nika.nikiforova

Похищение колье в Вене, о котором я писала совсем недавно, оказалось не одиночным эпизодом, а, кажется, началом сезона.

В испанском городке Вильена ночью 27 августа группа грабителей забралась в местный археологический музей, вскрыла витрину с бронированным стеклом и вынесла почти весь знаменитый Клад из Вильены – прежде чем успела опомниться охрана.

Все заняло меньше 4 минут. А у большинства из нас не хватает этого времени даже для сборов перед выходом на работу.

Клад был найден в 1963 году археологом Хосе Марией Солером в сосуде, зарытом в высохшем русле реки,. В его составе 66 предметов из золота, серебра, янтаря и железа возрастом около 3000 лет: браслеты, чаши, сосуды. Что занятно: в бронзовом веке железо было куда статуснее золота – почти экзотика, доступная немногим. Так что вор, унесший этот клад, в буквальном смысле прихватил самую дорогую вещь эпохи, даже не подозревая, что дороговизна тогда считалась иначе.

По версии следствия, около пяти утра сначала сработала тревога в соседнем спортивном центре – вероятно, отвлекающий маневр, – а через несколько минут злоумышленники выбили окно уже в самом музее. Профессионализм исполнения наводит на мысль, что операция была спланирована заранее и, вероятно, была не первой в карьере исполнителей.

Продать такой клад почти невозможно: слишком известен, слишком документирован, слишком узнаваем на музейных фотографиях. Поэтому у истории, по сути, 2 вероятных финала. Хороший – предметы обнаружат при попытке сбыта или тайной передачи, ведь спрятать три тысячи лет истории куда сложнее, чем украсть. Плохой – золото переплавят, а археологический контекст, то есть смысл, ради которого это все представляло ценность, исчезнет безвозвратно.

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором, основательницей проекта «(Не)критично» (тг, вк). Я веду блог, где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними.

Это украшение видело две монархии и один шахский брак.

В четверг 27 августа, в разгар обычного музейного дня, в венском музее прикладного искусства произошло то, что обычно случается только в фильмах про грабителей: двое мужчин купили билеты, как положено благовоспитанным посетителям, прогулялись по залам, а затем один достал молоток и разбил витрину.

Унесли они не абы что. Платиновое колье Van Cleef & Arpels 1939 года, 673 бриллианта, свыше 200 карат – изготовленное для египетской королевы Назли, матери короля Фарука, и надето на свадьбе ее дочери – принцессы Фавзии – с наследным принцем Ирана, будущим шахом Мохаммедом Резой Пехлеви.

В 2015 году это украшение продали на Sotheby’s почти за 4,3 миллиона долларов – вполне достойный итог для вещи, которая уже успела пережить крах двух монархий.

Что же теперь делать грабителям с вещью, которую невозможно продать? Колье слишком узнаваемо – фотографии, каталоги, провенанс, – чтобы просто вынести его на витрину другого салона. Именно поэтому подобные истории иногда заканчиваются хорошо: похищенная золотая солонка Челлини из венского Музея истории искусств вернулась спустя три года, потому что продать ее оказалось сложнее, чем украсть.

Но есть и обратный сценарий, куда менее романтичный: камни разъединяют, платину переплавляют, и вещь, помнившая шахские свадьбы, превращается в обезличенное сырье. Печальный итог, новполне рабочий план для тех, кому провенанс интереснее не как история, а как помеха.

Так что колье сейчас, в сущности, ждет того же, чего ждала когда-то принцесса Фавзия перед свадьбой – своей судьбы, которую решают другие люди.

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором, основательницей проекта «(Не)критично» (тг, вк). Я веду блог, где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними.

Эту новость я пишу медленно, смакуя каждое имя. Музей-квартира Георгия Гурьянова впервые выезжает в Москву: на Cosmoscow музей займет некоммерческий стенд Л04.

Там покажут вещи самого Гурьянова, работы Виктора Цоя и Тимура Новикова, а также плакаты с автографом Кита Харинга и этикетку от банки супа Campbell's, подписанную лично Энди Уорхолом. Последнее звучит как анекдот про то, что искусство иногда приезжает к вам буквально с чужой кухни, но это чистая правда, задокументированная лучше, чем иные официальные визиты. Харинг подписал плакаты для Гурьянова и Цоя после личного знакомства в Париже в 1988 году – к тому моменту он уже был не отвлеченным именем с Запада, а художником, который годом раньше помогал организовывать первую зарубежную выставку «Новых художников» в Лос-Анджелесе, причем в компании Дэвида Боуи.

А банка супа с автографом Уорхола – трогательный осколок куда более раннего жеста: в середине 1980-х он отправил ленинградским художникам и музыкантам целую посылку подарков – портреты Мэрилин Монро, изображения тех самых банок Campbell's и сами банки, – получив в ответ почетное звание академика новоиспеченной ленинградской Новой Академии. Вот так андеграундный Ленинград и нью-йоркский поп-арт, разделенные океаном и железным занавесом, неожиданно оказались на расстоянии творческого рукопожатия.

Директор музея Аким Неаронов признается, что для ярмарки собрали самые узнаваемые вещи коллекции – с очевидным расчетом заманить москвичей в Петербург, в саму квартиру.

Музей расположен в квартире на Литейном проспекте, где Гурьянов прожил последние тринадцать лет жизни, превратив пространство вокруг себя в самостоятельный художественный проект: восстанавливал паркет, расчищал лепнину, собирал антикварную мебель – со скрупулезностью человека, для которого быт и искусство никогда не были разными территориями. При реставрации квартиры это бережно сохранили, вплоть до расположения вещей.

