nika.nikiforova

Одна из самых знаменитых серий в истории живописи часто называется неправильно — и никто особенно не торопится это исправлять.

Почти полтора века искусствоведы, аукционисты и все, кто хоть раз замирал перед импрессионистским полотном, нередко произносили с придыханием: «Стога сена» Клода Моне. Более тридцати картин, сотни миллионов на торгах, диссертации и монографии — и все это время на полотнах было не сено.

А пшеница. Или ячмень. Или овес — исследователи до сих пор деликатно расходятся во мнениях, что само по себе красноречиво. Нормандские крестьяне складывали снопы зерновых в высокие конические скирды с соломенными крышами: нужно было уберечь урожай до обмолота. Сено так не хранят — его незачем защищать от мышей и сырости с подобной архитектурной тщательностью. Любой агроном объяснил бы это еще в 1891 году. Но между агрономами и искусствоведами исторически сложились отношения взаимного невнимания.

А между тем разница не пустяковая. Сено — корм для скота, утилитарная заготовка. Зерно — совсем иная материя: хлеб насущный, основа крестьянского года, мерило достатка и тревоги. Скирды на полотнах Моне — это не пейзажный реквизит, а буквально плоды земли, вокруг которых строилась жизнь целой деревни. Свет, ложащийся на них на закате или в морозном тумане, — это свет, падающий на нечто по-настоящему важное. Что придает серии неожиданную весомость.

Французское название серии — «Les Meules» — означает просто «скирды», без агрономических уточнений. Английское haystacks тихо навязало нарратив, который перекочевал во все языки мира, включая русский. Перевод сделал свое дело: картины обрели уютную сельскую легенду вместо жизненной точности.

Впрочем, самому Моне было, возможно, совершенно все равно. Скирды он использовал как неподвижный эталон — объект для изучения того, как меняется свет в течение дня и года. Сегодня Чикагский институт искусств честно называет одно из полотен серии «Стога пшеницы. Конец лета». Негромкая и мало кому известная реабилитация после ста тридцати лет путаницы.

Отдельного внимания заслуживает легенда о методе: будто бы Моне работал над каждым холстом ровно по двадцать пять минут — пока не менялся свет, — а падчерица Бланш послушно подносила следующий. Это правда. Но правда и то, что потом он возвращался в мастерскую и дорабатывал картины месяцами. Импрессионизм принято считать искусством мгновения — на деле же за каждым мгновением стояло долгое, упрямое, очень нефотогеничное ремесло.

А вы раньше знали, что там зерно, а не сено — или тоже доверяли распространенному переводу?

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором,  основательницей проекта «(Не)критично».

Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.

«Митя, к чему такая спешка? Время для этой оперы еще не пришло» – сказал Шостаковичу его друг Кабалевский в 1950-е, когда «Леди Макбет Мценского уезда» не была утверждена на совете. Опера к тому моменту уже ждала реабилитации почти двадцать лет, но Кабалевский, судя по всему, располагал запасом терпения, которого у Шостаковича не было.

История «Леди Макбет…» – один из поучительных эпизодов советской культурной жизни. 26 января 1936 года в «Правде» вышла статья «Сумбур вместо музыки» – разгром оперы, появившийся на следующее утро после того, как Сталин покинул спектакль, не досидев до конца. Страна мгновенно поняла, что думать о присутствующих в постановке музыкальных диссонансах. Опера исчезла из репертуара советских театров на долгие годы.

Сейчас читаю «Шум времени» Джулиана Барнса – художественную биографию Шостаковича. В ней автор точно описывает, каково это: ночами стоять у лифта с чемоданом, чтобы тебя арестовали там, а не дома, при детях. Книга пронзающая душу; но читается именно с тем холодком по спине, которого, кажется, и добивался автор.

И вот я на международном фестивале классической музыки «Кантата» – в этом году тема звучит как «Опережая время». Шостаковича здесь много, и компания ему под стать: Римский-Корсаков, Бородин, Стравинский – те, кто тоже жил чуть впереди своей эпохи.

