BoB4ik

BoB4ik

пикабушник
312 рейтинг 9 подписчиков 82 комментария 8 постов 1 в "горячем"
1 награда
5 лет на Пикабу
98

Рикошет

В этом доме всегда мало света. Даже с наступлением сумерек, когда оживают тусклые лампочки. Мне не нравится их болезненное моргание, иногда я их разбиваю. Во тьме гораздо легче ориентироваться – меня ведут ощущения, какая-то внутренняя уверенность.



Вижу я в основном стены, потому что чаще всего смотрю на них, а люди меня не интересуют, хотя на них невозможно не наткнуться в этом скопище грязных комнатушек. Здесь много детей, они шумные и бестолковые, но я, бывает, наблюдаю за ними, когда взрослых нет поблизости. Некоторые дети, увидев меня, пугаются, многие игнорируют, как их родители. Возня детёнышей мне быстро надоедает, я не задерживаюсь рядом с ними.



В одной из квартир живёт женщина с двумя сыновьями, у неё пустые глаза и обвислые щёки. Оба её мальчика – один бледный, другой с желтоватой кожей – худы и молчаливы. Они редко играют с другими детьми, их наблюдательный пункт – на подоконнике, откуда они тоскливо обозревают окрестности. Кажется, телевизор им смотреть не позволено. Я так много о них знаю, потому что временами захожу к ним, как сегодня. Младший мальчик, жёлтый, робко мне улыбается, за что мать его ругает. Она притворяется, что злится на жёлтого мальчика, и я знаю – она не хочет меня видеть. Бледный мальчик забирает брата на кухню. Женщина открывает рот, глядя на меня, но ничего не говорит и стоит так какое-то время, её глаза снуют по мне, а руки мелко дрожат. Выхожу в подъезд, по пути случайно сталкивая чашку с края стола.



На последнем этаже живёт одинокий мужчина, который приходит домой раз в несколько дней. По не зависящей от меня причине я хочу ему навредить. Кажется, это моё единственное желание. Когда я встречаю его в подъезде, всё, что в моих силах – сверлить его взглядом. Он не обращает на меня никакого внимания и проходит в свою квартиру, где спрятана небольшая вещица, которая не даёт мне покоя.



Эту вещь принесла темноволосая девушка и оставила её в укромном месте. При этом она позвала меня. Именно её действия стали для меня отправной точкой существования в этом доме. Или существования вообще. И смысл его в том, чтобы мужчина с последнего этажа перестал дышать. По крайней мере, так сказала девушка. Я не могу её ослушаться, как не могу причинить никакого вреда мужчине. Из-за этого на меня накатывают волны неописуемой боли, от которой ничто не спасает. Небольшое облегчение приносит блуждание по квартирам. Когда я нахожусь рядом с людьми, боль немного утихает. Но поскольку люди мне не нравятся, я стараюсь смотреть на стены.



Во время очередного визита к женщине с рыбьим взглядом я застаю всё семейство за ужином. Жёлтый мальчик машет мне вилкой, его брат вздрагивает и шикает на него. Мать стеклянно смотрит сквозь меня и молча жуёт. Она ест прямо со стола, без тарелки. Мёртвый свет из-под пыльного абажура на кухне немилосердно показывает возраст женщины, но мне её не жаль. Издыхающая лампочка раздражает меня, я сжимаю её в руке, и несколько горячих игл впиваются мальчикам в кожу. Они с воплями вскакивают и начинают плакать, им больно. Мать, зажмурившись от вспышки, медленно открывает глаза и направляется к раковине за веником. Безмолвная, она идёт по осколкам, шлёпая босыми ступнями. Дети со страхом смотрят на неё, размазывая слёзы. Мне пора идти – мужчина с последнего этажа хлопает дверью в подъезде.



У меня не получается проскользнуть к нему – в его квартире находятся люди в золотом, пока они там, я не могу войти. Их изображения стоят у него на полке, иногда он смотрит на них, взмахивая перед собой рукой, и подолгу читает какую-то книгу. Я будто вижу всё это сквозь стену. Один человек, похожий на портрет на полке, постоянно его сопровождает, и когда я пытаюсь прикоснуться к мужчине, присутствие его спутника делает меня слабее настолько, что привычная боль многократно усиливается. Я не нахожу себе места и начинаю метаться по дому, распугивая кошек.



Я не веду счёт дням и не могу определить, сколько времени уже нахожусь здесь. Мне нужно выполнить желание темноволосой девушки, хотя она мне не хозяйка – я просто знаю это. Пару раз она приходила в дом и проникала в квартиру мужчины, проверяя, на месте ли оставленная ею вещица. Она злится, что у меня ничего не получается, но взять обратно сказанные тогда слова ей не по силам. И я не могу, да и не хочу, ей помочь.



Снова направляюсь в квартиру, где живут мальчики с белоглазой матерью. В последнее время я чувствую её мысленный зов. Вот и сейчас она монотонно бормочет что-то сыновьям, но в извергаемом ею словесном потоке я улавливаю адресованную мне мольбу. Странно. Из прихожей иду в ванную, откуда доносится шум воды и детский плач, прерываемый истеричными возгласами матери. Останавливаюсь у запертой двери и вижу, как женщина с обоими сыновьями сидит в ванне и одной рукой крепко держит старшего, бледного, за плечи. У шеи жёлтого мальчика она держит кухонный нож. Мне кажется, она смотрит прямо на меня, и когда наши взгляды встречаются, женщина судорожно вздыхает и чиркает ножом. Бледный мальчик заходится в крике и пытается вырваться, но женщина сильна и быстра. Нож вгрызается ещё в одно горло. Вода напополам с кровью переливается через край ванны, в которой тесно от троих.



Теперь мне понятно – она всегда меня видела. И то, что она сейчас делает – для меня. Но мне это не нужно, и я покидаю безумную мать, тщетно пытающуюся уложить на дно наполненной ванны маленькие тельца.



В квартире на последнем этаже во время уборки мужчина только что нашёл спрятанную вещицу, я это чувствую. Сначала он молча её разглядывает, потом аккуратно сжигает и долго что-то шепчет, поглядывая на портреты людей в золотом. Мне становится невыносимо плохо, хочется кричать, но я не могу издать ни звука, поэтому бью лампочки во всём доме. Мужчина дёргается, но не столько от моей выходки, сколько от внезапного грохота – к нему стучится темноволосая девушка, которая, как и я, ощутила, что он сделал, и тут же прибежала к нему. Они яростно ругаются через дверь, а я понимаю, что боль понемногу отпускает меня.



Хлопнув напоследок подъездной дверью, девушка со злостью шагает по двору. Я с лёгкостью расстаюсь с домом и следую за ней – это нетрудно, рядом с ней нет враждебных мне спутников. Теперь у меня новый смысл существования.

Показать полностью
21

Deja vu

Рассказ-зарисовка о смерти.


.......................................................................................................................................


Я чувствую щекой асфальт. Он зернистый и безжалостно давит в разбитую скулу. Во рту горячо и липко. И ещё — там терпковатый привкус меди. Я не знаю, сколько зубов у меня выбито, язык распух, и попытки пошевелить им вызывают волну пламени, которая обжигает нёбо и её приходится, морщась и давясь, глотать. Глотать пламя пересохшим горлом, и запивать его собственной кровью — это… это, чёрт возьми!..

Зернистый асфальт продавливает на моей щеке оттиск — иероглиф поражения. Но хуже другое — моё лицо в луже вязкой жиже, моя голова в облаке сладкого дурманящего пара. Это кровь, моя кровь. Густая, как кисель, она доходит до ноздрей, и я чую запах — запах вытекающей из меня жизни. Она всё ещё вытекает, и я даже не пытаюсь её удержать.


Мои колени подтянуты к животу, кисти рук скрючены и спрятаны в паху — поза эмбриона. Наверное, я уже приготовился прыгнуть назад, в плаценту, вернуться туда, откуда вышел. Печать проигрыша не только на щеке, она уже в сердце. Как будто я, чёрт возьми, знаю, что смерть похожа на рождение.