Среди экспонатов – барабанная установка группы «Кино», знакомая всем по финальной сцене «Ассы», и белая гитара Fender Squier, на которой играл Цой. Гурьянов был из того рода хранителей, что не выбрасывают ничего: сохранились даже рукописные тексты песен и фотографии, которые иначе давно бы затерялись.

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором, основательницей проекта «(Не)критично» (тг, вк). Я веду блог, где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними.

Иногда музейный календарь устраивает красивые совпадения. Михаил Врубель родился в Омске в 1856 году – этот же год основания Павлом Третьяковым своей галереи.

С 28 августа по 29 ноября в Омском музее имени М.А. Врубеля идет выставка «Михаил Врубель. Метаморфозы» – и Третьяковка впервые привезла сюда из постоянной экспозиции «Царевну-Лебедь», «Пана» и портрет Петра Кончаловского. Еще около 30 живописных и графических работ добавили Русский музей и сам омский музей. Получилась хорошая выставка-разговор о художнике, который никогда не ставил себе целью изображать что-либо однозначно.

«Пана» Врубель написал за считанные дни, вдохновившись стариком-сатиром из «Колодезя святой Клары» Анатоля Франса. У Пана репутация подмоченная – с ним связывают само слово «паника», – но на холсте он скорее задумчивый хтонический флейтист, чем повод для ужаса.

«Царевна-Лебедь» история более лирическая: картина родилась под впечатлением от оперы Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане», где партию Царевны исполняла Надежда Забела – жена и муза художника. В чертах героини угадывается портретное сходство. Вся картина держится на зыбком моменте: человек еще не до конца стал птицей, а зритель и не уверен, хочет ли мешать превращению.

Портрет Петра Кончаловского хороший повод вспомнить, что Врубель умел не только придумывать фантастические миры, но и вглядываться в человека. Издатель и переводчик, отец будущего живописца, Кончаловский когда-то поверил в Врубеля настолько, что пригласил его иллюстрировать лермонтовского «Демона» и отстаивал его работы перед издателями. Судя по портрету – поверил не зря: мазки резкие, палитра приглушенная, взгляд модели чуть настороженный, словно он до сих пор спорит с редакцией.

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором, основательницей проекта «(Не)критично» (тг, вк). Я веду блог, где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними.

Судя по всему, да – если дворец готов пустить к себе художников и не жаловаться.

В усадьбе Клейдон (Бакингемшир) Национальный фонд и галерея White Cube открыли выставку, где среди рококо-лепнины и семейных реликвий развесили около 40 работ более чем двадцати художников – от Ансельма Кифера до Джули Кертисс. Все это выглядит как эффектный жест современного искусства, но «за кулисами» скрывается предельно земной расчет.

Совокупный ремонтный долг британских исторических домов оценивается в £2 млрд, при годовом бюджете на восстановление около £160 млн. Крыши текут быстрее, чем усадьбы и их владельцы успевают на них зарабатывать. Современное искусство в таком раскладе выступает ловким импресарио: оно привлекает новую публику, создает повод вернуться и заодно превращает чинную прогулку по гостиным в культурное событие с билетами, кафе и частными турами за £300 в час.

Похожие сюжеты разворачиваются и в других частных исторических владениях Великобритании. Модель работает: усадьбы получают известность, галереи – эффектную сценографию, а посетители – редкий шанс увидеть Кифера рядом с портретами предков нынешних хозяев дома.

Но чудес пока не случилось: выставка не полностью оплачивает капитальную реставрацию кровли и кладки – она лишь делает дом заметным и любимым, а любовь, как выясняется, отлично конвертируется в спонсоров, членские взносы и налоговые льготы.

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором, основательницей проекта «(Не)критично» (тг, вк). Я веду блог, где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними.

И все менее «романтичными». Вышел на пенсию тот самый вор-эстет из фильмов, который ночью в перчатках уносит одну-единственную картину, потому что не может жить без нее. Его сменяют люди с кувалдой, которым, честно говоря, совершенно без разницы, Рембрандт перед ними или удачно позолоченная рама.

Европол зафиксировал неприятную тенденцию: музеи грабят все чаще не знатоки, а обычные силовые преступники. И дело не в падении культурного уровня преступного мира, а в банальной экономике. Золото в витрине музея оказалось защищено хуже, чем золото в обычном ювелирном магазине на углу – а разбить стекло способен буквально кто угодно, было бы желание.

Похищают теперь не «шедевры» в высоком смысле, а то, что легко превратить в деньги: золото, драгоценные камни и китайский фарфор. Металл переплавляют, камни вынимают из оправ, а фарфор просто продают тому, кто готов не задавать вопросов. В Музее Коньяк-Жэ унесли украшенные золотом и бриллиантами предметы, в музее Дренте взрывчаткой открыли путь к древним артефактам, а в Лувре за десять минут исчезли драгоценности французской короны стоимостью около 88 миллионов евро – Интерпол внес их в базу, где уже больше 57 000 разыскиваемых произведений искусства.

Самое горькое в этой истории – не сумма ущерба, а его необратимость. Картину теоретически можно найти хоть через двадцать лет. Расплавленное золото не находят: оно просто становится массой драгметалла.

Печальный парадокс: мы веками боялись, что искусство украдут из любви к искусству, а в итоге его все чаще воруют из равнодушия к нему.

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором, основательницей проекта «(Не)критично» (тг, вк). Я веду блог, где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними.