nika.nikiforova

О дружбе Эдгара Дега и Мэри Кэссетт – и о том, что бывает, когда мизогин встречает женщину-гения.

Эдгар Дега был убежден, что женщины не понимают стиля. Он придерживался этого взгляда последовательно и публично – примерно с тем же упорством, с каким коллекционировал японские гравюры и избегал женитьбы. И все же именно он, увидев однажды работы незнакомой художницы, воскликнул: «Ни одна женщина не имеет права так рисовать!» Для Дега это была высшая похвала. Для нас – хорошее начало истории.

Художницей была Мэри Кэссетт – американка из Пенсильвании, осевшая в Париже с твердым намерением писать так, как велит ей собственный глаз, а не как предписывают академические жюри. В 1877 году Дега пришел в ее студию на Монмартре и пригласил участвовать в выставках импрессионистов. Кэссетт согласилась немедленно: «Наконец-то я могла работать совершенно свободно». Дега, надо думать, тоже был доволен – хотя едва ли признался бы в этом вслух.

Творческий союз двух упрямцев

Их дружба не вписывалась ни в один удобный сюжет. Кэссетт была убежденной суфражисткой – Дега скептически относился к женскому равноправию. Оба были независимы, одиноки, происходили из состоятельных семей и не признавали чужих советов. При этом в живописи они понимали друг друга с полуслова.

Лучшее тому свидетельство – история с «Девочкой в голубом кресле» (1878). Когда инфракрасный анализ добрался до этого холста, обнаружилось нечто занятное: в картине есть мазки Дега. Он поправил перспективу комнаты – убрал жесткий угол между полом и стеной, создав то особое, чуть парящее пространство, которое делает картину такой современной. Модель для полотна, кстати, тоже нашел он – дочь своего приятеля, имя которой история предпочла не сохранять.

Вместе они задумали журнал Le Jour et la Nuit («День и ночь») – экспериментальное издание, посвященное гравюре. Камиль Писсарро поддержал идею, эскизы были готовы, энтузиазм – очевиден. Журнал не вышел ни разу. Зато осталась графика, которую они создали в процессе подготовки, – и она стоит иного законченного проекта.

Трещина

В конце 1890-х дело Дрейфуса разделило французское общество с хирургической точностью. Дега оказался среди антидрейфусаров. Кэссетт, напротив, была убеждена в невиновности капитана и не скрывала этого. После этого в их отношениях что-то необратимо изменилось – как бывает, когда узнаешь о близком человеке то, чего предпочел бы не знать.

Дега умер в 1917 году. Кэссетт пережила его на девять лет – в поздние годы она почти ослепла и была лишена возможности работать.

Их лучшие работы висят сегодня в разных музеях мира. Иногда – в соседних залах. И если приглядеться, в них по-прежнему слышен разговор двух людей, которые спорили почти обо всем – и все-таки понимали друг друга.

Интересно: кого из двоих вы считаете более «трудным» человеком – и почему именно его?

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором,  основательницей проекта «(Не)критично».

Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.

Именно такой последовательностью событий объясняется то, почему один из главных шедевров Музея Израиля сейчас находится в реставрационной лаборатории, а не в экспозиции.

Думаю, шишки теперь будут вызывать напряг у музейщиков.

В Иерусалиме шестилетний посетитель повредил «Замок в Пиренеях» Рене Магритта – один из самых узнаваемых шедевров позднего сюрреализма. Мальчик принес в зал сосновую шишку из музейного сада и проткнул ею холст; картину сняли с экспозиции и отправили в реставрационную лабораторию.

Магритт написал это полотно в 1959 году по заказу своего друга – нью-йоркского юриста, поэта и, судя по переписке, человека с воображением – Гарри Торчинера. Торчинер хотел закрыть некрасивый вид из окна его офиса. Магритт предложил ему парящую в воздухе скалу с замком на вершине.

В 1985 году Торчинер подарил картину Музею Израиля, где она стала одним из центральных экспонатов коллекции западного искусства. В 2022 году музей выстроил вокруг нее целую выставку – «Парить с Магриттом»: переписка, эскизы, документы.

Теперь у этого нарратива появилась новая глава.Трудно не заметить в происходящем что-то глубоко магриттовское: художник, который всю жизнь изображал предметы, ведущие себя не так, как им положено, – яблоки, трубки, камни – столкнулся с юным существом, которое тоже ведет себя не так, как ему положено в музейном зале.

По словам главы реставрационного отдела Шарон Тагер, восстановление займет несколько недель: холст залатают, а затем обработают слои краски так, чтобы следы повреждения стали незаметны. Замок вернется на свое место – по-прежнему парящим. Как будто ничего не было.

После этой новости хочется спросить: где, по-вашему, граница между доступностью искусства и его физической безопасностью?

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором,  основательницей проекта «(Не)критично».

Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.

1885 год, Петербург, выставка передвижников. Среди жанровых сценок и пейзажей – полотно, от которого у посетителей подкашиваются ноги и некоторые падают в обморок. Репин написал секунду после того, как все произошло. Иван Грозный только что ударил посохом сына и теперь сжимает его голову, зажимая рану ладонью. Кровь сочится сквозь пальцы. Царевич умирает. Царь осознает.

Сам Репин признавался, что прятал холст – «мне становилось страшно». Работу над картиной он начал в 1881-м: тогда народовольцы убили Александра II, и художник видел казнь их лидеров лично. Историческая дата 1581 в названии рифмовалась со зловещим 1881-м – и в Петербурге это читали все.Власти не оценили изящества рифмы.

Обер-прокурор Святейшего Синода Константин Победоносцев – человек, которого Блок запомнил как простершего «совиные крыла над Россией», – лично написал донос государю. Формулировка была обтекаема: «искажение исторической правды». Подлинный страх – другой: картина с умирающим царем, распространись она репродукцией в журнале «Нива» тиражом 170 000 экземпляров, рифмовалась бы с не самой удобной современностью слишком очевидно.

1 апреля 1885 года картину сняли с выставки. Павлу Третьякову предписали убрать ее «с глаз долой». Запрет продержался ровно три месяца – и был снят по ходатайству придворного живописца Боголюбова. После чего «угроза государству» вернулась в галерею и стала главным магнитом для посетителей.История, впрочем, на этом не заканчивается. В 1913 году некий Балашов полоснул картину ножом трижды – «довольно крови!». Репин примчался реставрировать лично. Результат оказался настолько… выразительным, что руководитель Третьяковки Игорь Грабарь нашел в себе тихое мужество стереть авторские «улучшения» и вернуть живопись к исходному состоянию прибегая к услугам реставраторов. Иногда любовь к произведению требует защитить его от автора.

О том, что именно получилось у Репина, можно отчасти догадаться по авторскому повторению картины 1909 года – периода, когда Илья Ефимович увлекся цветовыми экспериментами с результатами, скажем так, неоднозначными. Желающие могут составить собственное мнение (эту работу найдете в карусели).

В 2018-м история повторилась – уже без ножа, со стойкой ограждения. Реставрация заняла четыре года, картина вернулась в зал в антивандальной капсуле. Теперь она смотрит на посетителей из-за стекла.

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором,  основательницей проекта «(Не)критично».

Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.

Называется он фрипорт. Это специальная таможенная зона – как правило, при крупном аэропорту или в портовом городе, – где произведения искусства хранятся в состоянии вечного транзита. Формально они «нигде»: не в стране ввоза, не в стране вывоза, не облагаются налогами, не проходят таможню. Просто висят в темноте климатизированного склада и ждут.

При этом снаружи фрипорты выглядят почти нарочито неприметно. Обычная портовая или аэропортовая застройка: серые коробки, нейтральные фасады, никакой архитектурной патетики – глаз скользит и не за что зацепиться. Это максимально обезличенное пространство, которое делает все, чтобы вы его не запомнили. Тем интереснее осознавать, что за этими скучными стенами тихо лежит частный «второй Эрмитаж» – только без экскурсий и режима работы.

Женевский фрипорт хранит, по разным оценкам, до миллиона предметов искусства общей стоимостью около 100 миллиардов долларов. Для сравнения: коллекция Эрмитажа – одного из крупнейших музеев мира – насчитывает чуть более трех миллионов единиц хранения, но значительную ее часть составляют нумизматика и археология; живописных работ там около 17 тысяч. Иными словами, анонимный склад в Женеве, куда не пускают публику, по числу художественных объектов вполне сопоставим с парадным музеем русской имперской истории.

