sakura1225

sakura1225

на Пикабу
поставил 259 плюсов и 7 минусов
отредактировал 0 постов
проголосовал за 0 редактирований
9268 рейтинг 26 подписчиков 866 комментариев 142 поста 6 в горячем
0

Гуманоиды

Автор: Александр Бирштейн

На открытые партсобрания в родном ЖЭКе Межбижер ходил всегда. А тут не пошел. Накладка вышла. С одной стороны «Итоги ХХI съезда КПСС», с другой – дело об убийстве – настоящем! – в городском суде, что на Пушкинской угол Дерибасовской. Вот и выбирай! Межбижер выбрал наше родное советское правосудие. С болью, конечно.
А в зале суда наро-ооо-ду-ууу! Убийства, чай, не каждый день показывают. И даже не каждый год. Грех пропустить! Межбижер часа за два до начала пришел. И то еле место отыскал. Среди своих, пенсионеров. Хотя, их три четверти зала имелось. Сел Межбижер и сходу начал обстоятельствами дела интересоваться. Рассказали, что убийство не политическое, даже не бандитское, а вообще бытовое. За что ему, убийству этому, конечно, минус. А по сути – муж жену валенком по голове ударил. А в валенок утюг положил. Настоящий, чугунный, а не нынешний, новомодный-электрический, которым ни белье не погладишь, ни хорошего человека.
- Расстрел могут дать! – говорил, придыхая, бывалый пенсионер Грыжиков. И у присутствующих сладко-сладко замирало сердце. Расстрел… Но не менее бывалый Изгойченко смеялся Грыжикову прямо в лицо. И говорил, повышая голос, что за бытовуху – новое слово! – да еще в состоянии аффекта – три дня учил! – вышку не дают. И отслюнявил какие-то жалкие восемь лет.
Все в этот момент ненавидели Изгойченко. Но уважали.
- Ну, этот, как его, эффект еще доказать надо! – горячился вечный оппонент всех и всегда, инвалид на всю голову Цуцерман. – Утюг был положен в валенок при нетрезвом уме и…
- Пьянство усугубляет… - попытался вставить свои три копейки Межбижер. Но на него шикнули. Межбижера и тут не уважали.
- Лучше бы я пошел на партсобрание! – начал горько раскаиваться Межбижер. Но дальше развивать печаль ему не пришлось, ибо в зал вошел известный адвокат Латунер.
- Сам Латунер! Сам Латунер! – зашелестело в зале. Ибо всем от первого секретаря обкома Синицы до последнего шлимазла с Прохоровской было известно, что Латунер берется только за громкие дела, сулящие славу (открыто) и высокие гонорары (тайно).
Появление Латунера меняло дело! Пристыженный Цуцерман начал сходу интересоваться плакатом «Советский суд – самый гуманный в мире!». Межбижер приободрился и даже встрял в разговор насчет прокурора. По всему выходило, что Латунеру достойно противостоять может только Леводубов – звезда и любимец пенсионеров. Леводубов был громогласен и жесток. Прокурорское дело он усвоил еще с войны, когда заведовал трибуналом.
Утвердив Леводубова, пенсионеры зашлись в обсуждении состава суда. Причем, на роль народного судьи – почему народного? – что-то никто не утверждался. Одни стеной стояли за Нюркину, другие столь же энергично отстаивали Новогадского. Да, конечно, у обоих фаворитов имелись несравненные достоинства. Но недостатки, недостатки…
- Что ваша Нюркина видела, кроме семи с половиной лет максимум? – плевался слюной Вайнштейн. – А Новогадский – герой! Он и десять лет давал!
- Новогадский на «Победе» на работу ездит! Ни стыда, ни совести! – возражал Плесневелый, - А Нюркина на трамвае!
В общем, развлекались, но принципиально.
Тем временем, появилась секретарь суда Роза Марковна и потребовала тишины.
Ввели подсудимого. Он был тяжело и беспробудно трезв. Его усадили на скамеечку за барьерчиком у стены. Сзади стал солдатик с винтовкой.
- Встать! Суд идет! – скомандовала Роза Марковна. И все встали.
Судьей таки оказался Новогадский, что вселило в душу Межбижера и Ко большие надежды.
Обвинителем, как и ожидалось, назначили Левоводубова.
Судья объявил заседание суда по обвинению… и т.д. открытым.
После чего был поднят обвиняемый, который сообщил суду и примкнувшим свое имя -Абрам, отчество - Лазаревич и фамилию - Каганович.
Голос судьи значительно потеплел, но он, извинившись, вынужден был узнать у Абрама Лазаревича еще некоторые подробности типа года рождения и прочих мелочей.
Тем временем Роза Марковна через дежурного милиционера передала Латунеру записку.
«Фуцен, что за дешевые понты?» - значилось в записке.
«Не сци! Проканает» - отписался Латунер.
Но вскочил Леводубов и потребовал внести в протокол поправку:
- Не Каганович, а Кагалович фамилия обвиняемого!
Поправку приняли, а обвиняемому пригрозили наказанием за неуважение к суду.
- Я эту букву не выговариваю! – защищался обвиняемый.
- Какую? – коварно спросил судья.
Но обвиняемый был не лаком сыт. Поэтому нарисовал на бумаге «Н» и передал через охрану судье. 
Судья вынес постановление об экспертизе логопеда. И заседание продолжилось.
В изложении государственного обвинителя дело выглядело так.
Обвиняемый, будучи в состоянии алкогольного опьянения, ожидал с работы свою жену, которая всячески препятствовала его дурным наклонностям. Ненавидя жену за это, обвиняемый положил в валенок утюг, имея в виду расправиться с женой…
Тут Леводубову принесли записку от Латунера. Записка была явно шифрованной, ибо там стояли какие-то цифры – 2500.
Машинально переправив двойку на тройку, Леводубов продолжил:
- Когда измученная тяжким трудом жена Кагаловича Клавдия Гавриловна вернулась с работы домой…
Тут ему снова принесли записку. Там тройка, выведенная им собственноручно, была оставлена без изменений, зато пятерка переправлена на ноль. Голос Леводубова взвился от возмущения. Наверное, от поступка Кагаловича.
- … вернулась с работы домой в три часа ночи… - при этом, прокурор, опять-таки машинально, исправил ноль на двойку.
Бегло глянув на бумажку-шифр, Латунер согласно кивнул головой. А прокурор продолжил:
- … в состоянии сильного алкогольного опьянения…
- Так кто был в состоянии опьянения? – не понял судья.
- Разрешите мне? – встал адвокат, выискав какую-то бумажку.
- Разрешаю! 
- Согласно акту экспертизы, проведенному судмедэкспертами Бейдервайном и Хачапуриди, в состоянии опьянения находилась гражданка Кагалович. Прошу приобщить к делу! – и он передал бумажку судье.
Бумажка, видимо, тоже содержала нечто шифрованное, ибо на ней были только цифры – 3000.
Внимательно изучив текст, судья Новогадский сурово исправил тройку на пятерку. И сообщил адвокату, что в данном акте экспертизы имеются существенные неточности. После чего вернул бумажку адвокату. Но у того в запасе, оказывается, имелась и другая бумажка с цифрами – 4000, которую он, извинившись, передал судье. Тот рассмотрел документ, подумал и согласился приобщить его к делу.
Затем слово было снова предоставлено прокурору. Тот продолжил:
- … сильного алкогольного опьянения и сходу набросилась на супруга, желавшего узнать, почему жена пришла домой так поздно. Из опыта прошлых лет обвиняемый знал, что в состоянии опьянения жена неуправляема, поэтому спрятал все тяжелые предметы. Так случилось, что в минуты прихода жены, Кагалович, как раз, прятал утюг. Отбиваясь от агрессии жены, Кагалович ударил ее валенком, чем, безусловно, превысил пределы необходимой обороны… Поэтому я требую… - тут голос Леводубова аж зазвенел от суровости - … для подсудимого лишения свободы на срок два года и четыре месяца…
Тут ему снова принесли бумажку с шифром 4000. Нервно скомкав бумажку, прокурор произнес последнее слово:
- … условно!
В едином порыве, замерший от напряжения зал выдохнул. Кто-то пытался аплодировать, но судья потребовал абсолютной тишины. И предоставил слово защите.
- Горе! – взвыл Латунер и попытался порвать на себе волосы. Но пальцы его только елозили по лысине, словно вилка по пустой тарелке. – Большое горе обрушилось на семью Кагаловича. Его жена, его любимая Клава, стала злоупотреблять алкоголем. Что только не делал несчастный муж, дабы отвратить жену от пагубной привычки.
- Напиться, напиться, напиться! – мечтала Клавдия Кагалович. А ведь эти мечты противоречат словам великого Ленина:
- Учиться, учиться, учиться!
- Но Клавдия не хотела учиться. С грехом пополам закончив консерваторию, она предпочла богемный образ жизни, устроившись в оркестр ресторана «Волна», где проводила вечера и, как следует из протокола, львиную часть ночей. Вернувшись нетрезвой домой, она избивала несчастного мужа, вынужденного целыми днями трудиться товароведом гастронома № 1… 
При упоминании об этом элитном гастрономе, судья облизнулся. А адвокат продолжил голосом, сильно намокшим от слез.
- И вот наступила развязка. Придя домой, остервеневшая скрипачка набросилась на мужа. Жизнь его была в опасности. Неумело отбиваясь от агрессивной супруги, мой подзащитный случайно нанес ей один единственный удар, оказавшийся роковым… 
Зал рыдал! Взвизгивая лил слезы Грыжиков, прижавшись к оппоненту Цуцерману. Хватаясь за сердце, выл Межбижер…
- Тише товарищи! Прошу встать! Суд удаляется на совещание.
Совещание было недолгим.
- Год условно! – провозгласил судья Новогадский.
Приговор встретили аплодисментами.
Апелляцию Латунер и его подзащитный решили не подавать.

