raw4

О чём молчит Ксенофан? 

На пересечении двадцать третьей кривой памяти с девяноста градусами широты сожалений, у края мира материального и окружающего его вязкой субстанцией эфира, в тени великих утерянных намерений и забытых карт, я добрался до него. На старом баркасе, пахнущем солью, старостью и дымом, которым управлял ворчливый сенбернар-курильщик в старомодной фуражке с выцветшим якорем, я пересёк последние мили между известным и мифическим. Вот меня встречает причал. Ржавый и маленький. Мой проводник рычит и спешно покидает меня, говоря "прощай". "Здравствуй" же мне говорит он — остров, усталый от пыли, как уставший актёр от своих ролей. Руины, тени, остатки звуков, погасшие много лет назад огни. В наших землях к югу от центра уже забыли имя этого злосчастного острова. Альгомера. Так оно звучало. И звучит до сих пор в ветрах с севера - где границы физического мира перекрыты эфиром. "Альгомера" - слышится шорох от ветров, словно это сам эфир ещё помнил его, как помнят старики утренние молитвы: смутно, но священно.
Эфир — древняя плоть мира, где физическое переходит в метафизическое, а оттуда в чистые эмоции и хаос. Эта плоть, тающая, как восковой свечой, смешивает в себе все реальное и нереальное. И туда, куда его пребывает слишком много, знает любой географ, там места перестают существовать. Эфир окутывал берег Альгомеры липкими струйками, будто сам пытался стереть этот клочок земли с карты бытия и продлить свой бескрайний океан границы мироздания. Но остров держался. Как человек, не желающий умереть, просто потому что не время.
Я заплатил тридцать реалов сенбернару на баркасе — не столько за транспорт, а сколько за возможность столкнуться с прошлым. За эту цену получил билет в прах, и ещё — в молчание.
А вот Ксенофан… Его я встретил бесплатно.
Он стоял у стены. За ним — эфирное пятно, чёрнильная клякса, в которой заканчивалась материя и начиналась зона смыслов, домыслов и бреда. Всё вокруг будто избегало его тела. Ветер, свет, даже тень — они не касались его, обходили, как если бы он был не человеком, а памятником самой памяти. Он стоял, как колонна перед храмом, который уже снесли.
На нём — старый и пыльный военный френч, больше напоминающий археологический экспонат. Символы власти — корона, скипетр, шевроны, знаки — небрежно искажённые, как след от чернильной печати на влажной бумаге. Он не носил их — они висели на нём, как вина, как забвение. Он молчал. Но это было не то молчание, что у молчаливых. Это было молчание, от которого звенит воздух.
Над вымершим островом, вечно обдуваемым пепельным ветром, стоял дом — последний жилой дом Альгомеры. По крайней мере, жилой он по меркам людей, а не призраков, джиннов или теней. Дом этот некогда был дворцом. Часть его взорвали повстанцы, часть утонула в океане, часть забрало небо. И теперь, дом Ксенофана был неполноценным, разделенным. У него остался забор с шикарными воротами. Вернее, шикарными они были под слоями ржавчины и тоски. Стены его обители были сделаны из глины. Альгомера никогда не славилась инженерами, так что даже дворец самого Ксенофана был глиняным, как урна с прахом. Более того, униженные временем стены дворца были выкрашены в коричневый, невыносимо скучный цвет. Мало скуки, так ведь выкрашены они облупившейся краской и усеяны множеством окон, из которых никто давно не выглядывал и стыдливо вмещали просторные дыры, в которые никто не входил. На ветру хлопал флаг Альгомеры, словно рука кого-то, кто всё ещё машет, машет, хотя на него давно никто не смотрит. На него и правда давно никто не смотрит.
