работают не так.
Брунгильда смотрит на мать. На Гермиону, которая поливает очередного бывшего ухажёра. На бабушку, которая привезла из другого измерения утюг для увольнения начальников.
И понимает: в этой семье она — единственная нормальная.
И это её бесит.
В доме живут ещё двое.
Царь и Бог — сокращённо Царь. Огромный серый кот. Ест только с фарфоровой тарелки. Спит на подушке. Смотрит на всех свысока. Однажды Брунгильда попробовала его погладить. Царь посмотрел на неё долгим взглядом. Потом развернулся и ушёл. Больше она не пыталась.
Олег — домовой. Ростом чуть больше стакана для виски. Характер — отвратительный. Живёт в этой семье поколениями уже лет двести. Всё это время ворчит. Всё это время всем недоволен.
— Опять эта музыка! — доносится из-за печки. — Ни поспать, ни пожрать! Баян — это не музыка, это пытка!
— Олег, — не отрываясь от баяна, говорит Ботильда. — Ты вчера съел мою закрутку из мухоморов.
— И что? — огрызается Олег. — Я домовой. Мне положено.
— Это была не закрутка. Это была настойка для тёти Хельги.
Олег замолкает. Потом осторожно выглядывает из-за печки.
— Это та самая настойка, от которой у меня рога выросли?
— Та самая.
Олег тяжело вздыхает и снова прячется.
Вечером Ботильда села за баян.
Играла она что-то грустное. За окном сработали сигнализации. Соседи начали ругаться. Голуби врезались в стекло.
Папа Вася сидел в спальне. Дверь была заперта. Он смотрел в стену и думал о том, что двадцать пять лет назад надо было жениться на бухгалтерше Люде.
Брунгильда сидела на диване и смотрела на маму. На Олега, который ворчал из-за печки. На кота, который считал себя божеством.
И думала: «Может, это и есть счастье?»
Но где-то в глубине души она знала: её время ещё придёт.
Или не придёт.
🐾 P.S. от Валеры: Продолжаю наблюдение. Завтра доложу. Если выживу. Баян — это страшная сила. Берегите уши. И голубей.