Там, в паху, тепло и сыро. Меж скрюченных пальцев противная скользкая смазка. Наверное, я обоссался. Чёрт, я обоссал брюки, за которые месяц назад отвалили кучу... Но какое это имеет значение теперь? Меня даже не волнуют люди, стоящие вокруг. Почти не волнуют. Сейчас меня безумно пугает другое — Дьявол. Он шепчет мне в самое ухо:


— Убей.


И от этого голоса, от его тембра, по затылку рассыпаются электрические разряды, волосы шевелятся, и это щекотно и мерзко, словно мою голову трогает щупальце глубоководного монстра, огромное холодное щупальце. Я чувствую себя рыбой, доставшейся на обед исполинскому кальмару. Это настолько невыносимо, что я заставляю себя открыть глаза и посмотреть в мир. Заглянуть в зрачки вселенной, которая меня убивает.


Ночь тонет в неоновой иллюминации. Отсветы искусственных звёзд долетают даже до этого темного переулка, чтобы высветить пятна неровной кирпичной кладки, покореженные мусорные баки, вяло блеснуть в смердящих лужах и пройтись бликами по застывающей пленке вытекшей из меня жизни. Я не знаю что это за место. Я впервые вижу этого парня... Ему лет девятнадцать. Футболка висит на нем безразмерным мешком, на груди безразличный к моим бедам боксер готовится нанести удар, наверное, он тоже жаждет моей кончины. Бейсболка повернута козырьком назад. На мясистых губах блуждает улыбка превосходства, в черных глазах — пустота. Его друзья одеты по-разному, но их глаза всё также пусты — они, как презрение Дьявола. И Дьявол говорит мне:


— Если бы Господь хотел тебя спасти, он бы забрал тебя ещё в младенчестве. Свобода выбора, это грёбанная свобода спасения. Спаси то, что у тебя ещё есть — достоинство. Убей.


Ухмылка на лице парня становится шире, боксер на его груди едва заметно отводит назад правый локоть. В моей голове пульсирует голый бессвязный вопрос: За что?! Почему? Почему?! И то, от чего сознание так отчаянно хочет отгородиться, словно если ничего не замечать, то проблема и в самом деле развеется сама собой, словно можно, как в детстве, натянуть одеяло на голову и просто ждать, когда сердце угомонится, а кошмары истлеют под лучами утреннего солнца… всё это никуда не денется, и значит, я вру себе. Потому что стоящие надо мной люди, которых я вижу первый раз в жизни, они меня не бьют, — убивают. Уничтожают, как вид. Они доказывают себе и вселенной, что их популяция жизнеспособнее, и поэтому выиграет следующий виток эволюции. Это инстинкт. Они ненавидят меня так же, как человек ненавидит тараканов. Такой себе бытовой расизм, эволюционный геноцид. И Дьявол говорит мне:


— Если ты думаешь, что в последний момент явится хороший парень и спасет тебя, ты глубоко ошибаешься. Даже я делаю тебе одолжение. Ты просто куча говна. Всегда на неё смахивал, а теперь и вовсе в неё превратился. Умри так, как будто у тебя когда-то было достоинство — убей!


Кто-то из шестерых делает быстрый шаг и всаживает тяжелый ботинок мне в живот. В механизме моего дыхания основной клапан даёт сбой. Наверное, я похож на окуня, выброшенного на берег — я жажду глоток воздуха, готов его пить, как воду, готов откусить от него кусок. Мне не хватает кислорода, смысла происходящего, жизни… И Дьявол говорит:


— Чёртов червяк. Тебя даже не жалко. Мне. Тебя. Даже. Не жалко. Подохни. А я… ухожу.


И вот тут мне становится по-настоящему страшно. В эту самую секунду я понимаю, что вопреки здравому смыслу до этого момента всё ещё пытался быть правильным, пытался быть цивилизованным человеком, в жизни которого ничего ужасного не происходит и произойти не может, а стало быть, всё это просто бред, галлюцинация, которая сей момент развеется, потому что где-то рядом правоохранительные органы, где-то, в конце концов, нормальные хорошие люди, которые придут и прекратят этот кошмар… Так вот именно сейчас до меня, наконец, доходит, что я и в самом деле червяк, и не заслуживаю ничего, кроме презрения. Презрения самого Дьявола. И это понимание обрушивается на меня ураганом, сметая ограды здравомыслия и морали, как будто я заглянул в бездну, и сама смерть потрогала меня за плечо. Как будто я и в самом деле услышал Дьявола.


Меня окутывает ужас. Он похож на мягкое холодное одеяло. В нём где-то даже уютно, но миллионы ледяных стрел пронизывают обезболенное тело, и вот уже желудок вибрирует, дрожит, а лёгкие отказываются дышать. Моя последняя и паническая мысль шепчет: если меня оставляет даже Дьявол, значит, дела мои хуже некуда. Значит все надежды, которые перепуганный мозг пытался придумать — чушь. Никто!.. ведь на самом деле никто не придет! Никто не заступится, никто не пожалеет, никто не скажет, как же все это несправедливо. Умру, подохну! Прямо сейчас! Без логики, без причины! Просто потому, что оказался не в том месте и не в то время. Умру, умру, исчезну!.. Уже исчезаю, и даже ничего не делаю, чтобы это исправить!.. И Дьявол возвращается, на его губах толи улыбка, толи оскал, и он говорит:


— Умница. Убей!


И когда следующий ботинок впечатывается мне в живот, я, бродящий ужасом и распятый отчаяньем, прорываюсь, наконец, наружу. Вернее, сквозь меня прорывается какое-то моё дикое начало, дремавшее все эти годы и о котором я даже не подозревал. Я змеей обвиваюсь вокруг чьей-то ноги и впиваюсь зубами в человеческую плоть. Никогда не думал, что перекусить сухожилье так просто. Никогда не думал, что гортань можно попросту вырвать из горла пальцами.


Закон гравитации жесток и бесстрастен, я не могу с ним бороться. Мои ноги подкашиваются, и я падаю, зернистый асфальт ставит еще одну печать на моей щеке, — иероглиф прощения, печать индульгенции. Я лежу неподвижно несколько минут, или несколько суток. Отдаленные звуки проезжающих машин, или это эхо проносящихся лет?.. Неоновые всполохи бродят по моему лицу, и я вяло думаю, что эта ночь затянулась.


Где-то в области печени потухает утренняя заря. Именно так я об этом думаю. Огненная вспышка была мимолетной, и сейчас я уже не уверен, что она вообще имела место. Какие-то руки, крики, вопли, вкус крови во рту — не моей, и что-то внезапное, ослепительное и неудобное справа в пояснице… Без разница... Где же рассвет?


Ночь по-прежнему невнятно бормочет шинами далеких машин и едва различимым гомоном пьяной молодежи. Но всё это далеко. Где-то. Когда-то. Не здесь, не сейчас. Я лежу, чувствуя щекой каждое зернышко асфальта, и понимаю, что надо вставать и идти. Куда-нибудь. Я пытаюсь подняться, и понимаю, что сделать это невозможно — асфальт прикипел к моей щеке, к ладоням, к груди, животу, ногам. Я отталкиваюсь, скрежещу зубами, пытаясь отвергнуть целую планету, которая всей своей ужасающей тяжестью, своей проклятой силой гравитации придавила меня к земному, прилипла ко мне. Моя кожа растягивается, как резина. Я силюсь выйти за границы своего собственного физического тела. И я… готов оставить его асфальту, этому городу, этому миру. Ору, рву криком ночь, концентрирую волю на одном — на освобождении, и миллиметр за миллиметром отдаляюсь. Напряжение так велико, что мозг перестает воспринимать окружающее. Перед глазами алое марево. И боль. Но я не могу остановиться. Остановиться уже невозможно, как невозможно остановить роды. Я запустил какой-то древний и могучий механизм, и теперь необходимо дать ему отработать и завершиться. Я продолжаю отрываться от асфальта, от города, от планеты, — я отдаляюсь, оставляя внизу свою разодранную кожу, кости и кровь, — свою жизнь. И рядом нет даже Дьявола, который сказал бы мне, что это правильно. Который сказал бы мне хоть что-нибудь.


