Любовь.
Честно признаться, я никогда не любил громких и счастливых людей. Они всегда казались мне слишком пугающими, слишком уродливыми, слишком правильными.
Но она была прекрасна. Она была исключением.
В своем счастье она была красива, потому что когда она была счастлива, она плакала. Её слёзы были самыми яркими, самыми солёными, самыми кристально чистыми слезами в этом слишком счастливом мире.
Её голос был очень тихим и шершавым, он не был похож на «переливающийся ручей» или «шелест травы». Это был голос самой печали. Это был голос жизни. Тихий, но важный.
Она говорила только то, что думала. Она редко задавала вопросы, но если задавала, то они были очень странными. Не для нас с ней, конечно.
Она считала, что проблемы выживания самого человечества гораздо менее важны по сравнению с проблемой вымирания искусства. Она верила, что человечество истребит себя, но сохранит красоту.
Она казалась такой наивной и одновременно закаленной жизнью.
Она была моей первой любовью, моей первой жизнью, моим первым всем.
В какой-то момент я решил, что если она прекрасна в своем счастье, то она подобна шедевру в страдании.
Я был в каком-то роде одержим этой идеей, и она не особенно этому противилась. Она говорила, что понимает меня. Она говорила, что ей нравится наша любовь, поэтому она готова показать мне свои волшебные страдания.
Но она солгала мне. Она стала громкой. Она пыталась убежать от меня. Она оказалась очень эгоистичной, потому что она не хотела дарить мне счастье. Она испугалась его. Она хотела покинуть меня. Но я был слишком влюблен. Я слишком хотел увидеть её настоящую красоту.
И я увидел. И она была действительно прекрасна. Ни одна картина в Лувре не могла с ней сравниться. Ни один шедевр природы не мог называться шедевром рядом с её страданиями, с её печалью. В тот момент её глаза были самыми яркими, её губы были самыми манящими, её слёзы были самыми прекрасными во всём мире.
И она не покинула меня. Она осталась. Она стала моей ледяной русалкой. Моей немой Сиреной.
Она, моя любовь с самыми красивыми страданиями.
Но она была прекрасна. Она была исключением.
В своем счастье она была красива, потому что когда она была счастлива, она плакала. Её слёзы были самыми яркими, самыми солёными, самыми кристально чистыми слезами в этом слишком счастливом мире.
Её голос был очень тихим и шершавым, он не был похож на «переливающийся ручей» или «шелест травы». Это был голос самой печали. Это был голос жизни. Тихий, но важный.
Она говорила только то, что думала. Она редко задавала вопросы, но если задавала, то они были очень странными. Не для нас с ней, конечно.
Она считала, что проблемы выживания самого человечества гораздо менее важны по сравнению с проблемой вымирания искусства. Она верила, что человечество истребит себя, но сохранит красоту.
Она казалась такой наивной и одновременно закаленной жизнью.
Она была моей первой любовью, моей первой жизнью, моим первым всем.
В какой-то момент я решил, что если она прекрасна в своем счастье, то она подобна шедевру в страдании.
Я был в каком-то роде одержим этой идеей, и она не особенно этому противилась. Она говорила, что понимает меня. Она говорила, что ей нравится наша любовь, поэтому она готова показать мне свои волшебные страдания.
Но она солгала мне. Она стала громкой. Она пыталась убежать от меня. Она оказалась очень эгоистичной, потому что она не хотела дарить мне счастье. Она испугалась его. Она хотела покинуть меня. Но я был слишком влюблен. Я слишком хотел увидеть её настоящую красоту.
И я увидел. И она была действительно прекрасна. Ни одна картина в Лувре не могла с ней сравниться. Ни один шедевр природы не мог называться шедевром рядом с её страданиями, с её печалью. В тот момент её глаза были самыми яркими, её губы были самыми манящими, её слёзы были самыми прекрасными во всём мире.
И она не покинула меня. Она осталась. Она стала моей ледяной русалкой. Моей немой Сиреной.
Она, моя любовь с самыми красивыми страданиями.