Слушаешь струнный квартет в Кирхе 14 века – и понимаешь, что опередить время можно. А вот перековать себя под него – уже совсем другая задача. В случае Шостаковича: пройти годы Большого террора, не сломавшись, но и не выделившись настолько, чтобы стать мишенью – это требовало особого искусства. Не стойкости в парадном смысле слова, а чего-то куда более изматывающего: умения быть достаточно своим среди чужих – и при этом не потерять себя. Шостакович это умел. Или почти умел. Или заплатил за это такую цену, что разница уже не имела значения.

Такие мысли приходят на «Кантате» сами собой. Фестиваль умеет выбирать темы, которые не отпускают еще долго после того, как смолкает последний аккорд.

Тема «опережая время» – про кого из композиторов, на ваш взгляд, она звучит острее всего?

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором,  основательницей проекта «(Не)критично».

Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.

О дружбе Эдгара Дега и Мэри Кэссетт – и о том, что бывает, когда мизогин встречает женщину-гения.

Эдгар Дега был убежден, что женщины не понимают стиля. Он придерживался этого взгляда последовательно и публично – примерно с тем же упорством, с каким коллекционировал японские гравюры и избегал женитьбы. И все же именно он, увидев однажды работы незнакомой художницы, воскликнул: «Ни одна женщина не имеет права так рисовать!» Для Дега это была высшая похвала. Для нас – хорошее начало истории.

Художницей была Мэри Кэссетт – американка из Пенсильвании, осевшая в Париже с твердым намерением писать так, как велит ей собственный глаз, а не как предписывают академические жюри. В 1877 году Дега пришел в ее студию на Монмартре и пригласил участвовать в выставках импрессионистов. Кэссетт согласилась немедленно: «Наконец-то я могла работать совершенно свободно». Дега, надо думать, тоже был доволен – хотя едва ли признался бы в этом вслух.

Творческий союз двух упрямцев

Их дружба не вписывалась ни в один удобный сюжет. Кэссетт была убежденной суфражисткой – Дега скептически относился к женскому равноправию. Оба были независимы, одиноки, происходили из состоятельных семей и не признавали чужих советов. При этом в живописи они понимали друг друга с полуслова.

Лучшее тому свидетельство – история с «Девочкой в голубом кресле» (1878). Когда инфракрасный анализ добрался до этого холста, обнаружилось нечто занятное: в картине есть мазки Дега. Он поправил перспективу комнаты – убрал жесткий угол между полом и стеной, создав то особое, чуть парящее пространство, которое делает картину такой современной. Модель для полотна, кстати, тоже нашел он – дочь своего приятеля, имя которой история предпочла не сохранять.

Вместе они задумали журнал Le Jour et la Nuit («День и ночь») – экспериментальное издание, посвященное гравюре. Камиль Писсарро поддержал идею, эскизы были готовы, энтузиазм – очевиден. Журнал не вышел ни разу. Зато осталась графика, которую они создали в процессе подготовки, – и она стоит иного законченного проекта.

Трещина

В конце 1890-х дело Дрейфуса разделило французское общество с хирургической точностью. Дега оказался среди антидрейфусаров. Кэссетт, напротив, была убеждена в невиновности капитана и не скрывала этого. После этого в их отношениях что-то необратимо изменилось – как бывает, когда узнаешь о близком человеке то, чего предпочел бы не знать.

Дега умер в 1917 году. Кэссетт пережила его на девять лет – в поздние годы она почти ослепла и была лишена возможности работать.

Их лучшие работы висят сегодня в разных музеях мира. Иногда – в соседних залах. И если приглядеться, в них по-прежнему слышен разговор двух людей, которые спорили почти обо всем – и все-таки понимали друг друга.

Интересно: кого из двоих вы считаете более «трудным» человеком – и почему именно его?

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором,  основательницей проекта «(Не)критично».

Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.

Именно такой последовательностью событий объясняется то, почему один из главных шедевров Музея Израиля сейчас находится в реставрационной лаборатории, а не в экспозиции.

Думаю, шишки теперь будут вызывать напряг у музейщиков.

