mishajorgy

– Когда ж ты угомонишься? – Человек зло выругался и сплюнул. Погоня продолжалась.

Он осторожно скользнул на лыжах вниз по склону, но на полпути резко затормозил, вглядываясь: что-то мелькнуло в россыпи камней у подножия ближайшего валуна. Зверь? Человек? Подзорная труба снова оказалась в руках, но больше ничего не шевельнулось, и преследователь продолжил спуск.

Памятуя о странном движении, он то и дело возвращался взглядом к валуну. Подойдя ближе к глыбе, человек вдруг скинул с плеча винтовку. Следы расходились. Пеший след тянулся дальше, а лыжный забирал резко влево.

Преследователь с винтовкой наперевес осторожно начал обходить группу камней, каждый из которых был величиной с лося.

– Стой, – раздался хриплый бас, когда один из камней остался позади. Человек застыл. – Ружо вниз. Или я стрелять.

Человек стал медленно опускать оружие.

– Так, вертай, – продолжал коверкать слова голос за спиной. – Вертай, вертай! Ко мне!

Человек медленно повернул голову. Издали могло показаться, что он седой, но то был иней на его чёрной бороде. Он был молод, а вот за его спиной из-за камня вышел высокий старик. На старике был вылинявший мундир поверх какого-то тряпья. Его седая нечёсаная борода спускалась до груди. На голове – лисья шапка. В руках он держал ружьё.

– Правый рука, – качнулось дуло ружья, – вверх!

Молодой преследователь убрал палец со спускового крючка и поднял руку.

– Здесь зачем? – спросил старик.

– За ним иду, – мотнул головой в сторону следов молодой.

– Не за мной? – прищурился старик.

– А ты кто вообще? – поморщился молодой.

– Охотник. Тоже за ним. Тебе зачем? – не опускалось ружьё.

– Золото, – пожал плечами преследователь.

Старик покивал и немного опустил оружие:

– Как звать?

Молодой немного расслабился.

– Рикс, – ответил он.

– Рыхс? – с северным гортанным акцентом переспросил старик. Рикс, слабо пожав плечами, кивнул. – У нас, – седой опустил ружьё и указал рукой на нож на бедре, – Рыхс – это нож. Я – Вольх.

Рикс улыбнулся:

– А по-нашему – Волк.

Старый охотник рассмеялся:

– Вольх и Нож! Друзья, – посмотрел он в глаза Риксу. – Не враги. Сай? Да?

Рикс медленно убрал винтовку за спину. Вольх кивнул.

– Он к реке идти. Я думать, перейти, – сказал он, тоже убирая своё древнее ружьё за спину. – В лес. Плохо.

– Почему? – левая рука Рикса медленно потянулась к внутреннему карману сюртука. Старик, напряжённо следя за его действиями, продолжал:

– Лес плохой, злой.

– Сказки, – усмехнулся молодой Рикс, вытягивая руку с портсигаром.

– Сказки? – погрозил пальцем старый Вольх и замотал головой, не сводя, однако, взгляда с молодого. – Вех, нет. Лес… могила. Один тяжело, – он указал на себя, потом на Рикса и сжал руку в кулак, – два тоже тяжело, но легче.

Рикс усмехнулся, раскурил две самокрутки и протянул одну Вольху.

– Теперь друзья! – улыбаясь и дымя, рассмеялся старик.

Они подошли к реке. Обманчиво вялое шевеление воды у берегов и бурная стремнина в середине. Глубина могла доходить до пояса, а могла быть ещё больше. Всё дно в скользких камнях. След пропадал на одном берегу реки, вновь появлялся на другом и как ни в чём не бывало тянулся дальше до самого леса.

Вольх выругался на своём языке, для Рикса это звучало как «хассе-мрассе-хоркр». Старик выудил из-под рубах костяной амулет и что-то зашептал, потирая его.

– Думаешь, вброд? – Рикса пробрала дрожь.

– Сай, да, – кивнул старик. – Потом костёр, сушить.

– Может, где-то мост или переправа есть? – Риксу явно не хотелось лезть в ледяную воду.

– Через Хессну нет мост, – удивлённо посмотрел на него Вольх.

– Через все реки есть мосты, старик, – не поверил молодой.

– Через Хессну нет мост, – повторил охотник. – Никто не жить, никто не ходить злой лес. Не за чем. Вех.

Молодой покачал головой и указал на следы:

– А ему зачем?

– Догнать, спросить, – усмехнулся Вольх, скидывая мешок со спины.

– Здесь? – вздохнув, кивнул Рикс на след. – Он перешёл, значит, и мы можем.

– Вех, нет, – помотал головой Вольх. – Не значит.

Они оставили тяжёлые вещи и пошли на разведку.

Нашли что-то похожее на брод немного выше по течению.

– Где по-нашему научился говорить? – спросил Рикс, когда они рубили деревца на слеги.

– Воевать, – гордо ответил Вольх и повернул голову, оттягивая воротник. Шею слева перечёркивал жирный белый шрам. Он с трёх ударов перерубил тонкий ствол.

– Меня на спуске заметил? – задал Рикс мучивший его вопрос.

Вольх поднял голову, посмотрел на далёкий холм, потом повернул голову к лесу.

– След сказать. – И замолк, оставив Рикса в большем недоумении. – Что там у тебя? – вдруг сам оборвал молчание Вольх.

– М? – не понял Рикс. Вольх ткнул пальцем в сторону чернеющего шерстяного свёртка. – А, это шкура.

Старик усмехнулся:

– Шкура на охота?

– Шуба, одеяло, подстилка, вещмешок. Тепло и удобно, – пояснил Рикс.

– Тяжело, – цокнул языком Вольх. – Если драться? Если бежать? – Он критически осмотрел свою слегу, кивнул.

– Не настолько тяжело, – помотал головой молодой. – Да и медведя отвлечёт, если что.

– А вольха? – рассмеялся Вольх.

– Одинокого волка не боюсь, – последний раз провёл ножом по слеге Рикс.

Вольх пошёл первым. Река здесь доходила до колен. Старик двинулся под острым углом к течению, и, изо всех сил упираясь посохом и ногами, трижды оступившись, но чудом не упав и не замочив ружья, по дуге преодолел поток. На другом берегу он отёр пот и махнул рукой.

Рикс проверил, хорошо ли держится на спине шкура, повесил так же по диагонали винтовку и ступил в воду. Вода залилась за голенища сапог, иглы холода пронзили ноги. Рикс направился было по той же траектории, что и Вольх, но его сразу стало сносить ниже. Он боролся с течением, пытаясь вернуться на путь Вольха, но словно бесы толкали его в бок и заплетали его ноги; камни на дне, казалось, прыгали и уворачивались от его сапог; а шуба кренилась с каждым шагом, норовя утащить за собой в омут.

Рикс почти одолел половину русла. Его уже сильно снесло, и вода поднялась почти до середины бедра. Вольх на том берегу что-то кричал и размахивал руками, но Рикс не слышал из-за шума воды. Его била дрожь. Руки вымокли по самые плечи. Он чувствовал, как пропиталось водой исподнее. Холод проникал всё глубже, мышцы окаменели. Снова потеряв равновесие, он неосторожно наступил на камень, и тот выскользнул из-под сапога. Наёмник подвернул ногу и ухнул на колени, оказавшись по горло в ледяном потоке. Его чудом не унесло – слега будто приросла ко дну и воткнулась в рёбра Рикса, нанизав его на себя.

Перехватило горло. Холод парализовывал, рвал тело, выворачивал наизнанку. Шкура намокла и тянула ко дну. Палка, спасая Рикса, вонзалась в подреберье, но он держался за неё, превозмогая боль, другой рукой судорожно ища опору.

Перед его лицом возникла усатая рыба. В диком потоке она держалась легко и свободно, лишь немного изгибала своё блестящее тело и вяло шевелила плавниками. Чёрные глаза рыбы изучали лицо Рикса. Рыба открыла и закрыла рот и умчалась прочь.

Рука вдруг нащупала надёжный камень. Рикс завопил от напряжения, ужаса и дикой боли, что было мочи рванулся вверх и встал на ноги, снявшись со слеги, которую тут же увлекло течением. Он пытался удержать равновесие и тянул через голову винтовку. Вцепившись обеими руками в ствол и используя оружие как посох, наёмник потащил себя вперёд. Поток всё трепал его, пытаясь закрутить и утащить, но Рикс продолжал идти, пока его не схватила крепкая рука Вольха. Выйдя из воды, Рикс без сил повалился на каменный берег.

Вольх опять сыпал бранными словами, и из всего этого «хрс-кр-кр» Рикс смог разобрать только «шкура», «подох», «ружо испортил». Его колотило, руки были цвета снега и такие же холодные.

Вольх убежал, и Рикс сквозь не стихающий шум воды в ушах слышал, как старик рубит ветви. Глаза начали слипаться, боль стала утихать. Но тут словно чёрная ветвь коснулась его лица, и Рикс очнулся и дёрнул рукой в попытке смахнуть её.

– Нельзя, – выдохнул Рикс и неловко и судорожно стал вылезать из петли, которой крепил к спине шкуру. С ещё большим усилием заставил себя снова подняться и неверным шагом, всё так же опираясь на винтовку, пошёл на звук.

Они расположились в стороне от следа в неглубоком овраге, на дне которого по торчащим сухим стеблям угадывался замёрзший ручей. Вокруг было полно хвороста и почти не задувал ветер. Вольх расчистил от снега пятачок и уже кипятил воду на огне. Рядом повалился Рикс. Вольх черпал кипяток кружкой и передавал Риксу. А когда тот норовил потерять сознание, лупил его по щекам.

Старый охотник по просьбе наёмника принёс шкуру. Когда её размотали, Вольх даже присвистнул: вещи в ней, и в том числе комплект нижнего белья, рубаха и портянки оказались на удивление почти сухими. Трясясь от холода, Рикс переоделся, едва не падая в костёр. Белое до синевы жилистое тело, старые шрамы по всей спине. Уже в полубреду, кое-как развесив вещи на просушку, Рикс съел пару сухарей и размоченное в кипятке вяленое мясо с солью, замотался в свою шкуру и заснул.