Показать полностью
9

Грустно - сладкое жаркое

Автор: Александр Бирштейн

На посиделках у ворот шло обсуждение спектакля Шепетовского драмтеатра музыкальной трагедии «Приключения Анны Карениной». Решался животрепещущий вопрос: поскользнулась ли Анна или все-таки бросилась под колеса?
Мнения разделились. Верх явно брала партия мадам Берсон, настаивавшая на гололеде. Тетя Рива, единственная из присутствующих читавшая роман Толстого, оказалась в явном меньшинстве.
Сочтя тему окончательно исчерпанной, мадам Берсон перешла к кулинарии. Она сообщила обществу, что сегодня готовила кисло-сладкое жаркое.
- Целый час провозилась! – пожалелась она.
- Час? – ахнула тетя Рива.
- А шо? – огрызнулась мадам.
Тетя Рива пыталась объяснить, что меньше, чем за три часа это блюдо не сготовишь… Но сегодня был не ее вечер.
- Представляешь, Петя, она элементарных вещей не понимает! Только час надо тушить мясо с луком…
Но куда там. Дядя Петя смотрел на нее, точно так, как бронепоезд имени товарища Буденного из давешнего спектакля смотрел на жертву железнодорожного движения. Он мечтал дочитать газету «Советский спорт», где так интересно говорилось об игре команды ЦСК МО с «Динамо».
А тетя Рива все причитала…
- Ну, сделай сама это чертово жаркое и не морочь мне голову! – вспылил дядя Петя и уткнулся в газету.
- И сделаю! – ляпнула тетя Рива.
Утром Рива отправилась на Привоз, купила хороший кусок говядины, чернослив… В общем, все, что нужно… Кроме пряника. Сладкого черного пряника. Нигде, ну, совсем нигде пряника не было. Ну, не станешь же в жаркое класть засахаренные, мятные серые пряники по девяносто копеек за кило. Смешно даже. Но тетя Рива придумала! Что? Потом скажу!
Она ехала домой и мечтала, как убьет на готовку три, нет, даже больше часов, как сделает настоящее жаркое, как придет Петя, поест и поймет… Что поймет дядя Петя она не домечтала. Надо было выходить.
У ворот никого не было, кроме мусорного старика Межбижера
- С откуда идете? – приветствовал он ее.
- С Привоза.
- Что имели купить?
- Так, совсем немножко на обед.
- С мясом или так?
- С мясом…
Был, был, конечно, соблазн рассказать Межбижеру, что готовить она станет кисло-сладкое жаркое, не такое, как мадам Берсон, а настоящее. Через минуту об этом знал бы весь двор… Но угощать тоже весь двор придется… И Рива гордо прошествовала мимо Межбижера. Дел впереди много, нечего пустые разговоры вести.
Дома она порезала мясо на тонкие полоски, почистила лук и пошинковала его. Потом поставила казан на огонь и достала смалец. Ох, хорошо, что она понюхала его. Смалец пах как-то не так. Рива попробовала немного. Горчит, привкус не тот. И крупинки… Зря покупала! Ну, и что теперь делать? Конечно, можно готовить на постном масле. Но это, как его, профанация. Рива вспомнила, что в доме имеется гусиный жир. Его она слила, когда готовила Пете на день рождения гуся с яблоками. Да и при простудах жир помогает…
Она распустила гусиный жир в нагретом казане и в доме сразу запахло шкварками и яблоками. Потом кинула в казан лук и стала жарить, помешивая. Когда лук стал золотистым, добавила мясо и принялась обжаривать. Так слегка, чтоб прихватилось, потемнело. Когда цель была достигнута, Рива налила в казан воду. Немного. Чтоб чуть покрывала мясо. Через несколько минут вода закипела. Рива уменьшила огонь, накрыла казан тяжелой крышкой. Пусть тушится.
Первая, самая легкая часть готовки была закончена. Рива присела на табурет и стала вспоминать, как дома, еще там, на Новорыбной, жаркое готовила бабушка. Она ставила рядом примус и грец. Примус для быстрых действий, а грец с его хилым огоньком, для медленных. Жаркое доходило на огоньке греца всю ночь… Бабушка только вставала, чтоб перемешать варево…
Рива спохватилась, подняла крышку и стала помешивать мясо. Потом подлила воду…
Утром вся семья просыпалась от удивительного, непревзойденного запаха жаркого. Суббота. Да-да, это всегда была суббота. Готовить нельзя, а при этом горячее на столе. Казан, да-да, точно такой же, ставился посреди стола, дедушка читал молитву на непонятном языке…
Вот и час прошел. Ой, даже больше. Не беда. Теперь время приправ. И томата. Рива кинула в казан штук двадцать черносливин, три столовые ложки томата, добавила немного меда, шарики перца, соль и, скрепя сердце, лавровый лист. Лаврушку она не любила, но что делать…
Дедушка… И он, и бабушка, и мама с младшей сестрой остались в Одессе осенью 41 года. А Риву эвакуировали вместе с ускоренными курсами медсестер. О судьбе близких она узнала уже после войны…
Ой, надо лавровый лист вынимать! Взамен Рива бросила немного, буквально десять крупинок лимонной кислоты. Раньше, еще тогда, в жаркое шел целый лимон, но где его сейчас возьмешь? Социализм строим. Не до лимонов!
Рива добавила еще немного воды, перемешала и закрыла крышку. Потом стала толочь в ступке сухари. Но сухари, пусть уже и толченные, это полдела. Главное впереди. Пусть, пусть нет настоящего пряника. Но есть черная медовая коврижка. И это – выход!
Рива отрезала большой кусок коврижки и натерла ее на терке. Потом перемешала с молотыми сухарями и все насыпала в соус. Соус стал стремительно густеть. Готово? Нет и еще два раза нет! Рива уменьшила огонь до еле заметного и оставила на нем казан. Пусть эта корова мадам Берсон готовит такое блюдо, такое драгоценное блюдо за час. Она, Рива, сделает все, как надо. Петя придет, сядет за стол, станет макать хлеб в вкуснейший соус и хвалить еду. И это будет счастье.
И Петя таки пришел. И сел к столу. И умял за пять минут почти все, даже, наверное, не разобрав, что ест. И похвалил, конечно. Как всегда. А потом пошел отдыхать. Устал после работы. А Рива осталась за столом. И не знала радоваться ей или огорчаться. А потом решила радоваться. Все-таки день прошел в трудах нужных и полезных. Муж сыт и доволен. В квартире чисто и уютно. Что еще надо? А годы? Да, они идут. Жаль, конечно, что ни сын, ни невестка, ни внук не попробовали ее жаркое. Там, где они сейчас, оно называется, как и называлось всегда, эсик флейш. Может, когда-нибудь, даст Бог, она и приготовит им эту еду. И главное, наверное, самое главное: она сделала все так, как делала бабушка. И в этом тоже память и благодарность. Все продолжается…
А сейчас… Рива отломила корочку хлеба, обмакнула ее в соус и отправила в рот.
- В принципе, получилось… Надо бы еще чуток меду… Но все равно вкусно! - подумала она.