Невесомой тенью я скольжу по ночным улицам города. Утро всё никак не наступает, но я всё меньше и меньше думаю об этом. Неоновая иллюминация рекламных вывесок, желтые конусы фонарей и автомобильных фар, безучастные взоры проходящим мимо людей и поникшие окна жилых домов. Всё это рисует на бесцветном, бездонно-чёрном теле ночи картину покоя и безучастия. Старые стены выдыхают энергию сотен — тысяч жизней, всё в малейших подробностях, от нервных срывов до холодного расчета. Каждая мысль о мщении, каждый позыв к разрушению, насилию, и, разумеется, власти, каждый порыв к безумию, отчаянью, суициду!.. Зернистый асфальт, кирпичные стены, ржавые мусорные контейнеры, — весь город пропитан кислотой горечи и поражения. По бесконечным переулкам, прячась от случайного взора, люди несут ещё теплые от чьей-то крови ножи, горячие от выстрелов стволы пистолетов, кипящие от адреналина души. Они спешно проходят мимо и кутают в чёрные плащи сумашествие, отчаянье и ужас, прячут за тёмными стеклами очков утопленные в наркотиках взгляды, кутают под одеждой свои грехи, а в карманы выливают слезы, чтобы утром забыть о них, и на следующий день повторить всё с начала. И странно… Мне комфортно в этом Мёртвом море, в этом океане агонии человечества. Больше нет страха, волнения или боли. Рассвет сильно запаздывает, рассвет, наплевав на все рамки приличия, опоздал уже на несколько лет. А может десятилетий?.. Я думаю: возможно, эта ночь будет длиться вечно. И когда эта мысль приходит мне в голову, я испытываю странное ощущение памяти о пережитом. Где-то. Когда-то. Ситуация кажется отчетливо знакомой в ощущениях и совершенно не восстановимой в деталях и в перспективе времени. Французы, народ, обожающий копаться в своем подсознании, придумали для этого специальный термин: deja vu. Я стою посреди ночного города, смотрю на лежащего в луже собственной крови человека и понимаю, что уже это видел. Где-то. Когда-то.


Лицо человека разбито, из бровей и носа сочится кровь. Он похож на эмбрион, съёжился и тихо скулит. Вокруг него древними идолами мщения возвышаются несколько человек, на их лицах улыбки превосходства, в их глазах адреналиновый приход, в их душах сумрак. Они будут бить его, пока последняя капля жизни не вытечет через раны.


Я склоняюсь над лежащим и тихо говорю ему в самое ухо:


— Убей.


Его глаза распахиваются и смотрят на меня двумя сжавшимися от ужаса зрачками. Его губы безмолвно шепчут: Дьявол…


А я понимаю, что теперь утро не наступит никогда.

Показать полностью
13

Фактор homo

Все в этой жизни влияет друг на друга. Причинно-следственные связи порою запутаны настолько, что уже невозможно понять где же в этой паутине начало, а где конец.


..................................................................................................................................


Понедельник одиннадцатого сентября выдался теплым и солнечным, не то, что выходные накануне — ветер и моросящее небо, срывающееся на косой ливень.

Рима Павловна стояла на бордюре у края дороги в ожидании рабочего автобуса. Времени было 8:43 и появиться автобус должен был с минуты на минуту. Стоять на бордюре Риме Павловне было не удобно — в шаге назад начиналась огромная пляма жидкой грязи, глубина которой на глаз не определялась, а прямо впереди располагался широкий асфальт проезжей части.


Риме Павловне было тридцать пять лет, последние восемь из которых она состояла в разводе. Ее бывший муж давно покинул город, и не появлялся даже на день рождения сына. Это позволяло Риме Павловне крепнуть в грустной уверенности, что ее бывший таки полная сволочь.


«Первым делом надо сбегать в отдел кадров, — думала Рима, — и ухватить путевку. Завтра их может уже и не быть. Так… К десяти отпрошусь на часик и сбегаю за билетами. Лучше взять заранее…»



Петр Михайлович был человеком в возрасте — что-то около полтинника. Лет двадцать из них он являлся водителем автобуса, хотя имел среднетехническое образование. На последнем месте работы он крутил баранку уже восьмой год.


Ночью Петр Михайлович плохо спал. Нога болела. Крутило ее, заразу. Так и не уснул толком, провел ночь в полудреме.


«Не-е, пора на пенсию, — думал Петр Михайлович, выводя автобус из переулка на улицу Пионерская. — Отъездил уже свое…»


Он разогнал автобус уже до семидесяти километров в час, когда заметил на обочине еще одну сотрудницу.


«О, черт! — подумал Петр Михайлович, резко сбавляя скорость и сворачивая к обочине, — вечно я про нее забываю…»



Официально Федор числился системным администратором на пол ставки сразу в трех конторах. Правда, появлялся там только после неоднократных и настойчивых звонков из этих самых заведений. Вообще, на админовскую работу Феде было плевать. Будучи большим докой во Flash’e и Dreamveawer’e, он зарабатывал в четыре раза больше рисуя сайты, банеры и флеш-презентации, чем пытаясь реанимировать компьютеры столетней давности. В Сети Федора знали, как FedorMedia.


Двадцати восьми летний Федор в побритом и вымытом состоянии представлял из себя довольно симпатичного и привлекательного молодого мужчину, но поскольку таковым он бывал не часто, оценить по достоинству его внешность было трудно. К тому же постоянно красные от недосыпания глаза часто истолковывались, как похмельный синдром, что не улучшало отношение женщин к их владельцу. Федор жил сам и о женитьбе не помышлял.



Несущийся прямо на Риму Павловну автобус, оторвал ее от размышлений. Секунду она смотрела выпученными глазами на растущую в размерах бело-синюю морду «пазика», потом непроизвольно попятилась. Правая нога Римы Павловны сделала шаг назад и тихо поплыла по жидкой грязи. Автобус вывернул у самого бордюра и резко замер. Рима Павловна начала терять равновесие. Чтобы устоять, она сделала еще один шаг назад, погрузив по щиколотку ногу в прохладную жижу, ойкнула, взмахнула руками и со всего маха села на задницу.



Петр Михайлович нажал кнопку открытия дверей, продолжая смотреть вперед на дорогу, и ожидая, когда прозвучит стандартное «здрасте». Но «здрасте» все никак не звучало, и Петр Михайлович оглянулся в салон. Все пассажиры молча смотрели в окна по правой стороне. Он проследил направление их взглядов и узрел сидящую посреди лужи сотрудницу. Петр Михайлович не знал, как ее зовут, но знал, что она работает в бухгалтерии.


«Опасайтесь российских луж — ими могут оказаться входы в метро», — пронеслась в голове Петра Михайловича безрадостная шутка, но потом он вдруг понял, что причиной случившегося является его резкий маневр, и помрачнел.


«Твою мать!» — выругался он про себя.



Рима Павловна сидела по пояс в грязи и усиленно давила слезы. Она ощущала дикое унижение и стыд.


«И ни одна сука не вышла помочь! — подумала она, мелькнув мокрым взглядом по уставившимся на нее лицам. — Коллеги, называется!»


Потом она собрала в себе силы, выбралась на четвереньках из лужи, встала и, обогнув автобус, побрела домой.



Петр Михайлович сидел неподвижно еще минуту, борясь с общей неловкостью и злостью на себя, и смотрел в зеркало заднего вида на удаляющуюся женщину. Потом тяжело вздохнул и включил передачу.


«Пора на пенсию…» — подумал он.



Васе было двадцать пять лет, и числился он слесарем-механиком автомобильных двигателей. Жил он недалеко от конторы, а потому ходил на работу пешком. В то утро Вася проснулся в отличном настроении, потому что накануне вечером милая пухлогубая медсестра родильного отделения по имени Света, наконец, согласилась провести с Васей вечер.


«Света, Светочка, Цветочек…» — напевал себе под нос Вася, вышагивая по звонкому тротуару.


Предстоящий вечер наполнял его ликованием и чувством несокрушимости.



По дороге домой Рима малость успокоилась.


«Звонить не буду, — решила она, — и так вся контора видела, как я на жопе в луже сидела. Так что перебьются. На час-полтора опоздаю…»



Федор протер глаза и сфокусировал взгляд на правый угол SysTray’я — тот показывал время 8:54. Изображение мерцало в глазах и слегка двоилось.