Вольх еще долго сидел, уставившись на след в снегу, который он не оставлял. След шёл по руслу ручья и обрывался в нескольких метрах от стоянки, будто кто-то стоял там, но ушёл, не решившись подойти. Старик сжимал амулет, что-то бормотал в бороду и мотал головой. «Вех…» - можно было услышать чаще других слов. В его глазах плясало пламя костра. Потом старик вздрогнул, поужинал, проверил ружьё и сходил за хворостом. Просыпаясь ночью от холода, он оживлял костёр.

– Рыхс! – разбудил наёмника голос Вольха. – Утро! Вставай!

Рикс застонал. Голова раскалывалась, тело трясло. Нащупал на боку очаг боли, откинул шкуру и задрал рубаху. Синий кровоподтёк на нижних рёбрах. Когда садился, чтобы снова выпить кипятка и замочить новую порцию мяса, пощупал подвёрнутую лодыжку – она отекла и болела.

Под пристальным взглядом старика Рикс отыскал винтовку и попытался её разобрать, но механизм заледенел – не поддавался даже затвор. Наёмник, завтракая, принялся отогревать оружие у костра. Старый Вольх отсел подальше.

Когда винтовка просохла, Рикс трясущимися руками снова попробовал ее разобрать и, отсоединив обойму, рассыпал патроны.

– Хассемрассе! – выругался Вольх и пошёл собирать вещи.

Когда он был уже готов двинуться в путь, Рикс ещё чистил оружие. Он протёр и смазал детали и патроны, собрал винтовку. Хлебнув горячей воды, передёрнул затвор и прицелился в дерево саженях в двадцати. Ствол ходил ходуном. Щёлкнул спусковой крючок. Осечка.

– Айх! – вырвалось у Вольха.

Рикс закрыл глаза.

– Надо идти, Рыхс! – вздохнул старый охотник. – В этот день не догнать! Не надо стрелять. Вечер ремонт.

Рикс покивал и стал собираться.

Вольх оглядел русло ручья, но следы вчерашнего нерешительного гостя занесло снегом. Однако, выбравшись из оврага, преследователи легко нашли след того, за кем они гнались. Он вёл в лес, и деревья будто расступались перед ним. Толстые чёрные недвижные стволы и голые ветви, провисшие под снежным гнётом, мёртвый кустарник.

Рикс обернулся – за едва не утопившей его рекой лежала равнина с застывшими волнами нанесённого ветрами снега и каменными валунами. Ветер занёс снегом их следы – и теперь уже невозможно было сказать, что там вообще кто-нибудь проходил.

– Она не пускать тебя сюда, Рыхс, – вдруг произнёс Вольх. – И теперь не пустить назад.

– Не пугай, дед, – прохрипел Рикс. – Сделаем дело, а там разберёмся.

Рикс шёл, словно во сне. Он механически переставлял ноги. Его била лихорадка. Поначалу нога простреливала болью на каждый шаг, но потом как будто смирилась и почти не напоминала о себе.

Мимо под скрип снега медленно проплывали чёрные деревья. След вёл напролом: тот, кто прошёл здесь, ломал кусты и тонкие деревца, и только толстые деревья могли заставить его обойти их. Над лесом пролетела птица, и преследователи отчётливо услышали шорох её перьев, а крик её пронзил само небо.

– Кто тебя послал? – обернулся к Риксу охотник. – За ним.

Рикс выпал из своих мыслей:

– А? – губы замёрзли и плохо слушались. – Он объявился в… – Рикс помолчал, вспоминая, – Перстке, такой грязный городишко у реки, может, знаешь. Девочки там, игры, стрельба, драки. В общем, веселился на полную. Так вот, он раньше был в банде или что-то типа того, и в городе его узнали. А потом – пфф… – Рикс усмехнулся: – Представляешь? Целый город сгорел. Куча людей там сгинула, а выжившие твердили, что это всё он. Один. Чтобы разобраться, послали погоню. Ну, и я там оказался.

– Почему ты один? – бросил через плечо старик.

Рикс нахмурился. Идти и говорить было трудно, он начинал задыхаться.

– Я… не знаю, как так получилось. Помню, лошади сбрасывали солдат, собаки отказывались брать след. А потом… – переводя дыхание, он помолчал и будто снова увидел бешеные глаза лошадей, пену на их губах, поджатые собачьи хвосты и оскаленные пасти. Снова в ушах зазвенело испуганное ржание, жалобный скулёж и визг. – …Все отстали; я ждал их на ночёвках, но никто не догнал.

– Айх, – покачал головой охотник.

– Но это значит, – улыбнулся Рикс, – что вся награда достанется мне.

Вольх снова через плечо бросил взгляд на спутника.

– Ну, и тебе, конечно, если поможешь, – спохватился молодой наёмник.

Впереди оглушительно затрещало, и преследователи замерли. Они смотрели, как толстый ствол заваливается в сторону от них, разбрасывая снег и вырывая комья чёрной замёрзшей земли.

– Много золота? – спросил старик, когда все стихло, и они продолжили путь.

Рикс снова улыбнулся:

– Столько, что хватит тебе до конца жизни.

Они прошли мимо упавшего дерева и его вывернутых корней.

– А ты, дед? – проводив глазами разверзшуюся яму, спросил Рикс. – Зачем он тебе?

Вольх что-то прорычал и сплюнул. Наёмник подумал, что старик не ответит, но тот заговорил:

– Он идти через мой хывес... мой деревня. Забрать людей. Они сойти с ума. Идти убивать. Я старый, меня не брать. Забрать сын.

Риксу стало неловко: Вольху было тяжело говорить. Но старик продолжил. Коверкая слова и перемежая их своим северным наречием, он рассказал, как они с товарищем пошли по следам ушедших людей из деревни и нашли их убитыми в какой-то кровавой бойне. Как он хоронил своего сына. И как поклялся отомстить. Они напали на след и бросились в погоню. Но чем дольше они шли, тем страннее вёл себя товарищ.

– Он тоже сойти с ума. Один ночь он напасть. – И Вольх глухо добавил: – И я убить его.

– Ты убил друга? – нахмурился Рикс.

Вольх остановился, повернулся к спутнику. Рикс увидел, что пальцы старика сжимают амулет.

– Не друг, вех. Но я… жаль. И теперь я, – он указал на следы, – убить его.

Они двинулись дальше и каждый думал о своём. Вольх неутомимо выбирал дорогу. Рикс кое-как поспевал за ним, всё больше выбиваясь из сил. Пот стекал по его лицу, но где-то глубоко внутри ему всё еще было холодно, и он никак не мог согреться. Чёткие следы на снегу влекли их всё глубже в безжизненный лес.

– Ш-ш, – остановился и приложил палец к губам Вольх. Он присел на корточки, словно прислушиваясь к шороху снега. – Слышать?

Рикс затаил дыхание.

– Я только скрип деревьев слышу, – покачал он головой.

Вольх поднялся и махнул рукой. Сотню шагов они проделали в молчании.

– Когда это было? – прервал тишину запыхавшийся Рикс.

– Кещ? Что? – переспросил Вольх.

– Когда ты вышел из деревни? Я иду за ним восьмой день. Я не проходил деревень. И… я не помню, когда увидел твои следы.

– И что? – прорычал старик. – Я идти пол-луны, и не видеть город гореть.

– Бесовщина какая-то, ты ничего не путаешь? – мозг Рикса совсем отупел от холода, болезни и усталости. – Как так может быть?

– Бе-сов-щи-на, – не оборачиваясь, повторил по слогам Вольх, – сай!

На привале Рикс снова замотался в шкуру, и пока его веки смыкались, наблюдал за стариком.

Вольх сидел с застывшим взглядом, пальцы его сжимали амулет, губы шевелились. Гримасы искажали черты его лица, или то была игра теней от костра – Рикс уже не понял и впал в болезненную дрёму.

Когда Вольх растолкал его, Рикс долго не мог сообразить, где находится. Он плохо выглядел: синяки под глазами, бледная кожа, непроходящий кашель. Пока он вливал в больное горло кипяток, старик набрал снега потушить огонь. Рикс остановил его:

– Не надо.

Тот удивился:

– Почему?

– Я не могу больше идти. Я, – Рикс зашёлся кашлем, – отлежусь и пойду назад. Мне не догнать его.

Вольх нахмурился:

– Не мочь идти?

Рикс кивнул.

– Ну, – подумав, проговорил Вольх, – тогда ты сам, я сам.

Рикс поднял голову и печально улыбнулся охотнику:

– Догони его, старик!

Тот кивнул и, собрав вещи, бодро зашагал по следу.

Вольх отсчитал полторы тысячи отпечатков ног беглеца, когда шаг его стал замедляться. Он расчистил место на поваленном дереве, сел.

Старик снял и развязал свой мешок, положил на колени старое ружьё и всё критически осмотрел. Сжав рукой за пазухой амулет, крепко задумался. Он буравил взглядом след, губы шевелились. Начавшая было мотаться из стороны в сторону голова замерла. Молодой плох и не доживёт до рассвета, а погоня может продолжаться ещё не один день. Да, молодой плох. «Сай», – прозвучало в мёртвом лесу, словно это сказал не старик, а кто-то другой.

Вольх, встал, завязал мешок, закинул на плечо ружьё и решительно зашагал обратно.

Уже начинало темнеть, когда охотник вернулся. Вольх не таился. Он просто шёл к завёрнутому в шкуру телу. Вольх снял мешок, приставил к дереву ружьё.

– Рыхс, – тихо позвал он, обходя костёр. Шкура не шевелилась.

Когда спина Вольха скрылась за деревьями, Рикс дал волю чувствам.

Ему хотелось кричать, но он мог лишь слабо скулить и хрипеть. Его трясло от холода и ярости. Он взял топор и рубил хворост, пока очень скоро вконец не обессилел. Выступили слёзы горечи.

Рикс докинул дров в костёр и поставил топиться снег. Чтобы успокоиться, наёмник принялся заново разбирать и чистить винтовку.

– Будут ещё заказы, ещё заживём, – работая шомполом, шёпотом пообещал он освещённому светом костра изломанному дереву.

Ещё более аккуратно, чем утром, он протёр все сухой портянкой, и заново смазал.

– Завтра проверю, – он допил кипяток, поставил кружку рядом на снег.

Тело ломило, безумно хотелось спать.

– Сон – самое верное лекарство, правильно, отец? – спросил Рикс в пустоту, закутываясь в шкуру. – А этот дед, наверное, решил уже, что я окочурюсь тут… Он бы и винтовку бы мою прихватил.

Налетел порыв ветра, и дерево качнуло голыми ветвями. И Рикс понял.