Показать полностью
5

Абрикосовое варенье

Автор: Александр Бирштейн

Кружатся, кружатся над нашим двором перелетные осы. Кружатся, гудят. Нет им покоя. Изредка, сговорившись, пикируют они вниз, туда, где на примусах, поставленных на кирпичи, как огромные мишени для ос и прочих залетных пчел радуют глаз медные тазы, в которых сыто дышит варенье.
Рыжее солнце, рыжие тазы, рыжие абрикосы в них. Рыжий мир одесского лета.  
У этого мира есть запах. Хотя, слово запах, в данном случае, унизительно. Аромат! Вот – то! – слово! И не спорьте со мной, не то сам упру полное глубокое блюдце пенок и не поделюсь.
Хотя, при варке варенья спорить можно. Сколько хозяек столько рецептов. А сколько рецептов – столько мнений. И все главные и, разумеется, лучшие. 
О, это деловитое лето, когда пора, совсем-совсем пора варить варенье, когда абрикосы еще тверды, а цены смехотворны. Кило абрикос за тридцать копеек! А можно же еще поторговаться!
- А если я возьму пять кило? А если десять?
Нет, вы подумайте, ну, правда, подумайте: сахар, простой советский сахар дороже абрикос! И как дороже! Но приходится тратиться и покупать в очереди тот сахар! В очереди! И по три кило в одни руки! Но стоишь. Потому что, повторяю, совсем пора варить варенье!
Вот на лестничной площадке жужжит, заглушая ос, примус тети Ривы. Половинки абрикос перебраны, сахаром засыпаны, сок пустили. Варятся. А что тетя Рива трет в ступке? Заглянули? Так вот куда девались шкурки от мандаринок и апельсинки, купленных сыночку Игорю на Новый год! Он бы, конечно, несчастный ребенок, и шкурки съел. Но не дали, не дали мальчику.
Трет, трет в порошок шкурки тетя Рива, чтоб потом, когда снята будет вся пенка, незадолго до того, как примус уймет свое жужжание, высыпать этот порошок, пахнущий Новым годом в варенье. 
Аромат!
Но что это падает живым дождем? А-а, это осы в обмороке!
А тетя Маруся колдует у своего примуса, на котором варится жарделька. Хотя… Нет, - колдунья не то слово! Вы видели когда-то Марину Влади с мясорубкой? А тетя Маруся именно ею и вооружена. Она мелет корешок имбиря с лимоном. Попробуй добудь тот лимон! Но Маруся добыла. И крутит ручку, крутит. 
У Маруси свой рецепт, который она никому, ни за что не скажет. Ну, разве что соседям по двору, по улице… Ну, если еще, кто спросит…
Вот варенье почти готово. И все смолотое – туда. И еще пять минут. И каплю варенья на ноготь. Не течет? Готово!
Теперь можно глянуть, что делает тетя Аня.
А тетя Аня работает молотобойцем, добывая ядрышки – бубочки по-нашему – из косточек. Она их тоже перемелет, добавит чуток ванили да корицы, размешает в миске со стаканом апельсинового сока и выльет все туда, в варенье. Это будет, это будет… Нет, не имеется у меня слов, чтоб описать, что это будет!
А мадам Берсон тоже молотит. Вдвойне. Сперва добывает бубочки, потом, не удержавшись, их сжирает. Они же такие вкусные! Сперва она тоже хотела добавить бубочки в варенье, но куда там.
И зря, ох зря, подлец-Межбижер врал, что в бубочках опасная для здоровья синяя кислота. Для здоровья опасно только недоедание. А варенье сварится и так. Без бубочек. И будет оно ароматным и летним. Даже в феврале, если достоит, конечно. 