«Пора спать», — решил Федор.


Он нажал Save, встал, потянулся и пошел на кухню глотнуть чаю. В коридоре краем уха уловил сквозь входную дверь какую-то возню на лестничной площадке, но внимания не обратил. Заваренного чая не было, готовить свежий Федя обломался, потому попил воды, вернулся в комнату и, не раздеваясь, завалился на диван. Через минуту он уже спал.



Зайдя в квартиру, Рима не разуваясь, прошла в ванную и открыла горячую воду. Кран два раза чихнул, выплюнул ржавый сгусток и затих.


— Да что же это такое!!! — взбесилась Рима Павловна.


Вся обида, злость и безысходность вернулась с новой силой. Она опустилась прямо в ванной на пол и принялась материться и реветь, словно раненный бегемот.



Петя шел домой в твердой уверенности, что мать на работе. У них с Мишкой был план — смыться с первого урока, сгонять домой, взять заветные пакеты и встретиться на заброшенной стройке. Было им по четырнадцать лет, и они одинаково не любили биологию. Первым уроком как раз и была биология. Ко второму уроку (физике) нужно было вернуться в школу. В заветном пакете Пети находилась бухта провода, батарейка «крона», стеклянная баночка с бензином и чудо Петиной инженерной мысли — электрический запал, разработанный на базе трех вольтовой лампочки. В заветном пакете Миши находилась жестяная банка смеси бертолетовой соли, селитры и алюминиевой пудры. А может и еще чего-то — Мишка не торопился делиться секретами своей взрывчатки.


По задумке инженеров бомба планировалась, как средство массового увеселения. Эксперименты с алюминиевой пудрой дали интересные результаты — при взрыве получались ослепительно белые шарики, размером с мячики для настольного тенниса, весело разлетавшиеся во все стороны. Так что бомба планировалась, как самый настоящий салют.


Очистка хлопушек перочинным ножом от бертолетовой соли дело довольно рискованное, поэтому Миша никому ту процедуру не доверял. На Петю он возложил дело не менее ответственное, хотя и более безопасное — запал. Тот любил возиться с проводами, транзисторами и паяльником, потому охотно согласился. Петина идея была просто и изящна. В маленькой лампочке аккуратно разбивалась колба, вокруг нити накаливания помещалась вата, пропитанная бензином, и ласково скреплялась скотчем с цоколем. Завышенное напряжение в секунду расплавляло нить накала, и воспламеняла вату. Такой запал срабатывал три раза из четырех, что было очень даже не плохо. На случай если запал таки не сработает, Петя брал про запас несколько лампочек.


Испытания салюта планировалось на выходные, но погода не позволила осуществить задуманное. А поскольку терпежу уже не осталось, решили провести его на первом уроке понедельника.


Выйдя из лифта, Петя заподозрил неладное. Из квартиры доносилось рыдание и отборный мат. Он остановился, приложил ухо к двери и прислушался. Через секунду он понял, что это орет его мать. Первым порывом Пети было войти и выяснить, что же такое твориться с матерью, но потом он подумал, что придется объяснять его отсутствие в школе, что было делом безнадежным — мать на раз вычисляла его вранье. Да и потом, эти крики и слезы… Петя помнил мать в таком состоянии всего один раз — когда ушел отец. Это его пугало. Он постоял в нерешительности немного и тихо вернулся в лифт. На улице он по стеночке дошел до угла дома, чтобы в окно нельзя было заметить, и дал чеса по направлению к школе. До нее было рукой подать, так что опоздал он всего минут на десять. Зашел в класс, извинился, сел за парту и, озадаченный и испуганный сидел неподвижно, ни на кого не обращая внимания.



Придя в гараж, Вася уже через пять минут узнал историю о севшей в лужу бухгалтерше, повеселел еще сильнее, и стал выискивать глазами Петра Михайловича. Наконец нашел и, с ухмылкой на всю самодовольную свою морду, направился к нему.


— Что, папаша, не выходя из автобуса, решил на бухгалтершу залезть? — сострил он как можно громче.



Петр Михайлович всегда недолюбливал Васю. Будучи человеком мирным и терпимым, он многое пропускал мимо ушей. Уже не первый раз этот сопляк позволял себе шуточки, которые нужно было пресекать в корне, но Петр Михайлович этого не делал. Может, вспоминал своего сына, которому сейчас тридцать два, и который уехал пять лет назад, и звонит отцу раз в год на день рождения, а может еще чего…


Но сегодня все было по-другому.


«И так день начался, черт знает как, а тут еще этот щенок тявкает!» — пронеслось в голове Петра Михайловича.


Сияющий Вася, наслаждаясь собственной шуткой, подошел на расстояние руки, и даже чуть прищурился, заглядывая в самые глаза Петру Михайловичу.


И сорвались тормоза у Петра Михайловича. Все замки полопались. Как в двадцать лет, когда дрался на танцах, и на улицах. Рука сама сделала выпад и врезалась в Васину физиономию.


Вася отлетел метра на три и растянулся на масляном полу. Его широко раскрытые и полные удивления глаза, немигая смотрели в потолок гаража. Вокруг воцарилась мертвая тишина.


«Приплыли… — подумал Петр Михайлович, рассматривая неестественно торчащую в вправо Васину челюсть, — убил…»


Потом оглянулся на застывших в изумлении механиков и водителей и рявкнул:


— Какого хрена уставились?! В больницу его!


Васю поспешно схватили, затолкали в «уазик» главного инженера и увезли.


Петр Михайлович вдруг поймал себя на мысли, что ему стало значительно лучше. Как-то спокойно. Почти хорошо. Он сходил к ларьку, стоящему в двадцати метрах от гаража, купил бутылку пива, тут же ее осушил, сказал себе, что за руль сегодня больше не сядет, и вообще в этот автобус больше не залезет, и пошел назад в гараж. Там он первым делом позвонил в отдел снабжения и очень агрессивно пообещал снабженцу, что если до обеда не появятся прокладки, которые он ждет уже месяц, он из этого самого снабженца прокладку и сделает. Пару раз добавил «Ниибет!» и бросил трубку. Потом в том же тоне поговорил с механиками, которые две последние недели перебирали двигатель «волги», хотя к этой «волге» никакого отношения не имел. Потом добрался до каптерки водителей, сгреб в пакет нарды и колоды карт и выкинул все в мусорный бак.


— Кругом один бардак! — орал он на весь гараж, оставаясь внутренне просветленным. — Я сейчас наведу тут, лять, порядок!



Погоревав минут двадцать, Рима Павловна, все еще всхлипывая и дрожа, вспомнила о существовании холодной воды, открутила вентиль и к превеликому своему удовольствию увидела чистую тугую струю. Она поспешно разделась, бросив одежду тут же на полу, и ежась и ойкая, залезла под ледяной душ. Кое-как помывшись, она вылезла из ванны, переместила туда грязное шмотье и убежала одеваться.



К концу урока Петя начал тревожиться за друга. Сначала он как-то не подумал, что Мишка, наверное, все еще ждет напарника, а сейчас вдруг пришел к мысли, что он бросил товарища в очень ответственный момент. Как только прозвенел звонок, Петька пулей сорвался с места и полетел на брошенную стройку.


Мишки там не было. Зато на месте, где они планировали провести испытание, все еще тлели угли. Стены стояли целыми, но вокруг было много битого кирпича. Еще через десять секунд он наткнулся на пятна крови.


Вся картина, как живая, тут же встала перед глазами: Мишка не дождался товарища, не получил запал, и решил разжечь костер и бросить туда свою бомбу. У такого способа есть один существенный недостаток — никогда не знаешь, когда рванет заряд…



Вася пришел в себя на заднем сиденье «уазика». Голова по тяжести напоминала двухпудовую гирю и отчаянно гудела.


Машина замерла у больницы, коллеги под руки препроводили Васю к кабинету травматологии и усадили в кресло у самой двери. Потом предупредили ассистентку врача и поспешно ретировались. Ассистентка — тихая женщина лет сорока — вышла минут через пять и проводила Васю в кабинет.