Вольх уже держал наготове нож. До тела оставалось два шага. Секунду он мешкал: его насторожило, что он нигде не видит винтовки молодого наёмника. Но он бросился вперед, ударив ногой пустую кружку, хватая и сдёргивая шкуру, уже готовый к испугу в глазах и предсмертному затихающему хрипу. Как это было в прошлый раз.

Но под шкурой был снег. Специально уложенный снег, повторяющий контуры человеческого тела. А потом грянул выстрел, и пуля пробила старику грудь.

Глаза слипались неимоверно и даже как будто скрипели, как скрипел сегодня снег под его лыжами. Рикс лежал в снежном гробу, выставив наружу лишь дуло винтовки и оставив небольшое отверстие для дыхания и обзора.

Когда когти холода уже содрали всё мясо с его костей, когда от всего тела когда-то здорового и сильного наёмника остались лишь пытающиеся навсегда закрыться глаза, а в промёрзшей насквозь голове стучала лишь мысль «он не придёт, я ошибся, он не придёт, а я умру здесь», в круг неверного света угасающего костра ступила тень. Вольх подошёл к приманке и, занеся нож для удара, отдёрнул шкуру.

Рикс молился, как не молился никогда. И в этот раз винтовка отработала как часы.

– А ты ведь не за нас воевал, старик, – зубы Рикса выдавали такую дробь, что он сам не мог разобрать, что говорит.

Он кое-как выбрался из снега за пределами стоянки, куда зарылся незадолго до прихода охотника. Он окоченел так, что уже не мог представить, что ему когда-то в жизни было тепло. С винтовкой наготове, еле переставляя ноги, подошёл к костру и телу Вольха и выстрелил ещё раз.

Рикс вытряхнул снег из шкуры, с головой закутался в неё и, обняв колени, провалился в лихорадочное забытье. Утром – следующим или каким-то другим – воскресил костёр – надо было набраться сил перед возвращением. О новой переправе через реку наёмник старался не думать. Он сидел у костра, накинув на спину шкуру, держал обжигающе горячую, но неспособную согреть его кружку обеими руками и уже даже не дрожал. Он смотрел куда-то перед собой, туда, где присыпанное снегом чёрное дерево можно было принять за человеческий силуэт. «Отец, – шевелились губы больного, – вот и мой первый северный. К тебе отправил. Ты уж прими его по-нашему». Он беззвучно рассмеялся, потом зашёлся кашлем. Костёр выстрелил искрами, Рикс вздрогнул, стряхнул угольки со штанов. Поднял голову, чтобы снова посмотреть на силуэт – но не смог его найти.

Надо было собираться. Рикс проверил мешок Вольха: немного сухарей и вяленого мяса перекочевали к наёмнику, а посуда, огниво, топор и прочее остались нетронутыми. С тела мертвеца негнущимися пальцами снял добрый ремень; с трудом разжав мертвую хватку охотника, забрал нож. Свернул пожитки в шкуру, привычно обвязав её верёвкой и стянув для верности ремнём старика. Возиться с телом Вольха сил и желания не было, и Рикс решил бросить его на корм падальщикам, если они тут есть.

Вершины голых деревьев царапали густое зимнее северное небо.

– Тут солнце вообще бывает? Откуда мы пришли, старик? – повернулся к мертвецу Рикс. Шатаясь, припадая на больную ногу, он вновь обходил стоянку и не мог найти ни оставленных ими с Вольхом следов, ни ведущих сюда следов того, за кем они гнались. Зато на снежном полотне прекрасно выделялся след, уходящий ещё дальше в лес.

– Бесовщина какая-то, – простучали зубы Рикса. Он снова оказался перед зовущим вглубь леса следом. Вот и оно, это чёрное дерево в форме человека. Взгляд Рикса примёрз к нему на целую вечность.

– Да, отец, – шевельнулись губы наёмника, и последнее тепло его тела вышло паром этих слов.

Рикс нацепил лыжи, с трудом поднял и закинул на спину свёрнутую шкуру, на левое плечо повесил винтовку, и снег заскрипел под его лыжами.

А след звал его вперёд – всё такой же широкий, уверенный и проминающий снег до самой промёрзшей земли, будто здесь прошёл сам бог.

Как же я ненавижу тебя! Как же завидую! И благословляю.

Настигни его. Срази. За павших. За меня.

Вдруг стало светло, и Яна выбросило из подвала.

– Здорово, Мороз! – приветствовал его Руслан, снимая куртку. – Слышь? – он хмыкнул. – Мне показалось, как будто ты погрузился сам уже. Спишь чо ль?

Ян ошалело крутил головой и щурился, пытаясь привыкнуть к яркому свету. Он посмотрел на стекло процедурной, потом в угол, где был в кошмаре колокол, – пусто.

– И тебе не хворать! – Ян прижал ладони к векам. – Не выспался ни хера. Ты как вчера, разобрался?

– Ну, да. – Руслан накинул на плечи белый халат. – Сразу заменил потоковый предохранитель, почистил контакты датчиков, переподключил троицу, – он кивнул на стекло, и Ян снова бросил туда испуганный взгляд. – Но это ты видел. Потом ты ушел, я еще раз все проверил. Теперь-то точно все должно быть в ажуре, вот те крест. Работаем?

Яна с еще большим тщанием подключили. Он повторно пролистал, освежил в памяти «якоря». Нейропаутина привычно холодила коготками голову. Руслан снова по телефону отчитался Кочергину, и в трубке снова в ответ раздалось громкое антиматериалистское «с Богом».

– Поехали, – махнул рукой Ян и растворился в потоке воспоминаний.

Вразнобой стучат, закрываясь, двери машины, водитель закуривает и поднимает ладонь. Обход библиотеки, хруст гравия режет слух. Сторож приглашает войти.

Скрипит дверь, звон украдкой вползает в голову. Подземный мрак режут лучи света. Размытый ключ входит в замочную скважину. И снова все тонет в звоне.

Ян входит в комнату, его тело сгущается из теней перед колоколом. Спину жгут лучи фонарей. Холод и тяжесть в руке – осколок колокола. От него исходят волны вибрации, и Ян начинает дрожать с ним в унисон.

Сзади голоса – зыбкие, словно под толщей воды. Растерянные, испуганные. «Стой! – узнает Ян голос Волковой. – Назад!» Они видят его. Он больше не бесплотный наблюдатель, он здесь, рядом с ними. Ян улыбается им как друзьям, которых давно не видел, но не может оглянуться, чтобы заговорить и успокоить. Не может отвести взгляд. Под медной кожей колокола движется тень. Воздух тоже начинает дрожать – он сгущается и тянется к Яну. К его нейропаутине.

Ян вдруг очнулся в кресле, он снова выпал в реальность. Его мутило, дыхание царапало горло, в глазах пульсировало. Из-за пульта обеспокоенно смотрел на него Руслан.

– Я… – начал он, – вытащил тебя.

– Спасибо… – прохрипел Ян. – Почему?

– А сам как думаешь? Нельзя так долго под такой нагрузкой, – словно неразумному ребенку объяснил техник. – Копыта отбросишь. И так прождал, сколько можно, а ты все не успокаиваешься.

Ян ощутил холод впитавшей пот одежды и тяжесть во всем теле. Бившаяся боль в глазах охватила всю голову. Ян застонал.

– Чо такое, башка трещит? – Руслан поднялся и помог ему разоблачиться. – Не удивительно, у тя ж давление шкалит. Теперь-то понял, почему отключил?

Отсоединенный от проводов Ян, не в силах встать, повалился обратно в кресло.

– Та-ак, – протянул Руслан и пошел за аптечкой. Набрал стакан воды и вернулся к Яну. – Вот, здесь цитрамон… Еще анальгин. Тебе чего?

– Всего. И побольше.

– Что-то все не ладится с этим делом, да? – пристукнул по столу кулаком Кочергин. – Ты как, Морозов, получше?

Ян мигнул, боясь двигать головой.

– Агутин, – продолжал начальник, – твое слово. Что не так? Почему мы чуть стабилизатора не угробили?

– Петр Андреич, – тихо проговорил Ян, – возможно, это от того, что спал мало.

– Спал он мало! – вспылил Кочергин, но увидев, как поморщился от его крика Ян, понизил тон: – Так иди и проспись, Морозов.

– Я не понимаю, чо не так, Петр Андреич, – развел руками Руслан. – Вчера все проверил, к чему имею допуск. Аппаратура исправна. Тут только профессора Градиевского спрашивать.

– Понял, Москву наберу, – пожевал ноготь Кочергин.

– Слышь, – повернулся к Яну Руслан, – а ты не помнишь, чо там видел?

– Только образы, как во сне… Дай «якоря», – протянул тот руку. Руслан вложил в нее папку. Ян пролистал бумаги, задерживаясь на каждой. Помотал головой: – Не могу зацепиться.

Какие-то смешанные чувства таяли в памяти Яна. Опасность, но вместе с ней – что-то словно уже давно забытое.

– Угу. – Кочергин поднялся. – Слушай мою команду: Морозов – в комнату отдыха шагом марш. Агутин, не в службу, а дружбу: проверь еще раз аппаратуру, вдруг что-то упустил. – Ян лениво поднялся, Руслан с кислым лицом отсалютовал начальнику.

Ян плелся по коридору мимо комнаты отдыха – возникла мысль, и нужно было ее реализовать. Он повернул в ответвление к лифту. Здесь было две двустворчатых двери: одна вела в процедурную, где лежали оперативники, другая вела в архив. Вот туда-то Яну и было нужно.

Он постучался и вошел. Ловко орудующая спицами пожилая дама посмотрела поверх очков сперва на массивные напольные часы с кукушкой, потом на посетителя:

– Доброго вам дня, Господин Морозов. Чем могу быть вам полезна?

– И вам доброго дня, Мелинда Мстиславовна. – Ян поклонился.

Женщина прищурилась:

– С чем пожаловали?

Он до сих пор не знал, как себя вести с этой женщиной, несмотря на то что работал здесь не первый год.

– Мне, пожалуйста, информацию по спящей аномалии и… том по аномалеведению, – опустил он глаза.

Мелинда Мстиславовна, в девичестве Завадская, отложила недовязанный лазурный шарф и поднялась с монументального стула, бывшего, как и она, родом еще из царской России.

– Могу предположить по вашему виду, господин Морозов, не такая уж она и спящая. – Она взяла с тумбочки перчатки и подошла к ведущей в архив двери. – Какой лот вас интересует?