0

Диета

Автор: Александр Бирштейн

Эй, кто там диету держит. Слушайте сюда, я вас такому научу, что век благодарить станете.  Хотя… Диеты – они разные бывает. Бывает мясная, а бывает и вегетарианская. Ни тебе мяса, ни тебе колбасы.
Но рыбку можно. 
Так что, идете себе на базар. Это обязательно. Никаких суперов и гастрономов. Ни, Боже мой! Свежье и только свежье. Для начала, травку. Побольше! Перечисляю:
Базилик, мята, кинза, тархун, цицматы, укроп, петрушка. Это – минимум!
Лучок зеленый, чесночок – если никуда идти нельзя. Помидорку-другую обязательно. А вот огурчик по желанию. Редисочку берем, не думая. 
Теперь яйца свеженькие, по полдоллара десяток. 
И в молочный корпус. А там брынзу твердую, крепкую. Овечью, короче. И сметанки баночку. Крестьянской.
Все? Никак нет, главное не брали. А главное сегодня тюлечка-сарделечка-килечка-фириночка. Столько имен, а вкус один – изумительный. Это если верно приготовить.
Ну, что, пора домой.
А дома от каждого пучка зелени толику отщипываем, моем и режем мелко. Да, пару яиц варить ставим. Потом помидорку пластинами и на четыре части каждую пластинку. Редисочку пополам и  тоже на пластинки. И все в наш салат. Лучок с чесночком туда же. Это справедливо. Теперь брынзу натираем и тоже туда. Все? Нет, только начали. Яйца закипели давно. Из кастрюльки их и под холодную воду. Чтоб чистились славно. А почистив, на терочку. И тоже в салат. 
Солить не надо! Сок салат пустит, а у нас еще много работы!
Тюлька! Правой рукой за головку, левой за тушку и тянем в противоположную сторону. Чик и головка с хребтиком и кишечками в одной – правой! – руке, а в левой тушка. Пара минут и рыбка почищена. Моем и делим на три части. Одну будем тушить в постном масле с уксусом на обед, другую слегка посолим и отложим к ужину и водочке, а третью…
А для третьей нужен кляр. Элементарно! Разбиваем два яйца, взбиваем, добавляем ложку муки, опять взбиваем, чтоб однородно и ни комка. Посолить надо. Поперчить. Ставим сковородку на огонь, масло подсолнечное туда. Масло раскалилось? Отлично! Три-четыре рыбешки в кляр и сразу эдакой котлеткой на сковороду. И следующую поцию. И переворачиваем, и добавляем, и вынимаем готовое.
Оп-па! А рыбка-то пожарена.
Теперь доводим салат. Сметанку туда. И перемешиваем. И слегка – только слегка! – солим. И порцию в тарелку. И сверху рыбку нашу замечательную. Выпить хотите? Так лучше чая нынче ничего и нет. Утро же. Не вечер. Так что, поели и за дела: книжку там почитать, сон новый посмотреть, с соседкой поругаться. Что кому нравится.
А ближе к обеду опять за стряпню браться придется. Ох, доля…
Тюлечка у нас есть. Лучок репчатый найдется. Что еще надобно: листиков пару лавровых, перец горошком, уксус винный – совсем немного, не больше столовой ложки. И масло подсолнечное. Всего-то…
На дно казанчика лук укладываем. Сверху слой тюльки. Сверху снова лук. Ну и так далее. Штук восемь горошин перца. Заливаем все это смесью масла с уксусом и на огонь не шибко большой. И крышкой закрываем, чтоб тушилось. Под конец лавровый лист кидаем минут на пять. И обязательно – слышите: обязательно! – столовую ложку сахара!
И вперед. Это вкусно!
А на вечер у вас соленая тюлька. Ее кладут на хлеб с маслом. Можно отварить картошку. А как холодную водку в хрустальную рюмку налить, вы и сами знаете.

12

Фаршированная рыба

Автор: Александр Бирштейн

Лучше всех во дворе фаршированную рыбу умела делать мадам Фекалина. Поэтому, она периодически становилась самой главной во дворе. Это, когда происходили СОБЫТИЯ. А какое событие, будь то свадьба, крестины, обрезание, пасха, Новый год или, на худой конец, возвращение после отсидки может обойтись без фаршированной рыбы? Нет, на первое мая или, там, восьмое марта, сойдет и винегрет в тазике, куда так удобно ронять подвыпившую мордюковочку, но, повторяю, праздник без фаршированной рыбы теряет свое историческое значение.  Несколько портила дело мадам Фекалиной ее фамилия. Представляете, собрались гости, а вы им торжественно говорите: - А рыба у меня от Фекалиной! – Спасало то, что большинство народонаселения двора понятия не имело, что обозначает ее фамилия. Они были люди простые и пользовались словом на букву «г». Во всех случаях жизни!
Именины тети Симы, бывшей задушевной подруги тети Маруси, обозначенные туманным словом «юбилей», должны были, во-первых, выделить загадочную дату тети Симы в общедворовой праздник, а, во-вторых, показать тете Марусе, как много она потеряла, поссорившись с тетей Симой из-за каких-то несчастных пятнадцати рублей. 
Тетя Маруся делала вид, что ее это не касается, ходила по двору гордо и всем сообщала, что на девяностотний юбилей она даже к Ленину не пойдет. О том, что соратники покойного Владимира Ильича вообще не планируют ее туда звать, тетя Маруся как-то позабыла, зато всеми силами утверждала в умах информацию о древности тети Симы. Впрочем, и это ей вышло боком, ибо, только народные массы уверились в послепенсионном возрасте тети Симы, как кто-то вспомнил, что Сима с Марусей бегали в один класс.
Окончательно добило тетю Марусю известие о том, что на празднестве ожидается фаршированная рыба, и что готовить ее будет сама Фекалина.
Между тем, дата приближалась, и дворовой актив собрался на совещание, чтоб утвердить меню и обязанности членов коллектива. Председательствующая мадам Фекалина отвергла сходу идею готовить коронное блюдо только из щуки. (Разве теперь есть настоящие щуки?). Решено было фаршировать карпа, добавив туда еще щуку и судака.
- Хорошо бы стерлядь! – попыталась вставить свои двадцать копеек Агнесса Петровна Мишигинер, в неудачном девичестве – Подзаборова. Но ее гневно попросили не выражаться.
Сумма расходов на торжество, конечно, превышала возможности тети Симы. И это притом, что спиртное должен был поставить дядя Ваня, который гнал самогон всегда, причем столь успешно, что его не тронули даже румыны. Да, что румыны? Когда дядю Ваню хотели «привлечь» за сотрудничество с оккупантами, выразившееся в том, что они вечно паслись у него, предпочитая дядиванин самогон шнапсу и даже цуйке, за Ваню вступились всякие партийные ответственные товарищи, знавшие Ванино мастерство отнюдь не понаслышке. В общем, жильцы, как всегда, решили скинуться, дабы провести праздник «по-человечески». Комиссию по сборам средств возглавил сам Бронхолитинер, работавший завхозом в психбольнице Свердловке, а посему слывший во дворе крупным медицинским светилом. В скобках замечу, что к тете Марусе за ее кровными пятью рублями никто не обратился. И, если прежде тетю Марусю терзала досада, то теперь она обратилась в самое настоящее зло. И тетя Маруся решила потратить деньги с еще большей пользой. Нет, она не заказывала венки и траурный оркестр. Как раз накануне юбилея тетя Маруся собралась уезжать. Более того, уехала, что подтвердил, допрошенный потом с пристрастием, сам Гениталенко, посадивший Марусю в скорый поезд аж до самой Вапнярки. Впрочем, о том, доехала ли туда Маруся или вышла в Раздельной, история умалчивает.
В назначенный день, в назначенный час все были на месте. Ждали только Фекалину. А, вот и она появилась, неся на вытянутых руках огромное блюдо с гигантским фаршированным карпом посредине. Во рту у карпа виднелся кружевной ломтик лимона. Точно такое же блюдо нес вслед за Фекалиной ее муж. Появление фаршированной рыбы встретили аплодисментами, перешедшими в овацию… Ох, нет, не перешедшими, ибо, едва блюда были водружены посреди стола и народ собрался как следует выпить-закусить, как во двор ворвался наряд милиции, причем не один, а с требованием всем оставаться на местах. Поскольку, все только-только уселись, это требование было выполнено беспрекословно. После недолгих препирательств, выяснилось, что наряд был вызван сюда телефонным звонком, извещавшим  о драке с поножовщиной. Убедившись, что, несмотря на шум, драки нет, милиционеры собрались, было, уходить, но их пригласили за стол. Они не отказались, увеличив, таким образом, число гостей еще на четыре человека. Для этого пришлось слегка потесниться, но праздник это, пока, не испортило. Думаете, что вслед за милицией приехала скорая помощь? Нет! Сначала приехал начальник райотдела со свитой, ибо он получил сигнал, что его подчиненные, вместо того, чтоб бороться за правопорядок, согласно сигналам сознательных граждан, элементарно пьянствуют. Выяснив, что сигнал подтвердился, а также то, что на столе имеется фаршированная рыба, начальник райотдела принял приглашение присесть к столу. А так как был он не один, то тесниться пришлось еще пуще. Но это еще полбеды, ибо секунд через тридцать действительно прибыла «Скорая помощь», примчавшаяся спасать людей от отравления именно фаршированной рыбой.
Вот тут я предвижу обвинения в неправдивости. Мне долго и нудно будут доказывать, что «Скорая помощь» никогда не прибывает через тридцать секунд. Не знаю, даже, что возразить. Впрочем, может, ее вызвали заранее?
Работникам «Скорой помощи» тоже нашлось место за столом. Правда, его лишились некоторые жильцы, которые потихоньку стали роптать. Но долго роптать им не пришлось, ибо прибыли сразу две пожарные машины с полными экипажами. Для того, чтоб разместить такую ораву, жильцам , включая юбиляршу, пришлось покинуть облюбованные места. Так что, за столом, в полном взаимопонимании, сошлись представители закона, медицины и борцы с возгораниями. 
Более того, привлеченные видом милицейских «бобиков», «Скорой помощи» и двух пожарных машин, во двор, предвкушая зрелище, потянулись зеваки с улицы. Вместо пожара или, на худой конец, драки они увидели, что тут, если приложить некоторые усилия, можно славно выпить-закусить.
Выпив весь дядиванин самогон и употребив фаршированную рыбу, впрочем, не обойдя вниманием и другие закуски, служивые люди вспомнили о своем долге и разъехались. Разошлись и зеваки.  Остался стол, заваленный объедками, и жильцы, которые, почему-то, были очень недовольны. Наиболее жадные потребовали даже свой взнос обратно, что привело к некоторой полемике. Впрочем, до драки не дошло, ибо все оказались трезвы до омерзения.
Бедная тетя Сима до поздней ночи убирала опозоренный стол.
А наутро приехала из своей дальней поездки тетя Маруся и подарила ей – сама! – букет гвоздик. Правда, потом выяснилось, что в букете имелось ровно четыре цветка.     