В Иерусалиме шестилетний посетитель повредил «Замок в Пиренеях» Рене Магритта – один из самых узнаваемых шедевров позднего сюрреализма. Мальчик принес в зал сосновую шишку из музейного сада и проткнул ею холст; картину сняли с экспозиции и отправили в реставрационную лабораторию.

Магритт написал это полотно в 1959 году по заказу своего друга – нью-йоркского юриста, поэта и, судя по переписке, человека с воображением – Гарри Торчинера. Торчинер хотел закрыть некрасивый вид из окна его офиса. Магритт предложил ему парящую в воздухе скалу с замком на вершине.

В 1985 году Торчинер подарил картину Музею Израиля, где она стала одним из центральных экспонатов коллекции западного искусства. В 2022 году музей выстроил вокруг нее целую выставку – «Парить с Магриттом»: переписка, эскизы, документы.

Теперь у этого нарратива появилась новая глава.Трудно не заметить в происходящем что-то глубоко магриттовское: художник, который всю жизнь изображал предметы, ведущие себя не так, как им положено, – яблоки, трубки, камни – столкнулся с юным существом, которое тоже ведет себя не так, как ему положено в музейном зале.

По словам главы реставрационного отдела Шарон Тагер, восстановление займет несколько недель: холст залатают, а затем обработают слои краски так, чтобы следы повреждения стали незаметны. Замок вернется на свое место – по-прежнему парящим. Как будто ничего не было.

После этой новости хочется спросить: где, по-вашему, граница между доступностью искусства и его физической безопасностью?

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором,  основательницей проекта «(Не)критично».

Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.

1885 год, Петербург, выставка передвижников. Среди жанровых сценок и пейзажей – полотно, от которого у посетителей подкашиваются ноги и некоторые падают в обморок. Репин написал секунду после того, как все произошло. Иван Грозный только что ударил посохом сына и теперь сжимает его голову, зажимая рану ладонью. Кровь сочится сквозь пальцы. Царевич умирает. Царь осознает.

Сам Репин признавался, что прятал холст – «мне становилось страшно». Работу над картиной он начал в 1881-м: тогда народовольцы убили Александра II, и художник видел казнь их лидеров лично. Историческая дата 1581 в названии рифмовалась со зловещим 1881-м – и в Петербурге это читали все.Власти не оценили изящества рифмы.

Обер-прокурор Святейшего Синода Константин Победоносцев – человек, которого Блок запомнил как простершего «совиные крыла над Россией», – лично написал донос государю. Формулировка была обтекаема: «искажение исторической правды». Подлинный страх – другой: картина с умирающим царем, распространись она репродукцией в журнале «Нива» тиражом 170 000 экземпляров, рифмовалась бы с не самой удобной современностью слишком очевидно.

1 апреля 1885 года картину сняли с выставки. Павлу Третьякову предписали убрать ее «с глаз долой». Запрет продержался ровно три месяца – и был снят по ходатайству придворного живописца Боголюбова. После чего «угроза государству» вернулась в галерею и стала главным магнитом для посетителей.История, впрочем, на этом не заканчивается. В 1913 году некий Балашов полоснул картину ножом трижды – «довольно крови!». Репин примчался реставрировать лично. Результат оказался настолько… выразительным, что руководитель Третьяковки Игорь Грабарь нашел в себе тихое мужество стереть авторские «улучшения» и вернуть живопись к исходному состоянию прибегая к услугам реставраторов. Иногда любовь к произведению требует защитить его от автора.

О том, что именно получилось у Репина, можно отчасти догадаться по авторскому повторению картины 1909 года – периода, когда Илья Ефимович увлекся цветовыми экспериментами с результатами, скажем так, неоднозначными. Желающие могут составить собственное мнение (эту работу найдете в карусели).

В 2018-м история повторилась – уже без ножа, со стойкой ограждения. Реставрация заняла четыре года, картина вернулась в зал в антивандальной капсуле. Теперь она смотрит на посетителей из-за стекла.

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором,  основательницей проекта «(Не)критично».

Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.