– Харитон пять ноль четыре, – ответил Ян, и Завадская, вынув чехол с ключами из внутреннего кармана пиджака, милостиво кивнула:

– Я в архив, господин Морозов, а вы пока поищите справочник вон там, – указала она уже облаченным в атлас перчатки перстом на книжные полки в другом конце ее владений. – Кнопфе, если вам нужна проверенная информация, и Скобенко, если приемлете досужие россказни.

С этими словами она вынула из чехла изменяющийся ключ и двумя пальцами вставила его в замочную скважину.

Ян вытряхнул на стол все содержимое папки. Первым взгляд упал на черно-белое фото церкви, дата – 1932 год. Кресты уже сняли. Подпись – «перед сносом купола». На башне темнеет что-то, похожее на колокол.

Ян отложил фото и погрузился в чтение:

«Церковь Вознесения Господня, построена в 1858-1862 годах на деньги купца Василия Ионовича Строганова. Колокол установлен в 1862. Нет информации, когда и кем отлит. В 1926 году церковь закрыта, выдан ордер на снос купола и переоборудование бывшей церкви под библиотеку.  В 1933 году начало работ по демонтажу. Колокол после сброса раскололся. По свидетельствам очевидцев, имело место «самозакапывание», что есть не спровоцированное погружение в почву на глубину три метра семьдесят сантиметров. Погружение остановилось в 1935 году, Комиссия по активным, спящим и потенциальным аномалиям (КАСПА СССР) опасности не усмотрела и постановила изолировать и опечатать объект.»

На отдельном листе значилось:

«Справка по объекту Х-504 «Колокол». Был привезен в 1860 году по заказу Строганова В.И. из Тобольской губернии, но документов о перевозке не сохранилось, следовательно, невозможно установить, когда и кем объект изготовлен. Пробы указывают на типичные и традиционные для XVIII века материалы и способ изготовления.

Установлено, что является спящей аномалией акустического типа. Информация о предшествующих активациях отсутствует.»

Голова была словно набита ватой, и Ян помассировал виски. Затем он отложил досье и раскрыл знакомый учебник по аномалке под редакцией К.Г. Кнопфе. Он достаточно хорошо помнил эту книгу: подтверждая квалификацию, каждый год сдавал по предмету зачет.

В общем, новой информации почерпнуть не удалось, все было лаконично, академично и архаично. Сочетаний «колокол – акустическая аномалия» было описано несколько. Все, в принципе, как и объект Х-504, укладывались в одну схему: изготовление – инициация – краткая активная фаза – разрушение либо гибернация с возможной повторной активацией.

Это не объясняло странного поведения аппаратуры: провалы в памяти у контактирующих с аномалиями агентов нередки. Но никогда (за редкими исключениями, воспоминания об одном из которых до сих бросали его в дрожь) не возникали сложности с восстановлением и выравниванием этих провалов.

– Прошу меня простить, господин Морозов, – подплыла к его столу Завадская. – Мне показалось, вы не очень хорошо себя чувствуете. Я приготовила вам чай. – И она поставила на стол чашку.

Ян тепло поблагодарил владычицу архива, и она с достоинством удалилась.

Пришел черед пособия Скобенко. Этот том не проходил через руки Яна. Книга отпечатана в прошлом году. «Только для служебного пользования ОРА – КГБ».

На первый взгляд, ничего нового. Ян терпеливо пролистал главу «Акустические аномалии». Снабжена она была куда более свежими примерами, но ничего категорически нового. Ян открыл оглавление, и на последних страницах взгляд его зацепился за что-то любопытное. По всей видимости, именно это и имела в виду Завадская: «Неподтвержденные свидетельства очевидцев» – стр. 481.

«В 1718 г. в селе Дьяконово (ныне не существующее – прим. авт.) Сибирской губернии святым отцом Гавриилом описан следующий случай: на должность звонаря в Церковь Святой Троицы был принят блаженный немой сирота Пахом. В результате неустановленного несчастного случая работник был сочтен безвременно усопшим и уложен на отпевание. По окончании оного Пахом «воскрес» и заговорил, после чего покинул село в неизвестном направлении.

С точки зрения современной науки можно сделать предположение, что Пахом в результате несчастного случая впал в скоротечный летаргический сон. Феномен обретения воли и голоса «немым блаженным сиротой» может объясняться множеством способов. Однако, в рамках нашего исследования мы делаем предположение, что звонарь мог попасть под влияние аномалии неустановленного типа (см. стр. 405), чье воздействие повлекло изменения в его мозге, восстановив утраченные функции.»

Ян перелистнул страницы. В главе, включающей в себя и страницу под номером 405, шли рассуждения о потенциальном использовании аномалий в народном хозяйстве, медицине и науке, в том числе – внезапно – в изучении иных пространственных измерений, чье существование подспудно объясняется теорией Викторова Н.Е. «Но, – Ян потер глаза и захлопнул книгу, – не доказано научно».

Он еще раз поблагодарил Завадскую за чай и информацию и все-таки отправился подремать в комнату досуга. Надо было все обдумать и собрать силы на решительный и финальный, как Ян надеялся, штурм упорных укреплений агентского забвения. «Чего доброго, – думал Ян, сняв туфли, и растянувшись на диване, – решат, что я саботирую. А там объяснительные, вопросы, комиссия, волокита…» Он зевнул до звона в ушах, но, когда закрыл рот, звон не пропал. Ян разлепил тяжелые веки – и мутным из-за расплывающихся ресниц взором различил какую-то фигуру на фоне светлого прямоугольника дверного проема. Фигура бесформенно клубилась, то сгущаясь, то становясь совсем прозрачной – и тянулась к нему, и звенела, и этот звон пробирал до костей.

Фигура перестала дрожать, и Ян различил черты Лиды, его жены. Ее лицо исказила гримаса боли, тело было сведено судорогой, и она тянулась к нему – истерзанная, брошенная, одинокая…

Ян застонал и попытался в ужасе отгородиться рукой от нее и неловко сполз с дивана.

Он проснулся еще в падении. Комната была пустой, и такую же пустоту потери вдруг ощутил в себе Ян. Лида… Он обхватил голову руками и застонал. Ее образ таял, и какая-то давно забытая нежность вдруг зазвучала в где-то в душе Яна.

Ноги Руслана, выпростанные из-под пульта управления, голосом Руслана ответили, что нет, черт тебя дери, железяка тупая, он не обедал, но очень бы хотел, и Ян подождал, пока техник закончит, чтобы отправиться в столовую.

– Ты уверен, что вытянешь? – орудуя ложкой спросил Руслан. – Ты, по-моему, еще хуже выглядишь, чем утром.

– Давай поскорее закончим с этим, – поморщился Ян, – осталось немного. Надо доделать уже.

– Ну, как знаешь, Мороз, – покосился на него Руслан.

Они вышли из столовой и начали спускаться в ЦБАС.

– Слушай, – вдруг остановился Ян, – иди пока без меня, я щас подойду.

– Свежий воздух покурить? – понял техник, – ну давай, давай.

Ян развернулся бросился вверх по лестнице, потом через вестибюль института на улицу – в осеннюю морось. Через дорогу – телефон-автомат. В НИИ тоже такие стояли, но Яну вдруг стало слишком тесно среди гулких и пустых коридоров.

Он вспомнил, а ведь это было каких-то лет десять назад, до ЦБАСа, до спец отдела – как близки они были с Лидой, как они любили друг друга. Что произошло потом? Его бытность стабилизатором, и эта бесконечная вереница шпионов, вредителей, преступников и психопатов, и он – в их головах, их памяти, их душе. А его душа? Где она?

Монета провалилась внутрь автомата, Ян набрал номер.

– Спецстрой, слушаю, – ответила девушка на том конце.

– Лидию… – голос сорвался, и Ян кашлянул, – Лидию Борисовну, пожалуйста.

– По какому вопросу? – зевнула девушка в трубку.

– По личному, это муж. – Почему-то у него подскочил пульс и участилось дыхание. Он нервничал?

В трубке зашуршало, что-то стукнуло, и раздалось приглушенно-заинтересованное: «Муж».

– Да? Ян? – раздался настороженный голос Лиды. Когда же он вот так просто звонил ей днем? Она подумала, наверное, невесть что.

– Привет, Лида, – начал Ян и умолк, он ведь даже не подумал, что сказать.

– Привет, что-то случилось? – уже успокоилась жена.

– Я… – Ох, как непросто начинать говорить после лет молчания. – Я просто хотел сказать, что скучал. – Глупо, как же глупо он звучал сейчас.

– Ян, – растерялась Лида. – Что-то случилось? Ты в порядке?

– Я просто хотел сказать тебе… – Ян прерывисто вздохнул. Его ноготь отковырнул чешуйку краски, и он отдернул руку. – Прости, я был… я был…

– Ян… – Лида всхлипнула? И зашептала: – Не сейчас, дорогой, давай дома поговорим, мне тоже нужно тебе многое сказать, хорошо?

– Хорошо, – шепнул он, улыбаясь, и повторял это почему-то снова и снова, даже когда Лида сказала «целую» и повесила трубку: – Хорошо… хорошо.

Он вышел из телефонной будки и вдохнул эту осень, эту морось, словно набираясь сил перед последней битвой. Он решительно шагнул вперед – в этот НИИ, в этот ЦБАС, к машине, к ждущему его колоколу, чтобы завершить структуризацию, чтобы вернуться домой. И капли стекали по его лицу.

Он уже коснулся пальцами ручки кабинета, но вдруг замешкался, не в силах войти. Может, к чертям все это: повернуться и просто уйти? Прочь от Кочергина, от НИИ, от аномалий? Домой, к Лиде, ведь еще можно все наладить? Ян покачал головой. И что потом? Это путь в никуда. Увольнение по НСС, а может, и статья. Да и кто будет вместо него? Вдруг то, что там ждет, действительно опасно? Кого тогда подставит Ян? Нет, надо сначала закончить с этим.

Дверь резко распахнулась, заставив Яна вздрогнуть, а открывшего ее Руслана – отпрянуть и завопить.

– Мороз, бля… ф-фух, – сдулся Руслан. – До инфаркта доведешь. Чо тут стоишь?

– Да вот только подошел, – развел руками Ян.

– Короче, Кочерга звонил, просит уже заканчивать. Я в сортир, и давай начинать. – Руслан протиснулся мимо Яна в коридор.