Показать полностью
20

Гвоздика

Автор: Александр Бирштейн

Мадам Берсон купила себе на восьмое марта гвоздику. Не живую – ни Боже мой, целый рубль за цветок! – а искусственную. И за пазухой, чтоб никто не видел, домой принесла. А дома налила в баночку из-под сметаны воду, поставила туда пластмассовый цветок и рано утром восьмого водрузила все на окно. Так, чтоб видно было.
Вообще-то, она довольно высоко жила, но очень надеялась, что заметят.
Заметили! А как же?
Первая – тетя Сима. Она еще с утра за молоком выскочила. Оглядела двор, потом по этажам взглядом прошлась и…
У! Мадам! Берсон! На! Окне! Огромная! Махровая! Гвоздика! В воде! Стоит!
Раз в воде, значит свежая!
Раз свежая, значит подарили!
Потому что, мадам Берсон скорей удавится, но сама цветок не купит!
Тетя Сима почувствовала себя обо…йденной жизнью. Это, во-первых. А во-вторых, очень она себя задушевно почувствовала по отношению к мадам Берсон. Как неизвестный ей Отелло.
Первой мыслью тети Симы было:
– Надо этой сволочи мадам Берсон что-то плохое сделать!
А второй:
– Надо и себе что-то в подарок купить и сказать… Впрочем, можно ничего не говорить, а красиво молчать… Но что? Что?
Ничего умного тете Симе в голову не приходило. Тут она вспомнила, что у нее с позапрошлого года спрятан пробный флакончик духов «Ландыш», сбегала за ним, положила в карман, а потом уже только стала в очередь в молочную.
Тетя Аня появилась во дворе минут через десять. Ей на работу было к половине девятого. Вышла, огляделась, заметила, возненавидела, затосковала, решила и себе что-то…
Тут тетя Сима идет. 
Поздоровались, поздравили друг друга, глаз не сводя с подоконника мадам Берсон, помолчали… Тут тетя Сима достала из кармана флакончик, открыла его, надушилась…
Тетя Аня уставилась на нее с надеждой.
– Подарили на праздник… – скромно сказала тетя Сима, и надежда тети Ани испарилась.
Она бы тоже себе что-то прикупила, но… надо было на работу.
Тяжко вздохнув, тетя Аня поплелась в музей. Праздник-не праздник, а убирать приходится.
Но в музее ее ждал сюрприз!
И еще какой!
Директор Тодоров собрал всех женщин у себя в кабинете, поздравил и пригласил к столу.
А на столе ситро «Лето» да пирожные «Пролине».  Жалко было тете Ане пирожное есть. Его в виде подарка домой понести можно было… Но что делать, когда все едят, даже давятся.
Исстрадалась тетя Аня аж пока художник Олег Соколов – выпивший, конечно – веточку мимозы не подарил. За чистый стакан и плавленый сырок. Так что, и тетя Аня с подарком. И мимоза, заметьте, цветок заморский, это вам не гвоздика бракованная с Малого Фонтана и не духи «Ландыш», наверное, уцененные!
Тем временем, проспав, во двор вышла Дуся Гениталенко. Она тоже оглядела двор, окна, заметила, вспомнила и… Сержанту Гениталенко был обеспечен радушный прием, когда сволочь на обед припрется.
– Развод! Только развод! – сгоряча планировала Дуся. – Мадам Берсон, даже этой толстой бегемотной корове, цветы дарють, а ей, Дусе, ничегошеньки!
Поблизости ощутился сильный запах духов «Ландыш». Это тетя Сима демонстративно душилась ими во второй раз.
– Подарили… – скромно сказала она Дусе.
Какой все-таки противный запах у этого «Ландыша»!
Паспортистка Николавна, как особа приближенная к органам, тоже все вокруг замечала. Заметила она и гвоздику. А потом Дусю. И носом ощутила ушедшую, но недалеко, тетю Симу. И все поняла. И тоже расстроилась. И захотела не банальную водку, а бокал вермута. Чтоб красиво было. Но бутылка вермута за рубль девятнадцать не шампанское! Открыто не пронесешь! И так во дворе шушукаются. И Николавна пошла в дальний, аж на Греческой, гастроном за шампанским. За три пятьдесят, между прочим! Вермут, правда, Николавна тоже купила. Но его на дно сумки упрятала. А шампанское, наоборот, так поставила, чтоб все видели. Идет и думает, что из-за этого проклятого шампанского без обеда сидеть придется. Дня два!
А тут и Маруся во дворе появилась. Поганое ведро в уборную пошла выбрасывать. И все, конечно, заметила. И вспомнила, что за день. И прикинула, что никакие подарки ей не светят. Хоть сама покупай. А на какие шиши? Значит, надо чтоб подарили. Кто? А все!
И Маруся пошла медленней.
Ароматы ее ведра довольно резко контрастировали с запахом, который доносился от тети Симы. Хотя… Еще вопрос, какой из них был противней.
– Маруся, что вы себе в ведре позволяете? – возмутилась Николавна.
– Простите, но, когда полюбовное зелье готовлю, отходы всегда так пахнут.
Дамы и присоединившаяся к ним мадам Берсон придвинулись ближе.
– Какое, какое зелье?
– Полюбовное! Ну, шоб мужики любили!
И помогает?
Маруся улыбнулась и укоризненно посмотрела на спросившую тетю Симу. И та сразу вспомнила, что у Маруси недавно появились новые боты. И прониклась.
– А мне духи подарили… – жалобно пролепетала она.
– А мне гвоздику. – растерялась мадам Берсон.
– А мне шампанское! – как будущий поручик Ржевский рявкнула Николавна.
– А мне мимозу! – сказала чистую правду подоспевшая тетя Аня, но ей никто, разумеется, не поверил.
– А мне пока ничего! – заплакала Дуся.
Маруся погладила ее по голове, велела подождать и скрылась ненадолго в квартире. Вышла со стаканом, на дне которого плескалась какая-то жидкость.
– Выпей! Только сразу! – велела она Дусе.
Та выпила. Сла-аденько!
– И што будет? – запоздало испугалась Дуся.
– Увидишь! – уверенно молвила Маруся. А что ей бояться, если сержант еще на рассвете тихаря занял у нее трешку на цветы для жены.
Что было дальше? А вы и сами знаете.
Сперва пришел Гениталенко с букетом.
А потом к Марусе потянулись гости с подарками. А она взамен наливала всем полюбовное зелье. Щедро наливала! Что ей воды с вареньем жалко?