— Ложитесь на кушетку, — предложила он. — Вам так будет удобнее. Доктор будет только через пол часа.


Вася лег на кушетку и попытался восстановить события. Все произошло так быстро, что он ничего толком не успел понять.


«Неужели старый пердун мне вмазал? — спросил сам себя Вася и решил, что таки да, очевидно так и было. Это вгоняло Васю в смятение, — ни хрена себе удар…Он что ж, мне челюсть сломал?»


Вася поднял руку, ощупал лицо и пришел в ужас.


«Господи! Да он же меня уродом сделал! Хоть бы меня Светка таким не увидела…»


Он попытался открыть рот, и скривился от боли.


Наконец пришел доктор. Осмотрел со всех сторон, слегка ощупал.


— Ерунда, — сказал он, и у Васи отлегло от сердца. — Вывих. В миг исправим.


— Валентин Аркадьевич! — заорала в коридоре пожилая медсестра. — Валентин Аркадьевич!!!


Потом влетела сама.


— Ну что там? — отозвался врач, отвернувшись от Василия.


— Срочно! — запыхавшись, тараторила она. — Мальчик. Четырнадцать лет. Переломы ребер, руки, череп поврежден. В реанимации.


— Что с ним случилось? — спросил доктор, быстрым шагом покидая кабинет.


— Говорят, на стройке взорвалось что-то…


«Черт!» — выругался про себя Вася.


Конечно, ему было жаль парня, но валяться тут с перекошенной челюстью определенно Васе не хотелось. Тем более что Света работала хоть и не в травматологии, но все равно могла нагрянуть.



Молодая и круглая медсестра Наташенька бесцельно шествовала по коридору. Так она добрела до чайника и решила попить чаю с конфетами. Но конфет у Наташи не было, что вызвало в ее голове некую мозговую деятельность — Наташенька принялась вспоминать, у кого чаще всего бывают вкусные конфеты, и после нескольких минут размышления пришла к выводу, что стоит заглянуть к Марфе Вениаминовне — ассистентке Валентина Аркадьевича. Наташенька вышла в коридор и уверенно направилась в сторону кабинета травматолога. Зайдя, она узрела лежащего на кушетке Василия.


— Ты что тут делаешь? — удивленно спросила Наташенька. Она видела пару раз Васю со Светкой из родильного отделения, и знала, что у них романчик. Желание конфет затмилось чудом предстоящего донесения.


— Ны-чэ-во, — промычал Вася, но та уже развернула свой пышный зад и на всех парах понеслась в родильное отделение.


«Сука жирная», — грустно подумал Вася.


Через пять минут в палату влетела Света и ошарашено уставилась на Васину челюсть. Из-за ее плеча выглядывала широкая и красная мордочка Наташеньки. Света, наконец, справилась с удивлением и вдруг закатилась раскатистым хохотом. Красное личико за ее плечом повизгивало и хрюкало. Света ржала, и все не могла остановиться, сгибалась пополам и тыкала указательным пальцем в направлении Васиной челюсти.


Василий аж покраснел от злости.


«Сука! — думал он. — Нет, ну какая дура! И я еще хотел ее трахать?! Да что я себе бабу нормальную не найду?! Дура, курица! Да пошла ты нахер!!!»


Света, наконец, успокоилась и, неверно истолковав Васин румянец, сказала:


— Не смущайся. Аркадич тебя в миг в прежнюю форму вернет.


Потом наклонилась и чмокнула Васю в щеку, чем вызвала приступ боли последнего.


— Ладно, я побежала. Зайду позже.


Вася отрицательно покачал головой, но Света уже выходила из кабинета. Наташенька семенила следом. Через секунду из коридора донесся очередной взрыв хохота.


«Прощай, прощай, тебя я не желаю больше…» — мысленно пропел Вася.



Толику было двадцать четыре, и этим летом он защитил диплом экономиста. На предмет трудоустройства родители его не очень доставали. Мать выдала Толику неопределенное время на то, чтобы сын нашел работу, и Толик, не сильно напрягаясь, дни напролет занимался тем, что читал объявления и изредка звонил в конторы.


Толик проснулся около одиннадцати и пошел на кухню курить и пить кофе.



В контору Рима Павловна попала только к обеду. Едва поздоровавшись, она бросилась в отдел кадров и потребовала путевку.


— Извините, Рима Павловна, — ответила растерянная сотрудница отдела кадров. — Последнюю путевку пол часа назад распределили…


Почти спокойная Рима Павловна пошла к главному бухгалтеру и сказала, что в отпуск она сейчас не идет, а пойдет зимой в январе, на что начальница тут же согласилась.



Пролежав час в грустных размышлениях, Василий вдруг пришел к выводу, что где-то даже благодарен Михалычу. По крайней мере, от былой злости и желания мести не осталось и следа.


«Такое чувство, будто я поумнел, — подумал Вася с легкой грустью. — Блин, месяц на нее убил, а она оказалась последней дурой… Симпатичная мордашка, крепкая жопа и сиськи — это, оказывается, не все, что мне нужно…»



Наконец пришел Валентин Аркадьевич, сказал, чтобы Вася покрепче схватился за раму кушетки и закрыл глаза. На мгновение Васина голова взорвалась болью, но быстро прошла. Еще через секунду Василий открыл глаза, потрогал челюсть и убедился, что она на месте. Глаза застилала липкая влага, он вытер их рукавом и осторожно спросил:


— Э-э… все?


— Да, — ответил врач.


— Спасибо. Как там парень?


— Какой парень?


— Который на стройке взорвался.


— А-а. Нормально все. Ребро сломано, остальное ерунда. Зашили. Больше панику развели. С тобой то что случилось?


Вася промолчал.


— Если это было на работе, то надо оформлять производственную травму, — заметил Валентин Аркадьевич.


— Нет, — отозвался Вася. — Не надо. Сам виноват. Да и не на работе…


— Ну, как знаешь…



Соседом по койке Миши был старый дед со сломанной ногой. Белая и толстая культяпка висела на растяжках над койкой ее хозяина, а сам дед все время спал с открытым ртом. Через этот рот с хрипом и присвистом ходил туда-сюда воздух, добавляя в Мишино, и так не спокойное состояние, дополнительное раздражение.


«Петька сволочь! — думал Миша. — Куда, спрашивается, он делся?! Все ведь из-за запала. С его запалом все было бы в порядке. Блин, угли ж уже остыли! Дернул меня черт!.. Я ж думал, что они уже остыли!.. Только из-за стены высунулся и рвануло… Перестарался я с бертолетовой солью, надо было в половину меньше...»


В палату вошла медсестра.


— Какой телефон у родителей на работе? — спросила она.


Миша принялся лихорадочно соображать.


«Если мать узнает, она меня на месте прибьет. Может лучше отцу позвонить?.. Нет, он матери перезвонит. А если не перезвонит, она его тоже прибьет… Лучше Толику».


Он продиктовал номер телефона и добавил:


— Это Толик, мой старший брат. Он сейчас свободен и сможет приехать.


Медсестра кивнула и вышла.



На обед Рима Павловна не поехала. Работы было много и она решила перекусить чаем с булочкой. Она открыла папку и принялась рассматривать узкие рядочки цифр.



У Толика зазвонил мобильный. Он нажал кнопку и поднес телефон к уху, продолжая смотреть в газету с колонкой объявлений с предложениями трудоустройства.


— Кто это? — спросил он. Номер телефона, высвеченный на дисплее, был ему не знаком.


Он слушал несколько секунд, потом оторвался от газеты и сказал:


–– Что?! Да, да. Это мой брат. Он в травматологии? Какая палата? Сейчас приеду.


Толик нажал кнопку телефона, завершая соединение, и хотел было перезвонить матери, но передумал.


«Мишка не дал материн телефон, потому что, наверное, сам накосячил, — подумал он. — Ладно, съезжу, там разберемся…»


Он быстро оделся и выскочил на улицу.



В 12:20 в доме Римы Павловны дали горячую воду. Кран гулко прочистил горло и ударил в ванную горячей струей. Грязная одежда чуть сдвинулась и медленно сползла к стоку воды.