– Понял, – кивнул Ян.

Он присел за свой стол, достал из ящика фото смеющейся Лиды и так и сидел, держа его в руках, пока не вернулся техник.

Потом были сборы: Ян привычно скинул куртку и забрался в кресло. Вернувшийся Руслан еще влажными и пахнущими мылом руками, словно верный оруженосец, помогал ему нацепить всю аппаратуру. Ян смотрел отрешенно и решительно.

Звонок начальнику, громкое «разрешаю!», маска, отгородившая Яна от мира.

– Поехали! – И привычный ослепительно яркий мрак погружения.

…Он снова в комнате с неумолчно звонящим колоколом. Вибрация проникает под кожу, выбивает воздух из легких, заставляет стучать зубы и дрожать кости. Колокол ждал его. Как и то, что в нем таилось. Оно проступает на литом боку и жадно тянется к нему своей дрожащей тенью, но теперь Ян готов. Все, что ему сейчас нужно – это сдюжить, вытерпеть, пока оперативники заставят колокол замолчать; продержаться достаточно долго, чтобы они все вспомнили.

– Стой!.. – крик рвется из груди Волковой. – Назад!

Медный осколок ледяной тяжестью твердо лежит в руке. Со свистом рассекая воздух, Ян бьет перед собой – прямо в дрожащее марево. И оно отдергивает свои призрачные щупальца. Ян бьет снова – и оно начинает отступать, оно поддается.

Ян с трудом оборачивается. Он видит их: решимость Громова, замешательство Волковой, ужас Мелюжного. Он видит их, а они видят его – возникшего ниоткуда, сотканного из звона. Ян встречаются взглядом с Громовым. «Кто ты?» – кричат глаза оперативника. «Я – свой!» – отвечает взглядом Ян. Бесконечный миг раздумий – и оперативник кивает Яну и начинает отдавать приказы. Группа приходит в движение, падает на пол сумка, Громов склоняется над ней. Мелюжный, уже с глушилкой в руке, пытается настроить ее еще точнее. Волкова и Громов, вытащив антирезонатор из сумки, шагают мимо Яна – готовятся накинуть его на колокол. Сейчас все будет кончено. Только бы выдержать, только бы дотерпеть.

И в эту секунду оно выстреливает в Яна, опутывает, сжимает, подчиняет. Ян видит, как его рука размахивается – и бьет осколком в колокол. Вспышка звона болью взрывается в голове, она оглушает, ослепляет, выбивает душу из тела. Ян видит краем глаза, как Громов и Волкова валятся наземь, зажимая уши, и кровь проступает меж их пальцев. И тень из колокола добирается до нейропаутины и...

Он стоит один, вокруг лишь дрожащая от звона тьма. Вибрация выворачивает наизнанку. Оно здесь, Ян чувствует его: оно вокруг, оно изучает его и никуда уже не торопится. Ян уже не чувствует тела, не может пошевелить и пальцем, не может дышать, не может моргнуть. Он может лишь чувствовать – боль, ужас и беспомощное отчаяние рвут его изнутри.

Оно дрожит вокруг Яна – ощупывает тело, начинает зудеть под кожей. Поднимается к его голове, собирается на нейропаутине – и устремляется куда-то прочь по проводу.

Тьма вдруг отпускает его, и Ян обнаруживает себя прижимающим ладони к колоколу и чувствует, как утихает дрожь. Оно ушло. Ян остался.

Он в том же подвале, у его ног лежат, начиная приходить в сознание, Громов и Волкова. Где-то за дверью стонет Мелюжный. Тень усталой улыбки падает на лицо Яна. Он выдержал, он справился. Осталось совсем немного, и Ян сможет покинуть это место.

Дома его будет ждать Лида, и будет долгий разговор, и кто знает, чем он закончится. Может, еще есть шанс все вернуть?

Лида… Ян хочет смахнуть непрошенную слезу, но – не может отнять рук от колокола. Он рвется сильнее, снова и снова – до боли, до хруста, но все бесполезно. Спокойно, ш-ш-ш, спокойно: нейропаутина еще действует, Ян сейчас соберется и вытащит себя, а если не сможет – всегда есть Руслан.

Но паутины нет на голове, нет связи с миром, и некому прийти на помощь. Ужас осознания молнией поражает Яна. То, что было в колоколе, ушло – в реальность, в его, Яна, тело, а он остался – здесь, в воспоминаниях, чтобы бесследно исчезнуть.

Он не чувствует боли, он перестает чувствовать вообще хоть что-либо. Мозг заволакивает туманом, тело истаивает. Но пока он не исчез, пока он не забыт – звучит крик его отчаяния, его кошмара.

Первым поднимается Громов, и несмотря на то, что череп его пылает болью, он помогает остальным. Уши словно забило ватой, но Громов чувствует: звон прекратился, аномалия заснула. У него смутное ощущение, будто здесь должен быть кто-то еще. На мгновение ему даже слышится, как кто-то истошно зовет его. Он растерянно оглядывается, но кроме его группы здесь больше никого нет.

Сколько раз рука Руслана поднималась, чтобы вытащить Яна? Но он стискивал зубы, сжимал пальцы в кулак – и ждал до последнего. Даже когда тело Яна ходило ходуном – Руслан утирал выступавший пот на лбу и ждал. Показатели были на границе красной зоны – Ян шел по краю. И внезапно, совершенно без перехода – норма. Руслан даже вздрогнул, заметался взглядом по пульту – вдруг ошибка? – но ошибки не было. Ян резко пришел в норму.

Руслан поднялся, подошел к стабилизатору и несколько секунд настороженно слушал его ровное дыхание.

Раздавшийся сигнал пробуждения заставил Руслана вздрогнуть, он обернулся на звук – а когда повернулся обратно, Ян задергался. Он засучил ногами и нелепо замахал руками, хватая и дергая как-то все разом. Его маска наполовину сползла, один слой нейропаутины повис на проводах, часть контактов оказалась сорвана.

Руслан опомнился и бросился помогать.

– Ну-ну, не дергайся, – успокаивал он Яна. – Щас аппаратуру поломаешь, как потом чинить? – Перехватив руку стабилизатора, прижал ее к креслу. – Ну, куда рвешься-то? В сортир что ли захотел?

Ян уже успокоился и лежал смирно, позволяя технику отключить себя.

– Ну, как сам? – Руслан уже отсоединил последний слой паутины и тащил маску с лица товарища. – Заставил ты меня понервничать. Все в ажуре?

На него уставились широко распахнутые глаза Яна.

– Мороз, – опешил Руслан. – Ты чо, нормально все?

Глаза Яна метнулись в сторону и снова сфокусировались на лице техника.

– Ну ты давай, отдохни, приди в себя, – отошел от него Руслан. Поднял трубку: – Петр Андреич! Агутин, да… можно вас?

– Да дай ты ему отойти. Три погружения за два дня! – хмыкнул Кочергин, глядя на блуждающего по кабинету Яна. Глянул на часы, засуетился: – Так… это, Агутин, там сейчас гости начнут просыпаться. Надо бы их в курс дела ввести, чтоб не переживали. Морозов, – обернулся он к Яну. Тот не отреагировал, и Петр Андреевич покачал головой.

– Ну, спасибо, мужики! – Громов стиснул сперва ладонь Кочергина, затем Агутина. Подошел к Яну, и протянутая им рука повисла в ожидании: – Спасибо, дружище, за твою работу! Вправил ты нам мозги. – Стабилизатор поднял голову, и их взгляды встретились. Какой-то смутный образ вспыхнул в памяти Громова, отчаянный вопль долетел до его измученного слуха из глубин памяти… и бесследно пропал. Оперативник поморщился от резкой боли. Ян отвел глаза, посмотрел на протянутую ему ладонь и неловко вложил в нее свою.

Громов потер глаза, устало улыбнулся и повернулся к своим. Волкова осторожно массировала то виски, то уши. Мелюжный всхлипывал.

– Что такое? – Громов положил ему руку на плечо.

– Я не помню, – тот утер выступившую слезу. – Я вспомнил все, но что-то забыл. И я не помню, что я забыл!

– Не раскисай, пехота, – улыбнулся ему Громов. – Сейчас поедем в отделение, быстро отчитаемся, и по домам, отдыхать.

– Иногда, – подошел Кочергин, – пациенты отмечают появление чужих воспоминаний.

– Вот как? – поднял брови Громов.

– Нет повода для беспокойства, – кивнул Кочергин. – Обычно, это проходит после того, как поспите. Мозг сам разберется, просто дайте ему эту возможность. Ну, – развел руками Петр Андреевич, – ваших уже оповестили, они в пути. Попрошу вас воспоминания не обсуждать, кабинет не покидать.

Оперативники согласно покивали и еще раз поблагодарили команду ученых. Кочергин мотнул головой и первым вышел из процедурной. За ним шагнул Руслан, Ян послушно поплелся следом. Волкова проводила его взглядом, и какое-то смутное ощущение узнавания возникло у нее и тут же растаяло.

Прибывшая за оперативниками машина выехала со двора НИИ. Глядя, как свет ее фар рассекает сумерки, Кочергин выбросил окурок и объявил Яну и Руслану, что они могут ехать по домам.

Ян выглядел настолько выжатым и потерянным, что Кочергин предложил подвезти его до дома.

Лида прибралась и приготовила ужин. По телевизору шла «Кинопанорама», Лида пыталась ее смотреть, но постоянно отвлекалась и ничего не понимала. Чем сильней сгущались сумерки, тем дольше стояла она у окна и смотрела во двор.

Она увидела темную фигуру, вышагивающую к подъезду, и вся напряглась. Но нет, это не Ян, походка не его. Человек попал под свет фонаря, и Лида узнала его: то был сосед с пятого.

Этот телефонный разговор, это «скучал» голосом Яна… Лида не знала, что думать. Мысли ее метались между «все еще может быть, как раньше, и даже лучше» до «он уходит от меня», и Лида стояла у окна и жевала волосы, хотя думала, что прекратила это делать еще в школе.

Фары высветили асфальт перед домом. У подъезда остановилась темная «Волга». Из нее никто не выходил. Лида заинтересовалась. На такси не похоже. Может, ждет кого? Хотя, кого можно ждать в такое-то время?..