Показать полностью
8

Нолик и Жанна

Александр Бирштейн

У моего нынешнего соседа Нолика удивительный дар нарываться на неприятности, а потом каким-то образом извлекать из них массу полезного и приятного. Причем, все это походя, не особо задумываясь и ничего не планируя.
Да, кстати, Нолик – это не величина или цифра какая, а имя. Ну, так его папа с мамой назвали. В честь прадедушки, кажется. Того Арнольдом звали. А ласкательное – Нолик. 
Только и всего.
Нолик живет в нашем дворе. Там его все знают. И Жанну тоже. Удивительное она существо. Все говорят:
- Ну, как такому шлимазлу это счастье досталось?
Думаете, кто-то знает ответ?
Но я отвлекся. Я ж о Нолике. И его цуресах. Они ж к нему, как гвоздики к магниту бегом бегут.
Вот вам история.
Идет себе Нолик домой с работы, глядь, недалеко от ворот гоп-компания собралась. Выпили, добавили, теперь только подраться осталось для полного счастья. А еще лучше кого-то поколотить. И свои морды целы, и дурные наклонности сыты. Вы таких ребят видывали, конечно. Ну, тех, кто пару месяцев назад стали на всю голову одесситами, поступив в местное ПТУ на специальность «сантехник-ассенизатор широкого профиля».
В общем, стоит у ворот тройка молодцов, оплевывают асфальт и не знают, кому в чан вставить.
А тут какой-то студент мимо канает. На лекции или в библиотеку. В крайнем случае, на коллоквиум по черчению. Увидел эту гоп-компанию и отвернулся поспешно.
- А-а, морду воротишь! 
Вот и повод. И за барки его хап.
А студент не понимает, с кем дело имеет, посему верещит, как от свиноматки отлученный:
- Какое вы имеете право? Я милицию позову!
Ах, милицию, ну, тогда лови!
И совсем, было, кулак парню в глаз нацелился, как вдруг голос:
- Почему это вы человека обижаете? Отпустите, пожалуйста!
Те, конечно, сперва опешили, а потом оглянулись. Мол, кто это тут ногой тупает?
Глядят, глазам не верят: человечек смешной такой, в очках, а росту чуть меньше метра с кепкой. Так это же вообще находка! Нолик, короче. А в данном случае, еще и мечта хулигана.
- Тебя-то нам и надо! – ликуют.
А Нолик в ус не дует. Тем более, без усов ходит.
- Отпустите парня! - талдычит. 
Ну, те, конечно, в дискуссию вступают.
- А он нас обидел! – сообщают. – И вообще нехороший!
- Вы, наверное, ошиблись, - Нолик удивляется. – А, по-моему, нормальный парень…
- Чем докажешь?
- Чем хотите!
- Тогда залог оставь! А то много вас нечестных тут ходит. А потом резиновые сапоги пропадают!
- У меня с собой денег нет… - пригорюнился Нолик, - а дома есть. Хотите, вынесу?
Я тут во дворе живу!
- Нет уж. Тебя отпусти, так ты сквозанешь и с концами. Пошли, брат, к тебе!
- Пошли…
Шпана от радости аж студента отпустила. А тот, на Нолика не оглядываясь, как рванет. Наверное, районный рекорд по бегу побил.
А детки-ПТУшники за Нолика взялись. Буквально.
- Веди! – велят.
Он и повел. Дошли до двери на первом этаже, Нолик ключ достал, войти хочет.
Э, нет!
- Кто дома? – один из парней спрашивает.
- Жанна!
- А она большая?
- Нет, - Нолик отвечает, - вот такая – и себе рукой у пояса проводит.
- А-а, ну, тогда почекай тут с ребятами, а я на твое хозяйство гляну! – один из парней велит. И в дом.
Ждут его, ждут… А он не появляется. Небось, карманы набивает. Тогда второй за ним отправился. И тоже исчез. А третьего хулигана завидки берут. Эти двое там невиданно обогащаются, а он тут на ветру прозябает. Короче, взял он Нолика за шкирку и на хату по-скорому поволок. Короче, влетают они в комнату, а там первые два хулигана лежат на полу, голову руками прикрыв. И, вроде, пошевелиться боятся. А меж ними Жанна прохаживается. А зубы у нее, как у тигра. А росту эта овчарка-алабай действительно Нолику по пояс. С теленка, короче. Как увидела Жанна третьего хулигана, то сразу сказала ему:
- Ав!
Хулиган сообразительный оказался. Пал на пол, как листик осенний.
- Ну, и что с ними делать? – задумался, но вслух, Нолик. Это он еще заодно и с Жанной советовался. 
Жанна промолчала. Видимо еще не решила.
Зато хулиганы зашевелились.
- Отпустите, - умоляют, - дяденька. Не погубите!
- Может их в милицию сдать? – сомневается Нолик. – Но там же бьют больно сильно и сильно больно…
С поля раздался всеобщий горестный стон.
- С другой стороны, они ж студента несчастного избить собирались…
Вопль сожаления с пола. Типа «больше не будем».
- Да и меня не пощадили бы, если б не ты, Жанна!
Протестующие стоны ниже плинтуса.
Жанна подумала и что-то проворчала.
- У тебя мясо кончилось? – поразился Нолик. – Как же так? А тот воришка, что тетю Полю ограбить хотел?
Жанна фыркнула.
- Ну, знаешь, - возмутился Нолик, - в стране кризис, а ты харчем перебираешь! Эти хоть подойдут?
Жанна подошла, обнюхала ребят, сморщила нос, но, как и требовалось, одобрительно гавкнула.
С пола раздался вопль ужаса.
- А мне что-то эти ребята не нравятся. И пахнут не очень хорошо. Может их просто выгнать?
Пол перестал дышать.
- Ав-в! – сказала в ответ Жанна.
Пол задрожал.
- Эй, парни, - удивился Нолик, - вы, что не слышали? Жанна разрешает вам уйти…
Ползком, но очень быстро парни двинулись к двери, там, попинав друг друга за право выйти первым, они выползли за порог, встали на четвереньки, пробежали так пару метров и, наконец, вскочили и побежали. Больше в этом районе их не наблюдали никогда.
 