Сад, заросший сорной тишиной, хранил в себе то ли былую заботу, то ли напоминание о ней. Птицы, забывшие язык пения, лишь шептали в листве — будто повторяли за кем-то слова, утратившие адресата.
И в этих руинах, пожалуй, сохранившихся хуже всего остального города, и жил Ксенофан, бывший правитель острова, когда-то — любимец народа, теперь — единственный чей шаг, звучащий среди развалин, знаменует тоску по ушедшей, непонятой никем, в том числе и им самим, эпохе. Тирания Ксенофана не родилась из страха, злобы или стремления к власти. Напротив. Она вышла из любви — плотной, удушливой, как шерстяное одеяло в разгар жары. Он заботился. Он защищал. Он хотел, чтобы никто не страдал. И именно в этом — его преступление.
У него не было глаз. Там, где должны были быть зрачки — крохотные экраны. Они показывали страдание народа, миг за мигом, бесконечную хронику боли и бегства. Поговаривали, что это сделали изгнанники — мол, заставили его вечно смотреть. Но правда, как это часто бывает, была страшнее. Он сам их вставил. Это был выбор. Способ не забыть. А может, способ искупить.
Иногда он снимал их. Тогда под экранами открывались настоящие глаза. Они были как камень, переживший эпоху, но всё ещё хранящий тепло тех, кто на нём сидел. И в этих глазах отражался город. Точнее — то, что от него осталось.
Альгомера. Шрам, который природа пыталась залечить, но эфир всё ещё сохранял. Город пах пеплом и усталостью. Пах старыми книгами, сгоревшими библиотеками, голосами, сорванными на митингах. Это был город не боли, а её последствий. Здесь даже пепел был тяжёлым.
Ксенофан не всегда был правителем. В молодости он был поэтом эфира, мореходом на границе небес и архетипов. Он умел читать звёзды, пока звёзды ещё говорили. Составлял карты не мира, а сердец. Он не стремился к власти. Его умоляли. Его звали — не ради величия, а ради порядка. Он пришёл — не потому, что хотел, а потому что боялся отказать. Из жалости. Из любви. Он дал законы. Построил стены. Установил границы. И начал молчать, чтобы не причинить боли. Забота — вот что это было. Забота, что стала клеткой.
Желание любовника и тирана схожи — оба хотят удержать, спрятать, оберечь. Только любовник в какой-то момент отпускает, а тиран — никогда. Ксенофан построил стены, чтобы мир не тревожил его народ. Он запретил выходить за их пределы — из добрых побуждений. Он отбирал детей у родителей — чтобы избавить их от боли утраты. Он контролировал сны — чтобы никому не снилось плохое.
Остров стал уютным аду: нигде не было войны, голода, бедности — и нигде не было жизни. Люди постепенно уходили, сначала в себя, потом — в море. Те, кто остался, забывали слова. Последними покинули Альгомеру немые. А Ксенофан остался.
Теперь он выходит по утрам в свой сад, поливает мёртвые растения, смотрит на солнце и вздыхает.
Он думает, что они всё ещё рядом. Он верит, что забота — это главное. Что любовь можно вылепить, как чашу, и налить в неё молчание.
Иногда он сидит у зеркала и слушает жужжание последних верных ему мошек:
— Я не хотел зла, — написал он на клочке бумаги у зеркала. — Я просто любил. Я любил слишком сильно.
Но зеркало молчит. Как и остров. Как и весь мир за его пределами.
Забота, которая не знает меры, всегда сжимается в кулак. И кулак начал давить. Люди уходили. Сначала те, кто видел дальше. Потом — те, кто чувствовал больше. Потом — остальные. Они вынесли с собой искусство, но потеряли истину. В изгнании они стали другими. Гладкими. Привлекательными. И совершенно пустыми.
Они создали миф. Сказку о тиране. С иллюстрациями. С театром. С культами. Это был фарс, но он стал священным. Они переписали память, потому что она мешала жить. Они кричали о свободе, но забыли, как она пахнет. Искусство стало зеркалом, отражающим только внешность. Идеи стали перфомансом. А воздух — перенасыщенной ложью.