Из «Волги» вышел Ян. Лида прильнула к стеклу. Она не могла припомнить ни единого раза, чтобы мужа домой кто-то подвозил. Как-то неловко он захлопнул дверь и повернулся к подъезду. Машина, взревев мотором, укатила, а Ян стоял, будто бы в замешательстве. И Лида вдруг с каким-то облегчением поняла: муж выпил. Возможно, выпил еще до того, как позвонил ей. Выпивал он крайне редко, а сегодня оказался как раз такой случай. Он не собирается уходить от нее. Он не хочет снова сблизиться. Он просто выпил. И глядя на одиноко замершего на пятачке перед подъездом мужа, Лида почему-то почувствовала, что все еще любит его. Вот сейчас он поднимется к ней, поест, ляжет спать. А завтра утром – или вечером, если он будет не в настроении, или в какое-то другое время она просто сядет рядом, возьмет его руку и скажет: «Знаешь, Морозов, а я все равно люблю тебя. И делай с этой информацией все, что хочешь!»

И стало ей тепло-тепло, и она улыбнулась, подняла руку и помахала своему любимому пьяному мужу, нерешительно замершему на холоде внизу.

Он поднял глаза, увидел ее в окне, как-то дергано и механически поднял руку и махнул в ответ. А потом вошел в подъезд.

Ян кивнул. Руки его подрагивали, дыхание участилось, ему уже не терпелось приступить, но он добросовестно запоминал каждую деталь на снимках. Он перелистал папку в начало и пробежал глазами первый лист еще раз. Не найден… Не сознается в восьми убийствах…

– За гранью фантастики, – майор сел на стул и закинул ногу за ногу, – это когда таких зверей сразу будем вычислять, не дожидаясь, пока убивать начнут. Не боишься, Морозов? – возвысил он голос.

Ян уже принял почти горизонтальное положение в кресле и поправлял на бритой голове сеть из проводов. Руслан вышел из-за пульта и помогал ему.

– А чего мне бояться, товарищ майор? – улыбнулся Ян перед тем, как маска скрыла его лицо. – Ну, поехали?

– Ты уж отыщи пацана, – тихо попросил майор.

Времена, когда Лида радовалась приходу мужа, как-то незаметно миновали. Теперь Ян возвращался поздно, ужинал, читал и уходил спать. Иногда они перекидывались парой слов: Лида рассказывала, как дела у нее в Спецстрое, Ян – как у него в архиве. Иногда он казался раздражительным, а в иные дни – невозможно молчаливым.

«Ну, а чего ты хочешь? – вздыхала мама Лиды, – семейный быт – дело такое… Вам уже не по двадцать лет». И мама знала, о чем говорит.

Вот и сейчас муж сидел над супом и вяло орудовал ложкой – молчаливый, усталый.

– Тяжело на работе? – забрала у него опустевшую тарелку Лида. Ян поднял на нее пустое лицо, словно не сразу сообразив, о чем речь.

– Угу, – кивнул он.

– Чем занимался сегодня? – Лида отвернулась к раковине и начала мыть посуду.

– Мальчика надо было найти одного… – Ян притянул кружку с чаем.

– В архиве? Информацию о ребенке? – уточнила Лида.

– Ага… – кивнул Ян и сделал осторожный глоток. – Пришлось погрузиться в… воспоминания одного лица.

– В документы? И как? Нашелся мальчик? – Лида встряхнула мокрые руки и облокотилась на остывшую плиту.

– Нашелся. – Что-то блеснуло в глазах Яна. – Не там, где искали. Но нашелся, и даже живой.

– Живой? – ахнула жена.

Ян кивнул, пережевывая пряник.

– Даже с родными уже… связали, наверное.

– Боже, – поразилась жена. – Это сколько же лет прошло?

– Спасибо за ужин, Лид, – поднялся Ян. – Пойду почитаю.

Он чмокнул ее в уголок рта и вышел с кухни.

– Как будто с работы домой возвращается тебя все меньше и меньше, – еле слышно пробормотала Лида ему вслед.

На севере города росли карьеры, на юге кипело строительство. Гремели взрывы.

– Но давеча, – рассказывал Прохор Матвеевич, ночной сторож библиотеки, – громыхнуло так, ажно штукатурка посыпалась! Ну, ты посмотри, а! – протянул он руку, указывая. Трое аварийщиков одновременно перевели взгляд на обломок в пожухлой траве.

– Ай-яй-яй, – покачал головой старший, представившийся Громовым, и повернулся к коллегам: – Волкова, Мелюжный, фиксируйте! – Оба кивнули, но девушка этим и ограничилась, молодой же человек рассеянно снял крышку с объектива фотоаппарата и сделал два снимка: сначала здания, потом самого сторожа.

– Это зачем это? – насторожился тот.

– Процедура, – твердо пояснил Громов.

Сторож понимающе покивал и поманил комиссию дальше:

– И такое ишо в двух местах! Я и грю заведующей, мол, комиссию надо звать, а то рухнет все к ебени матери!

– Никуда не годится, – посочувствовал ему Громов, снова скомандовал все фиксировать и раскрыл блокнот: – А расскажите, Прохор Матвеич…

– Шо? – обернулся исполнительный сторож.

– По телефону вы сообщили, – осторожно начал Громов, снова заглянув в блокнот, – будто что-то звенело?

– И щас звенит! – расширились глаза у Прохора Матвеевича. – Но здесь не слышно, нужно внутрь зайти. Прошу, – распахнул он дверь под табличкой «Библиотека №2 им. М. Горького».

Комариным писком разлился в их головах далекий тихий звон. Громов замер и нахмурился, Мелюжный раскрыл рот и задвигал челюстью, будто ему заложило уши. Волкова закрыла глаза.

– Любопытно, – обернулся на коллег Громов. Мелюжный, приложив ладонь к уху, достал из кармана жилета диктофон, включил запись и убрал обратно. Сторож открыл следующую дверь, и звон стал громче. Волкова закрутила головой, пытаясь определить источник звука.

Слева от входа за столом сидела и массировала виски зябко кутающаяся в шаль женщина. Она оторвалась от книги и поднялась навстречу комиссии.

– Это Эльвира Бориславна, наша заведующая, – представил ее Прохор Матвеевич. – Эльвира Бориславна, это комиссия от сок… – он осекся и сделал еще одну попытку: – Сорт…

– Служба по охране и реставрации памятников культуры и архитектурного наследия, – пришел ему на выручку Громов, перехватив объемную сумку и протягивая освободившейся рукой раскрытое удостоверение заведующей. – СОРПКАН, Минкульт. Я – Громов, здравствуйте!

– Здравствуйте, здравствуйте, – с придыханием заговорила заведующая, снимая очки, – спасибо, что приехали, а то мы уже не знали, куда и обращаться. Спасибо Прохору Матвеевичу, это он нашел ваш телефон на такие случаи. Ей-богу, если эти взрывы не прекратятся, все здание может обрушиться нам на голову! Пойдемте, я вам все покажу.

Громов упреждающе поднял руку.

– Вы здраво рассудили, Эльвира Бориславна, – похвалил он ее. – Мы бы хотели начать с источника звона. Не могли бы вы проводить нас к нему?

Заведующая бросила удивленный взгляд на сторожа и заговорила:

– Право, неожиданная просьба, – растерянно развела она руками, – вы ведь здесь, чтобы зафиксировать все повреждения без исключения, верно?

– Непременно, Эльвира Бориславна, – успокоил ее Громов, – но у нас есть инструкции, по которым мы обязаны начинать с фундамента. Все может быть куда серьезнее, чем вам кажется, – посмотрел он в глаза заведующей и вдруг улыбнулся: – Я правильно понимаю, что звон исходит из подвала?

– Инструкции есть инструкции, прально я грю, Эльвир? – засмеялся, не дав ей ответить, Прохор Матвеевич. – Прошу за мной, товарищи.

Они прошли сквозь строй книжных полок до двери с табличкой «Не входить». Пытаясь сохранить иллюзию контроля, последней плыла заведующая.

– Я в тот день даже проснулся от грохота, – рассказывал по дороге Прохор Матвеевич. – Я, знаете, отсыпаюсь днями-то. Приду со службы, поужинаю с женой, ну, стало быть, позавтракаю то бишь, – хохотнул он, – газеты почитаю. Все взрывы, они до обеда обычно. А как только новотрубный обед прогудит, так я сразу и на боковую. Ежели гремит шо, пока я сплю, уж и не слышу, только жена бает потом. А тут ажно подскочил! – он вытянул из кармана брюк увесистую связку ключей и безошибочно выбрал подходящий. Два щелчка – и дверь заскрипела на петлях, открывая взглядам лестницу во мрак. Звон нарастал. Заведующая поморщилась. Сторож сделал приглашающий жест ладонями: – Пожалте! На службу прихожу, а тут такое: разруха везде, книги вон с полок попадали, и звенит шо-то. Думал в начале: башка гудит, так нет. Смотрю: Эльвира Бориславна тоже вон ходит прислушивается. Ну, шо скажете, товарищ Громов? Можно свет включать? Не опасно?

Громов вопросительно глянул на Волкову, та помотала головой и извлекла из портфеля фонарь. Громов, покопавшись в сумке, последовал ее примеру. Мелюжный вздохнул и тоже вытянул фонарь из одного из бесчисленных карманов жилетки.

– Лучше не стоит, Прохор Матвеич, – мягко сказал Громов. – Оставайтесь здесь, за нами не ходить. Мы все обследуем и составим подробный отчет. Волкова, Мелюжный, за мной. – И они по очереди ступили на лестницу.

Два пролета ступеней привели их в загроможденный подвал. Вокруг дрожали тени от выхваченной лучами фонарей ветхой мебели прошлого века. В спертом воздухе пахло сыростью и на языке возникал вкус ржавого железа.

– Анатолий Сергеич, – шепотом позвал Громова сгорбившийся в дверном проеме Мелюжный.

– Ау? – отозвался тот, обходя черную груду лавок.

В дрожащем подвальном воздухе не было эха.

– Можно, я наверх пойду? – скорчил Мелюжный гримасу. – Меня мутит уже от этого звона.

– Надо же, какие мы нежные, – обернулась Волкова. Она осторожно пыталась миновать кучу какого-то тряпья.

– Отставить, – отрезал Громов, ощупывая серые неровные стены лучом фонаря. – Не отвлекаться. Мелюжный, ты нужен мне здесь. Двери не наблюдаю, глянь, а?

Мелюжный зажал фонарь между щекой и плечом, развернул и покрутил перед собой какую-то схему.