Показать полностью
34

Шейка это же фемина

Александр Бирштейн

Мучения тети Ривы начались в пять с копейками утра, когда она проснулась от храпа дяди Пети, и продолжались по сей момент, хотя на часах уже восемь, и все приличные люди уже заняты каким-то делом.
- На Привоз или на Новый? – страдает тетя Рива и в сотый, наверное, раз перебирает варианты.
- На Привоз ближе, - сосредотачивается она опять, - но на Новом дешевле… Да, но на Новом зелень и лук дороже… И трамвай всегда полный…
Она уже окончательно решает ехать на Привоз, но тут вспоминает, какую замечательную курицу купила в прошлый раз на Новом базаре. Жирную, желтенькую с тонкой и крепкой шеей…
- При чем тут шея? – спросят недогадливые и вообще посторонние от одесской кухни. Мне жалко этих людей, поэтому я им отвечу.
- Тетя Рива решила фаршировать куриную шейку. А раз решила…
Но для фаршированной шейки обязательно нужна курица. Ну, и где ее взять? И опять, и опять тетя Рива задается этим вопросом.
- Мадам Берсон постоянно ездит на Новый базар. Ну, не постоянно, а часто. И кур только там покупает. Значит, мадам это выгодно. Решено?
Тетя Рива открыла шкаф, порылась под стопкой постельного белья и извлекла от дальней стенки небольшой старый ридикюль – ее персональный сейф. В ридикюле лежали квитанции-жировки, бумажки, на которых были написаны старые и не очень анализы и, конечно, деньги.
Вот я написал «конечно», но это не совсем так. Иногда, в конце месяца деньги оттуда исчезали. Бывало…
Но в этот раз деньги были. Тетя Рива взяла сиреневую двадцатипятирублевку, синюю пятерку и две зеленые трешки.
- Должно хватить! – подумала она.
Двадцать третий трамвай можно было услыхать еще, когда он был на Чичерина. Так лязгало, гремело и болталось на рельсах это чудо трамвайного искусства начала ХХ века. На подножках, или, как говорят в Одессе, на колбасе висели мальчишки, но в вагоне было почти пусто. Загадка!
- Это для меня так Бог устроил! – радуется тетя Рива, усаживаясь на деревянную скамейку. А потом сразу начинает огорчаться: - Ой, а что будет на обратно, когда я буду такая нагруженная!
Лязгая и гремя, трамвай поднялся по Греческой имени ихнего, как его Карлу Либкнехта, набрал людей на площади и покатил дальше.
- Мадам, где едете? – начал пристегиваться к тете Риве какой-то аферист. Самому, наверное, уже семьдесят, а интересуется. Тетя Рива поджала губы и не ответила. Тем более, дядя Петя сурово не одобряет.
Возле цирка тетя Рива сошла, но на старичка все же оглянулась. Между нами, конечно, но приятно, когда тебя замечают. Но старичок о чем-то говорил какой-то даме с лисой, и тетя Рива досадливо отвернулась. Нет, этим мужчинам доверять нельзя!
Справа от входа в Новый базар был мясной корпус, слева рыбный. Но тетя Рива их проигнорировала. Куриная площадь, куда ей, собственно, было нужно, находилась в другом конце базара ближе к улице Конной. Опасная улица! С дядей Петей туда попадать категорически нельзя, потому что там торгуют вином заезжие молдаване и радостно дают пробовать.
На куриной площади торгуют, ясной дело, не только курами – курями, как говорит мадам Берсон, - но и гусями, утками, индюками. Попадаются и кролики, с которых уже снята шкурка и только на лапках оставлены серые носочки. Но к чему отвлекаться?
Необходимую курицу тетя Рива приметила сразу, но демонстративно прошла мимо, приценившись для виду совсем к другой. За другую курицу хотели двадцать пять рублей, и это был разбой и аферизм, о чем тетя Рива сообщила торговке. Та, в свою очередь, обрадовала тетю Риву известием о том, что аферисты, как раз, все городские, а сельские жители все, без исключения, люди честные и верующие.
Приятный разговор мог бы и продолжиться, но тетя Рива, как бы случайно, приценилась к нужной ей птице.
- А эта сколько?
Хотели те же двадцать пять и, откровенно говоря, курица была хороша. Но… Наступал тот сладкий и светлый миг, который непосвященные называют торговлей, а люди знающие и понимающие искусством.
Начало радовало. На предложенные тете Ривой восемнадцать рублей и пятьдесят копеек, торговка ответила двадцатью четырьмя, а ставку в девятнадцать, побила двадцатью тремя пятидесятью. Дальше дело пошло туже, но пошло. Разбежались на двадцати двух рублях и это был хороший гешефт.
Лук, зелень, морковка, петрушка… Ну, это не заняло много времени и, как оказалось, денег.
Окрыленная успехом, зашла тетя Рива в молочный корпус.
Как вы думаете, где на базаре больше всего соблазнов? А-а, с вами все ясно, если вы уставились на вывеску колхоза имени Карла Либкнехта – всюду, буквально всюду, он!. Колхоз этот колхозничает, в основном вином!
А молочный корпус… О, это больница для носа и желудка. Все белое, чистое и торговки обращаются не «мадам», а «девушка». Правда и цены тут жуткие. Кило сливочного масла – пятьдесят рублей. А масло сладкое, почти оранжевое… Говорят, они его морковкой красят.
А брынза. Сколько, оказывается, на свете брынзы! Блины и шары этого ценного продукта разложены почти на всех прилавках. Соленая, малосолка, жирная, постная, коровья, овечья, козья… И пробовать дают щедро, не капцанничая.
И творог! Горы творога на все вкусы и желания. И тоже можно пробовать, пробовать, пробовать.
Но есть одна тонкость. Если ты много пробуешь, то хоть у кого-то, хоть немного, купи. Иначе ты не покупатель, а халамидник. А быть халамидником в Одессе, где все друг друга знают, более чем позорно! Тебя не позовут на удачные поминки, не пустят играть в домино и никто с тобой рядом не сядет даже в общественной уборной в Горсаду.
Тетя Рива купила кусочек брынзы – грамм триста – и пол кило нежирного творога. В общем, оказалась на высоте. И собралась в обратный путь.
Она снова пересекла Базар, вышла на Конной, спустилась до Ольгиевской, села в почти пустой трамвай и поехала на круг до Пастера. На конечной пришлось немного постоять, но кондукторша, которой тетя Рива оплатила и проезд до конечной, и проезд до Жуковского, ее не тронула. Так что, тетя Рива с удобствами доехала домой, переоделась и принялась за готовку.
Для начала, курицу надо было разделать. Первым делом, тетя Рива сделала надрез острым ножом чуть ниже куриных крылышек, а потом, подрезав суставы под крылышками, сняла шкурку с шеи и до надреза. Потом белыми нитками зашила более узкую часть. Ту, что у шеи. Получился такой себе мешочек с крылышками.
Потом тетя Рива достала пупок, печеночку и сердечко и отложила в мисочку. Ох, как пригодится!
Курица, как и предполагалось, оказалась жирной. Жир тетя Рива тоже срезала.
Осталась одна чепуха. Грудинка пойдет, но уже в другой день, на котлеты, пулечки она приготовит тоже в другой раз, а то, что осталось – на бульон. Тетя Рива поставила вариться этот самый бульон, кинула в него потрошки и занялась настоящим делом. Она стала выжаривать куриный жир. Сняв шкварки, тетя Рива кинула в сковородку лук. Он просто обязан был дойти до стадии золотистости. И таки да, дошел.
Достав потрошки из бульона, тетя Рива порезала их мелко-мелко и стала готовить фарш, смешав жареный лук, рубленные потрошки и шкварки. Соль, перец… Что еще?
Некоторые кладут в фарш пшеничную муку, некоторые манку. Есть и такие – и я их понимаю! – любят кукурузную муку. Ну ту, из которой мамалыга. Но у тети Ривы был свой секрет. Она клала в фарш мацемел!
О, уже вижу недоумение на лицах. Ну-ка, кто знает, что такое мацемел? Ай-яй-яй! Рассказываю: мацемел – это мука, полученная из хорошо смолотой и полностью запрещенной мацы!
В синагоге у Пересыпского моста тайком покупала тетя Рива мацу, приносила в наволочке домой и часть ее молола в ручной – а иных и не было! – мельничке. Так получался этот самый мацемел, благодаря которому тетиривина фаршированная шейка котировалась так же высоко, как неведомые, невиданные, но легендарные конфеты «Стрелка».
Тетя Рива аккуратно, но не туго, заполнила мешочек шейки фаршем, зашила отверстие и положила изделие в бульон.
В кухне было жарко, и тетя Рива обреченно открыла окно. А как же! Все были на месте и, задрав голову, смотрели на нее.
- Рива! Я принесу варенье из кислых слив! – не спросила, а сообщила тетя Маруся.
- А я сделала пюре! – заявила тетя Аня.
- А я на той неделе готовила борщ! – напомнила мадам Берсон.
Народ одобрительно зашумел. Кислое варенье к фаршированной шейке – это вкусно! Пюре, как гарнир, в самый раз. Да борщ у мадам вышел отменно. Потом люди потянулись к двери в парадную.
- А вдруг Пете не хватит? – спохватилась тетя Рива и, обжигаясь, отхватила от шейки почти половину. Она не была жадной. Разве что, предусмотрительной

