MishaHoffman

Честно признаться, я никогда не любил громких и счастливых людей. Они всегда казались мне слишком пугающими, слишком уродливыми, слишком правильными.

Но она была прекрасна. Она была исключением.

В своем счастье она была красива, потому что когда она была счастлива, она плакала. Её слёзы были самыми яркими, самыми солёными, самыми кристально чистыми слезами в этом слишком счастливом мире.
Её голос был очень тихим и шершавым, он не был похож на «переливающийся ручей» или «шелест травы». Это был голос самой печали. Это был голос жизни. Тихий, но важный.

Она говорила только то, что думала. Она редко задавала вопросы, но если задавала, то они были очень странными. Не для нас с ней, конечно.

Она считала, что проблемы выживания самого человечества гораздо менее важны по сравнению с проблемой вымирания искусства. Она верила, что человечество истребит себя, но сохранит красоту.

Она казалась такой наивной и одновременно закаленной жизнью.

Она была моей первой любовью, моей первой жизнью, моим первым всем.

В какой-то момент я решил, что если она прекрасна в своем счастье, то она подобна шедевру в страдании.
Я был в каком-то роде одержим этой идеей, и она не особенно этому противилась. Она говорила, что понимает меня. Она говорила, что ей нравится наша любовь, поэтому она готова показать мне свои волшебные страдания.

Но она солгала мне. Она стала громкой. Она пыталась убежать от меня. Она оказалась очень эгоистичной, потому что она не хотела дарить мне счастье. Она испугалась его. Она хотела покинуть меня. Но я был слишком влюблен. Я слишком хотел увидеть её настоящую красоту.

И я увидел. И она была действительно прекрасна. Ни одна картина в Лувре не могла с ней сравниться. Ни один шедевр природы не мог называться шедевром рядом с её страданиями, с её печалью. В тот момент её глаза были самыми яркими, её губы были самыми манящими, её слёзы были самыми прекрасными во всём мире.

И она не покинула меня. Она осталась. Она стала моей ледяной русалкой. Моей немой Сиреной.

Она, моя любовь с самыми красивыми страданиями.

Я был с ней с самого её детства.
Я наблюдал за тем, как она растет.
Меня подарили ей на её первый день рождения. Тогда ещё я не понимал, что она станет для меня самым важным существом в моей жизни.
Я был первым, кто услышал её «первое слово».
Я радовался почти так же как её родители, когда в свои полтора года она сделала свои первые шаги.
Я был безумно горд, когда она научилась читать. Пусть и по слогам, но ей было всего пять и это было замечательно.
Мне было ужасно жаль, что я не мог присутствовать на её первом «1 сентября». Но зато когда она вернулась, она рассказала мне абсолютно всё. Начиная с музыки, которая играла на «линейке» и заканчивая цветом ленточек в косичках соседки по парте.
Вечерами весь первый класс она читала мне стихи и рассказы из своего учебника чтения, делала вслух домашнее задание и рассказывала о том, что происходило сегодня в классе.
Иногда она говорила, что пока не подружилась ни с кем в классе, но ей совсем не грустно, потому что у неё есть я. Но я понимал, что ей очень одиноко и никакая плюшевая игрушка не заменит настоящих друзей. И тогда, когда брала меня с собой спать, я посылал ей самые теплые и радостные сны, самые приятные мысли.
А потом, во втором классе друзья наконец-то появились. Но вопреки моим ожиданиям она не перестала делиться со мной секретами. Это радовало меня.
Каждый вечер она укладывала меня спать рядом с собой и рассказывала о том, как прошел день. Так продолжалось всю начальную школу.
А в средних классах она влюбилась. В восьмом классе, если быть точнее.
И она практически забыла про меня.
Теперь она делилась своими секретами, переживаниями и чувствами только с мамой и парочкой подружек. С ними она проводила все свое время.
И я бы совсем перестал быть, если бы она не продолжала, как раньше желать мне спокойной ночи.
В старших классах появилось то, что она не могла и не хотела рассказать родителям, то о чем изредка, но все же рассказывала мне. В основном она делилась со мной своими переживаниями только тогда, когда она не могла носить их в себе, когда ей было просто необходимо «выпустить пар». Это происходило достаточно редко, но я был рад и этому.
Потом она поступила в университет, и я исчез из её жизни. Ей было просто не до меня. Каждый раз её взгляд скользил мимо меня. Она была увлечена лишь учебой, а на последних курсах ещё и своим парнем.
Но все же я был. И мне было и одновременно радостно и тоскливо одновременно. Я был счастлив, осознавая, что в её жизни все прекрасно, но мысли о том, что в этой самой жизни места для меня не осталось, причиняли мне боль.
Отношения с тем молодым человеком у неё протекали замечательно. Он дарил ей цветы, конфеты, водил по ресторанам и концертам. Это были совершенно обыкновенные отношения, но это была настоящая искренняя любовь.
А сегодня день её свадьбы. Она готовилась с самого утра. Она делала прическу вместе со своей матерью, она надевала подвенечное платье с невероятным волнением. Скоро за ней должен был приехать жених. Она окинула взглядом комнату и заметила меня.
Как-то печально улыбнувшись, она подошла ко мне, поцеловала в пластмассовый нос, взглянула в пуговичные глазки и произнесла «Спасибо». Она сказала, что обязательно мне первому покажет свою новую квартиру. Пообещала, что я буду первой игрушкой её будущего ребенка, первым и самым важным другом, каким я был для нее.
В тот же момент в дверь позвонил её жених, и она ещё раз сказав мне спасибо, убежала к нему.
А я пожелал ей счастья и заранее простил. Потому что я знал, что первым кто увидит их квартиру, будет кот жениха, что она не вернётся за мной из-за огромной массы дел, а её родители, разбирая её комнату, закинут меня куда-нибудь на антресоли.
Потому что я знал, что она искренне обрадуется мне, когда найдёт меня растрепанного и в некоторых местах даже порванного, разгребая старые вещи через много лет. И так же как в детстве обнимет и извинится за то, что её так долго не было.
И я прощу. Вернее прощаю прямо сейчас и прямо сейчас как положено всем приличным плюшевым друзьям, я засыпаю. Ровно до тех пор, пока она не откроет старые антресоли.