В Женеве, в частности, осела коллекция семьи Нахмад (ливанского миллиардера) – более 4500 работ стоимостью около 3 миллиардов долларов. Публика ее не видела никогда. Аналогичные хранилища работают в Люксембурге, Сингапуре, Делавэре.Логика проста: пока работа во фрипорте, ее можно купить, продать, перепродать – и все это без перемещения физического объекта, без таможни, без лишних вопросов. Холст Модильяни меняет владельца, оставаясь на той же полке. Удобство, граничащее с фокусом.

Но иногда фокус дает сбой. В том же женевском фрипорте были обнаружены работы, предположительно связанные с нацистскими конфискациями: картины, когда‑то насильственно изъятые у еврейских владельцев, десятилетиями кочевали по частным собраниям, а затем «осели» в закрытом хранилище, где их происхождение можно было не слишком афишировать. Расследования юристов и наследников шли годами, а сам факт того, что подобные вещи спокойно переживают десятилетия в безымянных коробках, стал одним из аргументов против магической ауры фрипортов как «нейтральных» складов.

Расследования тянулись годами – непрозрачность системы на то и рассчитана, чтобы вопросы возникали с трудом, а ответы – еще с большим.

В итоге возникает вопрос, который неловко задавать вслух на арт-ярмарке: а искусство вообще для людей? Или все-таки для полок?

Как вы думаете – фрипорт это законная форма частного владения или тихая национализация культуры в пользу тех, у кого достаточно денег, чтобы спрятать ее от остальных?

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором,  основательницей проекта «(Не)критично».

Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.

Роден создал «Поцелуй» – одну из самых нежных скульптур в истории. Одновременно он годами использовал труд Камиллы Клодель, своей ученицы и возлюбленной, приписывал себе ее идеи, отказывался жениться и в итоге бросил. Камилла закончила жизнь в психиатрической лечебнице, куда ее сдала собственная семья. Роден к тому времени был признан национальным достоянием Франции.

История неприятная. И она немедленно ставит вопрос, который искусствознание предпочитало долгое время не замечать: а что нам делать с автором, если автор – человек с весьма специфической биографией?

Список длинный. Пикассо – безусловный реформатор живописи и одновременно человек, чье отношение к женщинам из ближайшего окружения биографы описывают как последовательное разрушительное. Караваджо в 1606 году убил человека в уличной стычке и провел остаток жизни в бегах – именно тогда, кстати, написав несколько своих лучших работ. Пример, который примирить с романтическим образом художника особенно затруднительно.

Айвазовский – случай отдельный и требующий осторожности. Его первый брак с Юлией Грейвс распался после двенадцати лет совместной жизни; развод был оформлен значительно позже. Детали семейного конфликта в источниках расходятся, и повторять самые жесткие версии без надежной документальной базы не будем (поисковики в помощь, если вам интересны детали). Скажем так: биография великого мариниста содержит страницы, которые его поклонники предпочитают быстро перелистывать.

У искусствоведов на этот счет есть несколько позиций. Одни предлагают оценивать произведение отдельно от биографии – особенно когда речь идет о старых мастерах, о которых мы и так знаем крайне мало. Другие настаивают: личность автора – ключ к чтению работ, и игнорировать ее значит читать текст без контекста. Третьи задают прагматичный вопрос: не поддерживаем ли мы реальный вред, покупая картины, называя залы именами, включая в образовательный канон?

Пожалуй, наиболее честная позиция выглядит так: эстетическая ценность произведения и нравственная безупречность его автора – не одно и то же, и никогда таковым не было. Шедевр не становится хуже от того, что мы знаем правду. Но правду все равно стоит знать – и говорить о ней прямо, без героизации и без показного ужаса.

Роден умел лепить нежность из камня. Просто распространялось это умение, судя по всему, не на всех.

А вы способны смотреть на шедевр, зная, каким человеком был его автор – или биография все-таки меняет угол зрения? Напишите в комментариях.

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором,  основательницей проекта «(Не)критично».

Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.