Как испуганный мальчик стал великим режиссером: Станиславский и Абрамцево⁠⁠

Все началось со слез. Маленькому Косте Алексееву было лет пять, когда на домашнем спектакле он впервые увидел Савву Мамонтова. Тот играл злодея — орал, хохотал, размахивал хлыстом. Ребенок расплакался и сбежал в детскую. Вероятно, это была самая честная рецензия, которую Мамонтов получал за всю карьеру актера-любителя.

Но судьба распорядилась так, что больше убегать не получилось. Жена Саввы Ивановича — Елизавета Григорьевна, урожденная Сапожникова — приходилась двоюродной сестрой матери Кости. Родственные визиты случались регулярно. А имения Алексеевых в Любимовке и Мамонтовых в Абрамцево стояли по соседству — на подмосковной карте того времени это был почти один адрес. Так юный Алексеев оказался в эпицентре, пожалуй, самой удивительной творческой среды последней трети XIX века — и уже не убегал.

Абрамцево: дача, которая изменила русское искусство

Мамонтов купил Абрамцево в 1872 году — и очень скоро превратил его в то, что сегодня мы бы назвали арт-резиденцией. Только без грантов, опенколлов и соцсетей. Зато с настоящим самоваром, мольбертами, пленерами и непрекращающимися спорами об искусстве.

Сюда приезжали Репин, Поленов, Васнецов, Серов, Врубель, Коровин. Репин, человек, повидавший немало подмосковных имений, называл Абрамцево «лучшей на свете дачей» — комплимент, которым просто так не разбрасываются. Атмосфера здесь была особой: художники работали, спорили, ставили спектакли, строили мастерские. И все это с тем особым азартом, который возникает, когда рядом люди, одержимые тем же, чем и ты.

Юный Алексеев наблюдал — и запоминал. Он видел, как Васнецов и Поленов создавали декорации с той же страстью, с которой писали станковые картины. Как Мамонтов, затевая очередной спектакль, звал лучших живописцев страны расписывать задники — не потому что так положено, а потому что иначе было неинтересно. Это принципиально противоречило практике императорских театров, где полинявшие полотнища кочевали из постановки в постановку десятилетиями.

Здесь, в Абрамцево, декорация и костюмы впервые стали не фоном, а частью высказывания.

Сцена как лаборатория

С 1878 года Константин Алексеев стал участвовать в мамонтовских постановках сам. Через год сыграл первую роль — в спектакле «Два мира» по Аполлону Майкову. Всего с 1878 по 1897 год в рамках Абрамцевского кружка было сыграно двадцать спектаклей, и в большинстве из них будущий реформатор русской сцены выходил на подмостки.

Параллельно в Любимовке существовал собственный домашний театральный флигель. Именно там, кстати, случился один из первых «критических инцидентов» в биографии будущего режиссера: на маленьком Косте во время спектакля загорелся ватный костюм. Критика в буквальном смысле оказалась горячей — и его долго тушили водой. Некоторые истоки метода физических действий, возможно, следует искать именно здесь.

Мамонтов же давал нечто принципиально иное, чего не было в домашних алексеевских постановках: он показывал модель театра как тотального синтеза искусств. Певица Надежда Салина вспоминала, что Станиславский «бывал частенько на наших репетициях и внимательно следил за нашей работой» — и что именно Мамонтов заронил в душу «молодого двадцатидвухлетнего Станиславского первое зернышко беззаветного служения искусству».

Служения — не развлечения. Это разница, которую Алексеев почувствовал здесь, в Абрамцево, и уже никогда не забыл.

Два реформатора, одна школа

Сам Станиславский в воспоминаниях был щедр на признание: «Это он, Мамонтов, дал могучий толчок культуре русского оперного дела: выдвинул Шаляпина, сделал популярным Мусоргского, создал огромный успех опере Римского-Корсакова. В его театре мы впервые увидели вместо прежних ремесленных декораций замечательные создания кисти Васнецова, Поленова, Серова, Коровина».

Рахманинов впоследствии сформулировал точнее всех: «В некотором отношении влияние Мамонтова на оперу было подобно влиянию Станиславского на драму». Два реформатора — и оба вышли из одной абрамцевской почвы. Один остался вдохновителем-импровизатором; другой превратил интуицию в систему. Мамонтов поджигал — Станиславский методично, по-алексеевски, записывал, что именно горело и почему.

Псевдоним, кстати, Алексеев взял в 1885 году (и здесь история предлагает на выбор две версии: либо он просто прельстился значением имени Станислав — «ставший славным», что звучит как творческое кредо; либо это дань памяти актеру-любителю Алексею Маркову, выступавшему под этим именем — что звучит куда скромнее и потому, возможно, правдивее). Причина же смены фамилии была проста: директору Русского музыкального общества светиться рядом с «подозрительными лицами» театрального полусвета было неловко. Так из купеческого наследника Алексеева родился реформатор Станиславский. Абрамцево к этому времени уже сделало свое дело.

Есть места, которые делают нас теми, кто мы есть

Московский Художественный театр открылся в 1898 году. Критики ломали перья, зрители плакали, театральный мир разделился на «до» и «после». Но если искать точку, где все началось — она не в 1898-м и даже не в 1888-м, когда Алексеев основал Общество искусства и литературы. Она — в подмосковном имении, где мальчик испугался актера с хлыстом, а потом всю жизнь пытался понять, как именно это работает.

А у вас есть место или встреча, которые изменили ваше отношение к искусству — не умозрительно, а вот так, с детским испугом или восторгом? Напишите в комментариях: такие истории я читаю с особым удовольствием.

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором,  основательницей проекта «(Не)критично».

Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.