Света направлялась в травматологию справиться о Васином здоровье. В коридоре ей повстречался симпатичный молодой человек, который при ее появлении замер и не сводил с нее восхищенных глаз. Света прошла мимо, у двери кабинета травматолога оглянулась — молодой человек все еще бесцеремонно ее рассматривал, едва заметно улыбнулась и вошла внутрь. Там она выяснила, что Васи уже час как нету, и покинула кабинет. Молодого человека в коридоре уже не было. Света пожала плечами и вернулась на рабочее место.



Толик шел по коридору отделения травматологии и высматривал нужную палату.


«Что же он натворил на этот раз?» — спрашивал он себя, имя в виду брата.


Из-за поворота навстречу ему вышла симпатичная пухлогубая медсестра.


«Ух, ты! — подумал восхищенный Толик. — Вот это девочка!»


Медсестра прошла мимо, Толик остановился и проводил ее взглядом до самой двери кабинета в конце коридора. Там девушка замерла на секунду, подарила ему взгляд и улыбку, и исчезла за дверью.


Толик тряхнул головой, вздохнул и пошел дальше.


«Нужно было у нее спросить, где палата!» — с досадой подумал он.


Палата вскоре нашлась. Толик вошел, сел рядом с койкой, на которой лежал его брат, спросил:


— Рассказывай, куда тебя на этот раз угораздило?


Мишка выложил все без утайки. Он знал, что брат его не сдаст. Никогда брат его не сдавал.


— Та-а-ак, — протянул Толик. — Ясно. Ну, и как мы будем прятать это от матери?


— Не знаю, — грустно признался Миша.


— Я сейчас схожу с врачом поговорю. Но даже если он разрешит тебя забрать, толку от этого мало. Рука перевязана, лоб заклеен — этого не спрячешь.



Федя проснулся в 16:57. Он перевел себя в сидячее положение, протер глаза, собираясь с мыслями, и решил, что надо сходить умыться. Дойдя до ванны и включив свет, он узрел над умывальником огромное темное пятно. Слегка озадаченный Федор перевел взгляд на потолок. Там раскисшая от воды побелка покрылась неровными разводами.


«Как бы не замкнуло», — подумал Федя.


Он быстро умылся, выключил в ванной свет и пошел к соседке сверху. Пару минут Федя давил на кнопку звонка, но дверь так никто и не открыл. Федор решил, что Рима, очевидно, еще на работе и, и зайти следует позже. Он вернулся к себе и сел за компьютер. Федю не очень тревожила залитая ванная. Он хорошо выспался, как не высыпался уже неделю, находился в добром расположении духа, и на ванную ему, в общем-то, было плевать.


«Все равно я там собирался ремонт делать», — подумал Федя, открывая Dreamveawer.


Делать ремонт в ванной Федя собирался уже три года.



К концу рабочего дня Петр Михайлович с чувством внутренней свободы и завершенности направился в кабинет главного инженера и положил на стол перед начальником заявление об увольнении.


Главный инженер был человеком рассудительным. Уже к обеду он знал об учиненных Петром Михайловичем репрессиях, но не стал торопиться с приструнением подчиненного. Всего за час до появления Петра Михайловича, главный инженер наведался в гараж и увидел, что двигатель «волги» собран и уже устанавливается в машину, и что новые прокладки лежат на верстаке аккуратной стопочкой, и что инструменты все разобраны и находятся на своих местах, и что из водительской каптерки не доносится дружное ржание, а каждый водитель сидит в своей машине и от нечего делать что-то там крутит-ремонтирует.


Главный инженер повертел в руках заявление об увольнении, потом положил его на стол и накрыл ладонью.


«Надо же! — думал он. — Кто бы мог подумать, что такой талант сидит за баранкой!»


— Михалыч, — сказал он, — ты навел порядок в гараже за день, а Александр Григорьевич не смог этого сделать за четыре года. Давай-ка мы тебя, наверное, поставим на его место.


Петр Михайлович вмиг устал. От его просветленности не осталось и следа.



Вернувшись с работы Рима Павловна с порога услышала шум льющейся воды. Она рванула дверь ванной комнаты и сквозь туман горячего пара узрела переполненную и хлюпающую на пол кипятком ванную. Воды было по щиколотку, и она уже норовила выплеснуться в коридор.


«Я ненавижу этот день», — устало подумала Рима Павловна.


Двадцать минут она устраняла последствия потопа — вычерпывала воду и елозила тряпкой. Потом пошла на кухню, и устало опустилась на табурет.


«Надо к Феде сходить, — подумала она неохотно. — Затопила парня…»


Наконец, собравшись с силами, Рима поднялась и пошла к соседу.



— Открыто! — крикнул Федор в ответ на трель дверного звонка.


Рима Павловна вошла в комнату и нерешительно остановилась. Федя сидел к ней спиной и не отрывался от монитора.


— Здравствуй, Федя, — сказала Рима Павловна. — Я тебя, наверное, затопила…


— Привет, Рим, — откликнулся Федор и повернулся к гостье.


— Пришла делать ремонт? — пошутил он.


Рима Павловна сходила в ванну оценить ущерб, потом вернулась в комнату.


— Я заплачу тебе за ремонт, — сказала она устало.


Федор задумался. О денежной компенсации он не помышлял. Вообще такая мысль не приходила ему в голову. Будучи человеком нежадным и практичным, он очень быстро разработал выгодный для себя план. По этому плану Риме Павловне ничего платить было не нужно…


Рима, глядя на замолчавшего Федю, думала, что тот прикидывает, сколько слупить с нее денег. Она опустилась на диван напротив Федора, сказала грустно:


— С самого утра все вверх ногами. Сначала в грязи вывалялась, как свинья последняя, потом воду отключили, потом путевки закончились, под конец еще и тебя затопила. Просто какое-то господнее наказание… А я в отпуск собиралась через неделю. Хотела в Египет съездить… на Красное море. Теперь в отпуск пойду в январе…


Федя, оторвавшись от своих меркантильных размышлений, заметил:


— Езжай на Айпетри.


— Что? — не поняла Рима Павловна.


— Зимой можно отдыхать на горнолыжных курортах, — пояснил Федор. — Айпетри — это гора возле Ялты. И вина Массандровские хороши.


— Но-о… Я на лыжах сто лет не стояла, — возразила Рима, впрочем, с долей заинтересованности.


— Научишься, — отрезал Федор. — К тому же Петьке твоему это понравится гораздо больше, чем переполненные пляжи и горячий песок.


— А что, — сказал Рима Павловна. — Это мысль…


— Так, Рима, — начал Федор излагать свой план, — денег я с тебя брать не буду. Но в качестве моральной компенсации ты каждый вечер будешь кормить меня ужином. Я уже устал от магазинных пельменей, а от «доширака» у меня изжога.


Рима Павловна оторопело воззрилась на невозмутимое Федино лицо, а потом рассмеялась.


— Что, в холостяцкой жизни есть свои минусы? — сквозь смех спросила она.


Федор недовольно поморщился, ответил:


— Типа того…


«Почему бы и нет? — подумала Рима Павловна. — Миски супа не жалко. Все равно ведь всегда остается…»


— Ладно, — согласилась она. — Буду кормить тебя ужином.


— Отлично! — Федор повеселел. — Во сколько вы с Петькой ужинаете?


— Часов семь-восемь.


Федор повернулся к компьютеру и забил в планировщик программного органайзера новое задание: «Ужин у Римы» на время 19:00.


— Сегодня в семь двадцать буду, — пообещал он.


— Приходи, — сказала Рима Павловна, все еще улыбаясь. — Ну что ж, пойду я готовить ужин.



Для предстоящего свидания Света надела белую обтягивающую блузку с глубоким декольте и короткую тоненькую юбочку. Она знала, что эта одежда идеально подчеркивает ее телесные достоинства, и просто убийственно действует на мужчин. Но ее кавалер опаздывал уже на двадцать минут, и Света начинала терять терпение.


Еще десять минут спустя, Света, уже всерьез рассерженная разгильдяйством Василия, не выдержала и сняла трубку.



Вася пил из горла Кинзмараули, заготовленное для свидания, курил и смотрел Discovery. Он дал телефону произвести три звонка, потом снял трубку.


— Да, — равнодушно произнес он.