В мире, где тирана не стало, возникли тысячи новых тюрем. Их стены были невидимы, но запирали крепче. Их охранники улыбались, но запрещали мечтать. Свобода стала брендом, за которым стояла пустота. Они боялись взглянуть на себя и потому смотрели только в прошлое. Только на него. Только на Ксенофана.
А он остался. В мёртвом городе. В Альгомере. Бродил по архивам, где вместо бумаг были паутина и пепел. Сидел в кабинетах, чьи окна глядели в никуда. Он раскаивался. Не перед людьми. Перед временем. Перед собой. Он очищался не постом, а одиночеством. Разговаривал с тенями, пока они не исчезали. Писал письма, которые никто не читал. Вёл беседы с городом, который молчал, как он сам.
Теперь он сидел на окне, где когда-то работали писари. Его лица не было. Только маска. И в этой маске — целая история. Он поднял ладонь, полную пепла. Не чтобы бросить. Чтобы отпустить. Пепел был лёгким. И тяжелее всего на свете.
Вокруг — витражи, на которых давно выцвели герои. Стены, исписанные рунами, которые обозначали не слова, а сожаления. Воздух — будто музыка, сыгранная наоборот, как будто кто-то ставил симфонию в обратную сторону, и она отзывалась внутри, не ушами — грудью.
Ты пришёл не к тирану, говорил каждый кирпич. Ты пришёл к тому, кто слишком долго слушал.
Я осмелился спросить:
— почему ты молчишь?
Он посмотрел. Без упрёка. Без благословения. Без боли. Только взгляд. В нём — зеркало. В нём — мы.
— Вы не слушаете, — будто сказал он. — Вы из слов строите крепости. Из смыслов — ловушки. Вы превращаете заботу в контроль, а страх — в культ. Пустоты боитесь, как чумы, и заполняете их чудовищами. Потом плачете, что вас едят. А ведь вы их родили.
Город давно стал склепом. Колонны обвиты виноградом тоски. Танцплощадки — прахом покрыты. Крыши — мхом разочарования. Лестницы ведут вниз, даже когда кажутся ведущими вверх. Тени живут тут. Тени тех, кто когда-то звал свет по имени, но теперь забыл его.
Тирания — не в поступке одного, а в согласии многих. И в этом — трагедия. И в этом — путь. Каждый, кто шептал «иначе нельзя», клал кирпич в стену. Свобода — это работа. Подчинение — соблазн.
Ксенофан, последний правитель, сидел на троне, высеченном из молчания. Его корона была собрана из заблуждений, а скипетр — из руин памяти. В его взгляде не было вины. Было только понимание. Что всё могло быть иначе. И что никто не знал, как именно.
Он знал цену словам. Знал вес тишины. Знал, что самый страшный диктатор — это тот, которого мы создаём внутри, когда отказываемся быть цельными.
Молчание — его завещание. Но если слушать это молчание долго, можно услышать: тирания рождается не из злобы, а из любви, что забыла страх. А конец ей — не месть. А прощение. Себе. Только там, в самом центре собственного испуга, в темноте, где тихо, можно понять, о чём молчит Ксенофан.
Иногда тирания приходит в мягких тапочках, с кружкой тёплого молока. Иногда она улыбается и спрашивает: «Как ты себя чувствуешь?» Иногда она — это ты сам, любящий слишком много, слишком навязчиво, слишком бесстрашно.
А потом ты остаёшься один, среди сада, в котором даже трава боится расти, и спрашиваешь:
— Почему все ушли?
И только Ксенофан знает ответ. Но он молчит.

Опубликовано с разрешения Sunleaf

Сегодня утром по адресу Москва, улица Лескова 17А незаметно выскочила из квартиры кошечка. Кличка Габи, возраст 3,5 года. Всем кто видел или знает местонахождение очень прошу сообщить мне в личку. Вознаграждение гарантирую.

P.S. Кошачий ребенок найден!!! Большое спасибо всем сочувствующим