– Вон там она, – рубанул он ладонью воздух.

Им пришлось втроем отодвинуть буфет у дальней стены, за ним оказалась ровная оштукатуренная поверхность.

– Вот падла, – выругался взмокший от пота Мелюжный, пытаясь высмотреть на свет занозу в пальце.

– Дай сюда, держи фонарь ровно, – приказала Волкова, копаясь в портфеле. Она стремительно захватила и вытянула занозу щипцами и обработала рану йодом.

Громов тем временем уже надел строительные очки, и с молотком в руке осторожно простукивал стену.

– Угу, – промычал он и в пять ударов сбил слой штукатурки. Обнажилась скрытая под ним дверь. Звон шел из-за нее и стал еще громче.

Когда улеглась пыль, Громов бросил молоток обратно в сумку, отряхнул ладони и сорвал с двери бумажную пломбу.

– Хер пять ноль четыре, – прочитал он символы на ней.

– Хер пять ноль четыре, – повторил Мелюжный и достал из очередного бездонного кармана жилета плоскую круглую жестяную банку с росписью под хохлому, а из нее – связку странных ключей и протянул ее старшему. В свете фонарей казалось, будто ключи шевелятся и пульсируют.

– Ненавижу эти штуки… – с трудом подавил рвотный рефлекс Мелюжный и отвел взгляд, – они же, бля, не должны шевелиться…

– Разговорчики, Мелюжный, – сказал, принимая связку, Громов. – Дай объективную картину.

Мелюжный, сглотнув, достал диктофон:

– Физическое присутствие… полное. Частота… сто тридцать с копейками. Стабильная.

– Принял. Так, слушай мою команду. Аномалия акустическая, – Громов бросил взгляд на бледного Мелюжного, – возможно воздействие на психику, класс четыре… Отставить: класс три. Мелюжный, ставь глушилку. Волкова, психопротекторы. Всем надеть очки, заткнуть уши, выйти из конуса возможного поражения. – Он вынул из внутреннего кармана два ватных шарика и заткнул ими уши. Волкова с Мелюжным последовали его примеру.

Волкова вытащила из портфеля пузырек с изумрудными гранулами, приняла сама и дала по одной коллегам.

Мелюжный расчистил ногой пятачок в метре от двери, повернул на диктофоне колок с режима «ЗПС» в режим «ГЛШ», выставил его на частоту «сто тридцать с копейками» и положил его на расчищенное место. Завершив манипуляции, он прижался к стене у двери рядом с Волковой, зажмурился и сполз на пол, вытянув длинные ноги.

Громов выбрал ключ с биркой «Х-504» – темно-золотой, похожий на крест – то расплывающийся, то снова обретающий форму – и медленно, будто преодолевая сопротивление, вставил его в замочную скважину. Костяшки его пальцев побелели, рука еле заметно дрожала, капля пота выступила на его высоком лбу. Громов вставил ключ до конца и едва успел прижаться к стене, как замок захрустел, и раздался скрежет – это дверь начала медленно открываться. Вибрирующий звон, тянущий одну-единственную застывшую ноту, медленно стал заполнять подвал, и в этом звуковом потопе исчезало все: запах плесени, вкус металла, воздух в легких и даже сама тьма. На бесконечную секунду все стало горьким медным звоном.

Но потом заработала глушилка, и звон оборвался, оставшись едва слышным гудением.

Мелюжный сидел и стонал, сжимая потными ладонями виски. Громов с Волковой осторожно скользнули лучами фонарей в открывшийся проем. В сырой полузасыпанной нише пред ними предстал вросший в землю треснувший колокол.

Ян вздрогнул всем телом и проснулся. Горло пересохло, в ушах будто что-то звенело. Мгновение назад кошмар еще владел им, но тикали секунды – и ночной ужас таял без следа, оставляя лишь смутное воспоминание. Еще миг спустя пропало и оно.

Ян потер сухие веки, задумчиво почесал макушку. Кошмары снились ему редко. Повернулся к Лиде: по лоб закутанная в одеяло, она спала и дышала медленно и ровно.

Нужно было в туалет, и Ян, сняв со стула комок из носков, трико и свитера, осторожно выскользнул из комнаты. Часы показывали четверть шестого, а спать уже не хотелось.

– Кошмар что ли? – собрала после завтрака пустые тарелки Лида.

– Не могу вспомнить, но похоже, что да, – Ян уронил голову в ладони, сложенные чашкой на освободившемся месте на столе. Голос его зазвучал глухо. – Нам в школе говорили, что когда мы спим, наше сознание где-то блуждает. – Он выпрямился и усмехнулся: – Если это так, то мое вляпалось в какую-то историю этой ночью.

– Ага, а если резко разбудить спящего, то сознание может не успеть вернуться обратно! – закатила глаза Лида и включила воду. – Боже мой, ну какой бред! Уже ведь давно доказали, что это не так… По-моему, в «Научке» писали.

Центральное бюро архивации и структуризации, оно же ЦБАС, располагалось на двух подземных этажах Института мозга. Чтобы туда попасть, требовалось сперва предъявить обычный пропуск на проходной Института, затем, спустившись на минус первый этаж, предъявить спецпропуск и пройти процедуру определения личности. Ходили слухи, что ниже ЦБАСа существуют еще этажи, которых «никто никогда не строил», но никаких подтверждений тому не было. Впрочем, как и опровержений.

Ян прошел проверку личности, и ступил на территорию бюро. Тяжелые створки, покрытые местами облупившейся тошнотворно серой краской, в которую намертво влипли пылинки, гулко сомкнулись у него за спиной. Ладонь еще горела, левому глазу возвращалась способность различать цвета. Ян двинулся по безлюдному коридору, повернул ручку кабинета А-5, вошел и включил свет.

Обширный кабинет был разделен на две части. В меньшей, где оказался Ян, располагался пульт управления и кресло стабилизатора с дремлющим в нем техником Русланом. Силовые кабели свисали с потолка, шкафы с оборудованием и документацией тянулись вдоль стен. За полупрозрачным толстым стеклом была процедурная, где в ряд стояли четыре кушетки, опутанные проводами.

Разбуженный светом Руслан жмурился и зевал.

– Здорова, ты чего тут забыл? – Ян отлепил шапку от бритой головы и сунул ее в рукав уже висевшей на вешалке куртки.

– Привет жителям поверхности, – потянулся, хрустнув чем-то внутри Руслан. – Кочерга звонил ночью, приказал подготовить оборудование. Как там наверху?

– Сухо, прохладно. – Ян сел за стол, поднял трубку, проверил связь. – Одну ночь провел в кабинете, и все, теперь ты подземный король? – Лицо его озарила догадка: – Везут много людей, что ли?

– Ага, – потер веки техник. – Трое из ларца. Слушай, Мороз, а вы там наверху слыхали про такую штуку, именуемую завтраком? А то до нас тут внизу только легенды доходят…

– Спроси у Кочергина, может, отпустит до столовой.

– Да не хочу я его дергать лишний раз… – поморщился Руслан.

– Не сказали, когда привезут? – Ян, скрывая волнение, подошел к шкафу, вытянул том документации.

– Вроде как, уже должны прибыть. – Руслан тоже встал, прошелся по карманам своего лабораторного халата и вынул пачку «Явы». – Пойдешь курить?

Дверь распахнулась, и в кабинете возник начальник бюро Кочергин, выбритый, свежий, бодрый.

– Так, орлы! – вместо приветствия сказал он и хлопнул по двери. – Все готово? – Глазки за толстенными стеклами его очков перебегали от одного сотрудника к другому. В руке он держал авоську с банкой тушенки.

– Готово, Петр Андреич, – подавил зевок Руслан и уставился на банку.

– Хвалю, Агутин, молодец. Возьми с полки огурец, – протянул Кочергин авоську Руслану. – Есть, чем открыть?

Тот покивал и с благоговением принял дар.

– Значит так: готовность… – начальник глянул на часы, – пятнадцать минут. Потом идем принимать гостей. Там и покурите, – кивнул он на сигареты в руках техника.

Лифт выходил на поверхность во внутреннем дворе Института, и воспользоваться им можно было только из ЦБАСа. Створки разошлись, и Руслан, жевавший сигаретный фильтр от самого кабинета, наконец прикурил. Петр Андреевич что-то напевал. Ян прохаживался по площадке туда-обратно и ровнял замершие в ожидании каталки.

Охрана, наконец, проверила все документы и впустила кортеж из трех машин скорой помощи во двор. Санитары выгрузили носилки с телами – двое мужчин и одна девушка – и помогли Яну с Русланом переложить их на каталки бюро.

– Благодарю, Иван Сергеич, – принял у старшего мед сотрудника плотную папку Кочергин. – Сон медикаментозный?

– Да, прибыли в сознании, – кивнут тот и протянул Кочергину планшет и пропуск для подписи.

– Повреждения? – Петр Андреевич все подписал.

– Минимальны, ничего серьезного, – принял документы врач.

– Что за кровь? – указал Кочергин на черные дорожки засохшей крови из ушей одного из мужчин и девушки.

– Надрыв барабанной перепонки из-за акустического удара. Заживет. По коням! – крикнул своим мед работник, и скорые рванули со двора.

Ян с Русланом уже втолкнули все каталки в лифт, и начальник поспешил за ними. Войдя в лифт, он нажал на кнопку минус первого этажа, и створки сошлись.

– Чо за фифа? – вгляделся в лицо девушки Руслан. – Не припомню, кажется, не бывала еще у нас.

– Волкова Ольга Пална. – Ян листал сопроводительные бумаги. – Двадцати восьми лет. Не замужем, кстати. Пятьдесят восемь килограмм…

Все три каталки уже заняли свои места в огороженной стеклом процедурной. Руслан обклеивал головы бесчувственных гостей необходимыми сверхчувствительными датчиками, Ян изучал анамнез.

– Кировские аномальщики, – поделился он с техником.

– О, хоть какое-то разнообразие, – усмехнулся Руслан. – А то все сраный криминал.

– Ну, да, – отрешенно согласился Ян, думая о том, как он снова погрузится в чужие воспоминания, – любопытно. Амнезия… Тремор… У двоих – травмы. Попали под раздачу…

– Бедолаги, – пожалел их Руслан.