Целых две секунды он слушал раздраженный голос Светы, потом бесцеремонно перебил:


— Вот что, милая! Сегодня утром я понял, что ты самая последняя дура, поэтому продолжать с тобой отношения не собираюсь. Счастливо.


Вася повесил трубку и отхлебнул из бутылки.



Органайзер пикнул и вывел на экран фразу «Ужин у Римы».


— О! — обрадовано воскликнул Федя, — как раз вовремя!


Он вылез из-за компьютера и пошел умываться. В ванной мельком узрел свою физиономию в отражении зеркала, задержал на ней взгляд, и после некоторого размышления решил, что морду стоит побрить, потому как она — эта самая морда, сейчас пойдет в люди.


Федор побрился, переоделся и направился к Риме Павловне.



Петя ошарашено смотрел, как Федя ничего не объясняя разулся, кинул ему «Привет. Как дела? Как школа?», прошел в кухню и спокойно уселся за стол. Причем мать реагировала на происходящее, как так и должно быть.


— Петя, — позвала Рима Павловна, насыпаю в тарелки борщ, — как ты смотришь на то, чтобы поехать зимой на горнолыжный курорт?


— Нормально, — ответил сын, впрочем, не очень обрадовано. Его сейчас волновало другое. — Что тут происходит?


— Тут происходит ужин, — честно признался Федя, отправляя в рот ложку борща. — Садись, есть будем.


Рима Павловна улыбнулась.


— Я тебе потом все расскажу, — успокоила она сына.



Взбешенная Света не знала, куда направить свою ярость. Хуже всего было то, что она не понимала причину такого хамского Васиного поведения.


«Ну, ничего, — цедила она злость, — ты еще одумаешься! Только попробуй показаться мне на глаза!»


Когда злоба ее переполнила, Света сняла трубку и набрала все тот же номер. Она уже приготовила трехэтажную тираду отборных матов, но из трубки доносились короткие гудки. Света повторила попытку — результат был все тот же.


«Сволочь! Отключил!» — догадалась она.


Сидеть дальше и пялиться на молчащий телефон было невыносимо. Решив, что пара банок «джин-тоника» помогут ей успокоить нервы, Света быстро собралась и выскочила на улицу.

Показать полностью
5

Танатос 78

«Смерть — это маленький мусорщик, тихий, как мышь.

Он ездит в общественном транспорте


и никогда не скажет ничего интересного».


Тибор Фишер, «Пальчики оближешь»


1


«Нельзя прожить жизнь и ни разу не получить кулаком в челюсть».


Это было первое, о чём я подумал, отрываясь от земли. Согласно закону гравитации, моё тело должно было двигаться по отрицательной параболе с конечной точкой на кафельном полу в трех метрах от точки старта. Восемьдесят килограмм моей материальной составляющей так и поступили — не в моей компетенции противиться физике. Я летел, и целое мгновение мусолил эту псевдофилософскую банальность. Сказать откровенно, не первый раз в своей практике я обращался к подобному аутотренингу. Потому что моя физиономия помнит отпечатки почти трёх сотен кулаков.


В полёте меня развернуло, так что я грохнулся на бок, сильно ударившись правым локтем, но успев подложить под щёку левую ладонь. Иначе я выплюнул бы несколько зубов.


«Хотя один всё равно выплюнуть придется», заключил я, ощупывая языком ротовую полость. Наручные часы на левом запястье находились в пяти сантиметрах от моего лица. Я скосил на стрелки глаза, пытаясь сфокусировать зрение на столь коротком расстоянии, и отметил, что времени осталось полторы минуты — вполне достаточно, чтобы успеть повредить себе ещё пару рёбер.


«У меня заурядная и скучная работа, но иногда в ней появляются интересные моменты», — это была уже третья мысль, посетившая мой разум, с момента, как меня отфутболил кулак верзилы. Следом я подумал, что слишком много рассуждаю за интервал времени в пару секунд. Я давно заметил, что мой котелок варит лучше, если его немного встряхнуть. Но инстинкт самосохранения пресёк поток внутреннего монолога; он уверял, что в данной ситуации надо не мысли генерировать, а отползать в сторону, пока тяжелый ботинок не постучался в почку. Так я и сделал. Перевернулся на живот и пополз к писсуару.


Отползая, я думал о том, что удар, которым меня наградил верзила, заслуживает почётного места в коллекции. Такие удары можно собирать, как марки, монеты, или что там ещё коллекционируют… Яркий, правильный, без единой лишней детали. Сразу видно, что человек, обладающий способностью к подобным апперкотам, не разбрасывает их направо-налево, но всегда абсолютно точно знает, кому и зачем зуботычина предназначается. Так что данный инцидент можно рассматривать, как дань уважения к моей скромной персоне. А можно, как наказание за глупость… Да, вот в чём причина! Глупость — это грех, до которого человек додумался сам. Не Господь. В списке смертных грехов она не значится. Потому-то я глупостью и злоупотребляю. Не в силах посягнуть на запреты божественные, я с удовольствием посягаю на запреты людские. С моей однообразной работой это хорошее развлечение, хотя начальство (если прознает) за подобные выходки по голове не погладит.


— Ну что, ещё будут наставления? — интонация голоса верзилы намекала на угрозу.


Я перевёл себя в сидячее положение, прислонился спиной к писсуару и потрогал пальцами челюсть. Немыслимо, но она оказалась цела, апперкот её не сломал и даже не вывихнул! Хотя, к чему патетика? Если бы эта челюсть была менее прочна, моя коллекция зуботычин не насчитывала бы двести семьдесят восемь экземпляров.


— Хороший удар, — сказал я довольно искренне и поспешно добавил, дабы оппонент не успел сменить гнев на милость, — но ты, баран, так ничего и не понял! Да, я вижу, что слово у тебя не расходится с делом, и моё тебе за это почтение. Только, видишь ли, времени у тебя осталось меньше минуты, а ты тратишь его на физические упражнения, когда впору заниматься умственными! А то и духовными!


— Я смотрю, с первого раза ты не понимаешь. — Он сделал шаг в мою сторону. — Я ведь и убить могу…


Явился в этот бар я пятнадцать минут назад. Опоздал немного, планировал быть пораньше. Что тут поделаешь, пробки. Если транспортные коммуникации — артерии города, то автомобильные пробки — их тромбы.


Я умостил свою задницу на высокий табурет у стойки, с надеждой посмотрел на бармена. Бесполезно, меня он не замечал. Я не обиделся, привык уже, что бармены, кассиры, продавцы, контроллеры, секретарши etc — одним словом обычные живые люди, не воспринимают меня, как раздражитель зрительных нервов. Так что я решил не затягивать игру в гляделки, и обслужить себя сам. Я встал, завернул за барную стойку, снял с полки стакан и бутылку текилы, вернулся на место. Мне удалось пропустить три порции, прежде чем бармен обнаружил сие безобразие. Он молча таращился на початую бутылку и стакан рядом с ней секунд десять, потом настороженно оглянулся по сторонам, наконец, сгреб всё и спрятал под стойку. Меня он так и не заметил, но четвертую порцию мне уже не хотелось, потому я сосредоточил внимание на «клиенте».


Он сидел за столиком в центре бара и хлыскал водку, занюхивая её лимоном. С ним приключилась болезнь сердца, и узнал он об этом совсем недавно. По этому поводу и пил, хотя врачи строго настрого запретили. Впрочем, в случае с моим «клиентом» медицина ему всё равно бы не помогла. Медики ведь только думают, что спасают людей, на самом же деле всё гораздо сложнее. То есть проще. В нашей работе, к примеру, тоже бывают огрехи, ничего идеального не существует, но по сравнению с медициной мы — атомный хронометр, по которому весь мир сверяет часы.


Я, не спрашивая позволения, умостился за столик моего «клиента», и пристально так на него уставился.


— Проблемы? — спросил крепыш, спокойно выдержав мой взгляд.


С сердцем такая ерунда — если оно больное, чаще всего по внешности его обладателя этого не определить. Вот и «клиент» мой, мужчина тридцати шести лет, рослый, с развитой мускулатурой, крепкими кулаками и скошенным лбом неандертальца. Кому придет в голову, что в кармане у него пузырек нитроглицерина?