Показать полностью
2

Зуб

Александр Бирштейн

У сержанта Гениталенко заболел зуб. Левый, коренной, сверху. Да так, что спасу не было. Помаялся Гениталенко, полечился любимым лекарством - водкой с чесноком - и подался в поликлинику. А там ему облом вышел. Стоматолога отправили повышать квалификацию на курсы марксизма-ленинизма.
- Приходите в понедельник! – говорят, - Будет вам стоматолог.
Какой понедельник, ежели сегодня четверг, а зуб болит, зараза, так, что даже водка не помогает?
Преодолел Гениталенко свою гордость и пошел к дантисту Краснеру через дорогу. А Краснер его не принял.
- Частной практикой, согласно закона, не занимаюсь! – ответил. А сам подумал:
а) что с этого Гениталенко возьмешь?
б) ежели, что и возьмешь, то это, учитывая милицейскую должность Гениталенко, боком может выйти!
В общем, повторяю, не принял.
И пошел себе Гениталенко, имея, кроме больного зуба, еще и зуб лично на Краснера.
А тут Гениталенко повезло!
Во дворе он встретил сыночка Краснеров  двенадцатилетнего Борю, которого даже в детской комнате милиции слегка побаивались. Боря трудолюбиво связывал хвосты двух котов, решив, видимо, определить, какой из них сильней и другого утянет. Коты, почему-то возражали и орали скверными голосами. К моменту встречи с сержантом Гениталенко, Боря уже приступил к самому эксперименту, но коты по заданной программе действовать не захотели, а, объединив усилия, обратили свои когти против Бори, попортив ему и так довольно паскудную физиономию. 
Надо сказать, что Боря неоднократно замечен был в глумлении над животными, за что бывал бит, даже палкой. Но не родителями, а окружающими соседями по улице. В числе активистов насчет поколотить Борю была замечена даже тетя Маруся. 
Итак, Гениталенко застал Борю при очередном издевательстве над животными. Вернее, к тому времени, уже животные издевались над Борей, но Гениталенко это проигнорировал и предварительно сделал Боре замечание. Мальчик на замечание сразу отреагировал, сказав сержанту такие слова, которые можно знать, только регулярно посещая общественную уборную на Греческой площади и внимательно читая на стенках все новинки.
Гениталенко с удовольствием повысил бы свое образование, но не с помощью этого отпетого рецидивиста-антикошатника. Тем более, зуб, зуб!
Гениталенко за ухо изъял Борю со двора и отвел в опорный пункт милиции. Заперев Борю в кладовку, обозначающую КПЗ, Гениталенко углубился в изучение Уголовного кодекса, подыскивая для Бори наиболее приятную статью. За этим занятием застала его мамаша Бори Краснера, общеизвестная по поводу черного рта, Слава Львовна.
Увидев Славу Львовну, Гениталенко слегка струхнул и рефлекторно поправил пустую кобуру на поясе.
- Где мое дите? – взревела Слава Львовна, простирая к Гениталенко сжатые кулаки.
- Сидит, голубчик, - хвастливо сообщил Гениталенко, - а подберу ему статью, вообще в колонию пойдет!
Слава Львовна тут же сообщила Гениталенко куда пойдет он, сержант, и что будет с его глазами (лопнут!), печенью (тоже лопнет!) и прочими гениталиями, если он немедленно не освободит страдальца-натуралиста Борю.
Гениталенко жутко обиделся за судьбу своих органов, перенес все это на органы государственные и пообещал воссоединить семейство Краснеров, но уже в камере. В доказательство он стал накручивать телефон, норовя дозвониться до райотдела. Убедившись, что Гениталенко тверд, как халва Одесской кондитерской фабрики, Слава Львовна перешла на внятную речь в которой превалировал вопрос:
- Сколько ты хочешь? 
Но Гениталенко вдруг ощутил себя честным, как пионерская клятва, и предложения Славы Львовны отверг.
В это время из кладовки-КПЗ разнесся душераздирающий вопль – это на отдыхающего Борю наступила мышь.
Не выдержав криков собственного ребенка, мадам Краснер решила упасть в обморок. Но не совсем представляла, как падают в обморок разжиревшие слонихи. На всякий случай, она испустила вопль:
- Убивают!
Обрадованные этой приятной новостью, соседи из ближайших дворов пошли посмотреть. И не прогадали, ибо посмотреть действительно было на что, а еще и послушать…
Ободренный наличием большого числа свидетелей, Гениталенко продолжил исследование уголовного кодекса и остановился на многообещающих статьях – «сопротивление при аресте» и «оскорбление органов». Теоретически навесив на Борю и мадам Краснер года по три, он возликовал и обнаружил, что зуб прошел. Это еще больше добавило Гениталенко уверенности в своей государственной правоте.
В это время в опорный пункт ворвался разгневанный дантист Краснер, прослышавший о том, что его семья репрессирована. Отдохнуть какое-то время от Бори и Славы Львовны он, конечно, был не против, но четко знал, что за арестом всегда следует обыск. А этого мероприятия он боялся панически.
Вид у Краснера был такой, что Гениталенко сходу ощутил: есть с кем разговаривать!
Подробности разговора с Краснером Гениталенко скрыл даже от супруги, что говорит о высочайшем уровне их секретности.
В результате, семейство Краснеров воссоединилось.
Что до Гениталенко, то, некоторое время спустя, он стал охотно улыбаться, демонстрируя желающим золотой зуб на месте бывшего хворого. Правда, злые языки утверждают, что Краснер слегка смошенничал, впарив участковому вместо золотого зуба обычный булатный. 
   

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!