Ян продолжал:

–…Карантин. Так-так-так… Ну, все понятно: ждут отчета для решения по аномалии. Работаем по стандарту. – Ян бросил бумаги на полку, повернулся к шкафу и стал готовить шприцы. – Все подключил? Проверил? – Руслан чопорно кивнул. – Хорошо, дуй за пульт, не будем тянуть.

Руслан вышел из процедурной, Ян занялся уколами. Начал он с Громова, старшего группы. Бывший военный. Даже без сознания выглядел уверенным, серьезным, сильным. Потом была очередь молодого Мелюжного. Последней была Волкова.

Ян склонился над ней, ввел иглу в катетер, начал подавать раствор.

И Волкова что-то прошептала. Ян замер: может, показалось? Люди иногда бредят под действием снотворного или препарата – там чего только не намешано. Но иногда их поведение – своего рода сигнал бедствия, который Ян не имеет права игнорировать. Он склонился над девушкой, едва касаясь ухом ее губ.

– Стой… – явно расслышал Ян, покрываясь гусиной кожей от ее дыхания. Девушка молила: – Назад…

Ян утер рукавом вдруг выступивший на висках пот, заставил себя ввести препарат до последней капли и кинулся вслед за Русланом. Волкова активно начала восстанавливать утраченный доступ к воспоминаниям, и именно сейчас ей особенно остро был нужен проводник.

– Так, давай начинать уже, – распахнул дверь Ян и шагнул к креслу.

Руслан кивнул, и его пальцы без суеты задвигались по пульту.

Ян осторожно потянул с подставки первый из трех слоев нейропаутины и натянул ее на голову. Сеточка холодными коготками прильнула к его коже, уголки его рта дернулись, воздух порывисто устремился в легкие, и волна микроспазмов побежала от затылка и затухла где-то в районе лопаток. Руслан закончил калибровку и подошел к утверждавшемуся в кресле Яну поправить контакты.

– Якоря захвати, – протянул руку Ян, и Руслан, спохватившись, взял со стола привезенную с группой Громова папку. Ян начал изучать фотографии агентов и их водителя, внешнего и внутреннего убранства церкви, переделанной в библиотеку, пожилого мужчины с подписью «Прохор Матвеевич», план помещения и написанный от руки на альбомном листе код «Х-504». Ян внимательно рассматривал каждый «якорь» и на мгновение закрывал глаза, прежде чем взять следующий. Последним было фото расколотого колокола. У Яна внезапно появилось чувство дежавю, и он как будто ощутил тяжелый и ребристый холод в ладони и услышал далекий звон. Руслан спокойно натянул еще два слоя нейропаутины на голову Яна, сел за пульт и протянул руку за телефонной трубкой.

– Кочергин, слушаю! – тут же раздался голос, слышный даже Яну.

– Говорит Агутин, – сказал Руслан. – Петр Андреич, приготовления к процедуре структуризации завершены, препарат введен, аппаратура исправна и настроена, стабилизатор подключен. Прошу разрешения начать процедуру.

– Разрешаю, гусары, с Богом! – гаркнул Кочергин и отключился.

– Ну, что? – улыбнулся Ян, едва техник положил трубку. – Поехали! – Он резко выдохнул, словно собираясь намахнуть рюмашку, натянул маску, и та приросла к его лицу.

Структуризация началась. Ян привычно растворялся во мраке погружения. С наслаждением замерзающего, попавшего в долгожданное тепло, он чувствовал, как его тело таяло. Он падал на дно чужих воспоминаний. Лишь нейропаутина впивалась в голову, сохраняя связь с реальностью и позволяя в любой момент его сознанию вернуться в реальность.

Мозгу стабилизатора тяжело работать с воспоминаниями сразу троих участников, но события, которые были ими пережиты совместно, быстрее и легче восстановить.

Ян был готов к мешанине кадров, одновременно тремя потоками хлынувших сквозь него. Расфокусировка, отчуждение – это первое, чему учатся будущие стабилизаторы. Ян выжидал, привыкал, приспосабливался, пропуская через себя тьму образов. Ему нужно было стать пастырем для заблудших оперативников и направить их в единое русло – в стертый из их памяти день.

В одном из потоков мелькнул «якорь» – «Библиотека №2 им. М. Горького» – церковь без крестов и купола. Ян усилием воли задержал одно из сознаний на этом образе, и повинуясь машине, управляемой рукой невидимого техника из реального мира, за Яном потянулись и два других сознания.

Где-то в другой вселенной Руслан за пультом управления сейчас должен отметить, что графики мозговой активности начали синхронизироваться.

Яну удалось совместить все три потока сознания в единое русло, и бесплотным наблюдателем он двинулся по реке памяти меж берегов внимания, минуя мели забывчивости, пороги сомнений и острова смыслов.

«…Волкова, Мелюжный, фиксируйте!..» – голосом Громова говорит Ян, и слышит сам себя ушами Волковой и Мелюжного. Накатывают усталость, тоска, уныние, дрожь предвкушения и ощущение близости тайны. И вместе с тем что-то простое, человеческое, непротокольное. Ян чувствует за троих: почти отеческую любовь той его части, что стала Громовым, таящуюся влюбленность Волковой, страх, но при этом решимость – Мелюжного. Воспоминания то размываются, то вычерчиваются до боли резко. Мужчина с фотографии – Прохор Матвеевич – ведет его, и Ян всеми тремя своими телами следует за ним.

Скрипящие двери – синхронно во всех парах ушей; еле уловимый писк; женщина за столом, Ян уже знает ее имя. Разговоры – одновременно снаружи и внутри головы, снова движение и лучи фонарей, пронзающие мрак подвала.

Пересохшее горло, горечь на языке и позывы мочевого пузыря. Страх, решимость, уверенность, скука, нервное напряжение. Чувство плеча и радость.

Усилие, наваливается тяжесть, боль в пальце и – удар! Дверь, скрытая облаком пыли – Ян видит ее с разных точек, одновременно вблизи и издали. И над всем этим – бесконечный, все усиливающийся звон.

Живой ключ, тошнота, зуд в теле, онемение в руке, распахивающаяся дверь и, на мгновение, – полное развоплощение в звоне. Ян двумя парами глаз заглядывает в тесную каморку. Вот оно. Пробудившийся колокол.

Третье тело Яна медленно приходит в себя, поднимается, и вот уже они все трое стоят перед аномалией. Но Ян чувствует себя странно – он как будто выходит из их тел и сгущается в своем собственном теле, он стоит между оперативниками и колоколом, и он слышит за спиной удивленные возгласы, и что-то холодное тяготит его руку, и вот уже его тень проступает на медном боку, но это не совсем тень, потому что первой начинает двигаться она, и только потом Ян повторяет за ней движение, и все звенит, дрожит, затягивает, и Ян в ужасе тянется к паутине на голове…

Ян сорвал маску и выпал в реальность. Мокрая насквозь майка холодила спину под рубашкой и халатом. Яна трясло, он пытался поддеть паутину, но руки не слушались.

– Чо там было, Мороз? – подскочил на помощь Руслан. – У тебя пульс двести!

Ян что-то хотел сказать, но горло пересохло. Голова раскалывалась. И как будто что-то еще гудело где-то глубоко внутри.

Наконец, Руслан отлепил последний слой паутины, Ян шатко подошел к эмалированному чайнику и, стуча по металлу зубами, присосался прямо к носику.

– Ты как? – Руслан распереживался не на шутку.

Ян сделал последний глоток, отдышался и глянул на техника:

– Плохо помню. Похоже, на-наслоение.

Руслан помрачнел. Наслоение – всегда ошибка техники.

Дверь в кабинет распахнулась, впустив улыбающегося начальника.

– Так, орлы… – Кочергин окинул взглядом Яна, и его улыбку сменила настороженность: – Морозов, чего взмокший такой?

– Н-небольшие затруднения, П-петр Андреич, – заикаясь, начал Ян и удрученно помотал головой. – Струк… туризация не завершена.

– В чем причина? – перешел на деловой тон начальник.

– Говорит, возможно наслоение, – плюхнулся на свое место Руслан. – Я перепроверю, аппаратуру калибровал по параметрам, ошибок не выдавала. Может, слетели настройки или еще чо. Я проверю, – повторил он, нажал комбинацию клавиш, и машина выдала длинную печатную ленту символов.

– Наслоение… – задумчиво повторил Кочергин и подошел к пульту управления. – Искажения сигнала были? – спросил он у Руслана.

– У всех четверых разом подскочили тета-волны, да и все, пожалуй. Ну, и пульс у Морозова зашкалил, – читал данные техник.

– Морозов, помнишь, что было? – Кочергин повернулся к Яну. Тот, снова было приложившись к чайнику, помотал головой:

– Какая-то муть в голове, Петр Андреич. Затрясло всего, и я… выпал.

– Жу-жу-жу, – задумался начальник. – Значит, так. Морозов, с тебя объяснительная. Пиши, что помнишь, без догадок. Процедуру сегодня не возобновлять. Агутин, проверь еще раз аппаратуру, вечером мне на стол отчет. Гостей наших прокапать, чтоб до завтра не очнулись. Завтра утром – второй заход, и чтоб без сучка без задоринки! – показал он обоим плотный кулак. Звякнул браслет его часов, и, глянув на циферблат, начальник добавил: – Всем покинуть кабинет, вернуться к выполнению работ после обеда!

– Что? – выпал из своих мыслей Ян. Из-за непроходящего звона в ушах окружающие звуки казались приглушенными.

– Ты вообще меня хоть когда-нибудь слушаешь? – голос Лиды дрогнул. – Говорю, родители сегодня милицию вызывали.

– Зачем? – Ян рассеянно нанизывал кабачковое рагу на вилку.

– Недели две-три на дачу не ездили, а тут собрались – одно отвезти, другое забрать. А там цыгане табор уже устроили. – Лида нервно начала стирать со стола.

– Где? У вас в саду? – поразился Ян.

– Да в доме! – чуть не закричала Лида. – Увидели, что дом пустует – залезли и живут себе! Нормально, нет? Ну, папа – молодец! Догадался с ними не связываться. С автомата позвонил в милицию. Приехали, даже кого-то поймали.

– А с домом что?

– Мама звонила, плакала, – Лида звякнула тарелками в раковине. – Все сожрали, все засрали. Не могу поверить, говорит, что это наш дом. Ну хоть не сожгли, и то ладно.

Ян поблагодарил за ужин и поднялся, чувствуя себя таким же цыганом, врывающимся в беззащитную без сознания голову.