— У кого? — в свою очередь спросил я и взглянул на часы.


— У тебя. Чего вылупился?


Времени оставалось семь минут, потому я решил пропустить вступление и сразу перейти к сути:


— Наверное, грустно прожить жизнь в спортзале, чтобы в один прекрасный момент узнать, что твоё сердце никуда не годиться, и отныне тебе ничего нельзя поднимать тяжелее килограммовой гантельки?


Брови неандертальца полезли вверх, отчего его узкий лоб почти исчез.


— Ты кто такой? — рявкнул он.


— Моё имя? Зачем оно тебе? Не будем тратить время, потому как осталось его не много, а мы ещё ничего не обсудили. Итак… После такой новости ты понимаешь, что даже сексом тебе нельзя заниматься по-человечески, без боязни, что сердце не согласится с оргазмом и пошлёт своего хозяина к чертям. Легкая пробежка — здравствуй, реанимация. Случайный стресс — сыграл в ящик. Резкая смена климата — склеил ласты. Приснился ночью кошмар — дал дуба. Признай, одной ногой ты уже в могиле. Самое время подумать о том, как ты прожил эту жизнь, чего сделал хорошего, как много набедокурил, и построить гистограмму совершенных грехов, чтобы определить с какого начинать каяться. Который из семи ты любишь больше всего?


Удивление в глазах моего «клиента» меркло, взамен проявлялась злость. Голос стал больше походить на рык.


— С какой это радости я должен тебе исповедаться?!


— Вполне возможно, что тебе больше некому будет исповедаться. Ты не протянешь и до утра. Или до вечера? Как думаешь, много у тебя времени? Ultima forsan*, как писали на церковных башенных часах в средние века.


— Проваливай отсюда, придурок! — прорычал мой собеседник.


За соседними столиками народ начал оглядываться, перешёптываться, кивать головами в нашу сторону. Я был с ними согласен, верзила и в самом деле вёл себя агрессивно.


— Не делай поспешных, к тому же неверных выводов, — посоветовал я собеседнику. — Во что я тебе скажу: забудь про злобу, у тебя нет на неё времени.


Он схватил меня за отворот пиджака.


— Обычно я так долго не терплю, — процедил он, пытаясь убить меня взглядом.


Признаться, от такого взора — бык, готовый вышибить лбом ворота, не меньше, у меня мурашки по коже бегают, вот и тогда я почувствовал, что спина вспотела. Но что делать, раз уж я ввязался в эту глупость, надо было доигрывать спектакль до конца.


— Может быть, поэтому у тебя и проблемы с сердцем? Знаешь, нервы на нём сильно сказываются. И потом, видишь ли, уважаемый, я не могу никуда деться, в данный момент я на работе…


Я хотел было ещё раз попытаться ему втолковать, что он попусту тратит время, которое мог бы использовать гораздо продуктивнее, но неандерталец приподнял меня над стулом и придал ускорение пинком в сторону туалета. Я едва устоял на ногах. Как только я переступил порог сортира, он захлопнул за собой дверь и подарил мне тот великолепный апперкот.


Я улыбнулся. Нет, вы послушайте, что говорит эта тупица! Убить меня! Светить светом, темнеть темнотой, убить смерть — тавтология! Ну да времени развивать тему словесных каламбуров уже не осталось, стрелки отчаянно тикали в направление драматической развязки.


Я поднялся на ноги, отряхнулся, скрестил руки на груди и подарил своему клиенту последнее, что ещё можно было успеть ему подарить — взгляд глубокой скорби по никчемному болвану, который прожил жизнь зря и ничегошеньки в ней не понял.


— Ты не можешь меня убить, — доверил я ему одну из своих тайн.


И вот он — миг трагической развязки сей короткой, но ёмкой пьесы! Я закинул правую руку за спину, а запястье левой поднял на уровень груди, так, чтобы часы оставались в поле зрения. Голосом конферансье, объявляющего знаменитого актера, объявил:


— Як Вениамин Гаврилович, ты умрёшь через шесть, пять, четыре…


На третьей секунде мой «клиент» вдруг согнулся, в его глазах отразились ужас и боль.


— Кто… ты?.. — прохрипел он.


— Меня зовут Танатос 78, — больше не было смысла скрывать от него правду, которая ему всё равно не понадобится. С людьми всегда так — ищут что-то, ищут, а потом вдруг находят и оказывается, что оно им сто лет не нужно. Иногда меня успевали спросить, почему именно 78? На это я отвечал: потому, что есть и Танатос 77, и Танатос 79. И это чистая правда.


Верзила уже стоял на коленях, уткнувшись лбом в пол. Странная штука жизнь — минуту назад он припечатал меня мордой к этому кафелю, а теперь сам бил ему челом. Никогда не знаешь, что ждёт тебя за поворотом.


На последней секунде мой «клиент» выудил из кармана пузырек нитроглицерина, но дрожащие пальцы его тут же выронили. Белый бочонок с лекарством неторопливо покатился к писсуару. Впрочем, лекарства всё равно бы не помогли. Если в Книге Судеб напротив твоего имени стоит дата и время (а появляется она там не в момент рождения, но проявляется в течение жизни, и приняв чёткие очертания, становится смертным приговором), никакая пилюля уже не поможет. Увы.


Верзила замер и плавно завалился на бок. Финальная сцена, coda. Можно опускать портьеры и гасить «юпитеры».


Дверь туалета открылась, парень уставился на лежащего человека, нерешительно приблизился, потрогал за плечо, сказал «эй», убежал. Через минуту здесь собралось уже пять человек.


— С ним и в зале было что-то не так, — делился впечатлением один из пришедших. — Он разговаривал сам с собой и махал руками, словно хотел кого-то схватить.


— Может, почуял Смерть…


Я улыбнулся. Зачем меня чуять? От своих «клиентов» мы не прячемся.


Я достал из внутреннего кармана ежедневник и напротив троесловия «Як Вениамин Гаврилович» поставил галочку. Ниже располагались ещё два имени — мой объём сегодняшних дел.


Такая вот работёнка. Чуть-чуть статист, немного клерк, самую каплю душеприказчик. Распространенное заблуждение, будто наш брат является, дабы кто-то умер раньше положенного срока в корне неверно. Наше дело засвидетельствовать, что реальные события не расходятся с параграфом Книги Судеб. Всего-то. Я же говорил, пресное однообразное занятие. Если бы не эти маленькие спектакли, которые я себе втихаря от начальства позволяю, можно было бы свихнуться от скуки. Мы даже души умерших не трогаем, этим занимается отдельная служба.


2


Я сидел на парапете девятиэтажки, свесив ноги в тридцатиметровую пропасть, и смотрел, что делается внизу. Там ничего особенного не происходило. Лёгкий ветерок заставлял дрожать листья тополя, чуть дальше носились по проспекту разноцветные автомобили. С такого расстояния они казались игрушечными. В жизни всегда так — чем дальше отдаляешься от предмета, тем больше проявляется его сущность. Игрушка — вот суть любой материальной ценности. Люди же стремятся приблизить к себе безделушки, чтобы узреть в них иллюзию иного смысла. Отсюда вывод: жадность и скупость от глупости. Что это, метафизический закон взаимодействия живой и неживой материи?..


Я болтал ногами, генерировал ответы на этот никому не нужный вопрос и старался попасть плевком в прохожих, если они оказывались подо мной. Впрочем, целился не очень тщательно, постоянно промазывал. Нормальный ответ так же не придумывался. Да и зачем отвечать на идиотские вопросы? Достаточно сказать: не знаю, но вопрос хороший. Тем самым ты остаешься как бы интересным собеседником, и ограждаешь себя от необходимости искать ответ на бесполезный вопрос.


Я убивал время, потому что моя «клиентка» опаздывала. Я уже начал беспокоиться, не вздумает ли она выскочить в последнюю секунду, чтобы сразу кинуться с парапета вниз головой, лишив меня возможности перекинуться с ней парой слов. Но «клиентка» не стала отходить от классической схемы, по которой полагалось выйти на последний рубеж, на Рубикон жизни и смерти, и собрать некоторое количество зевак. Самоубийство — это же спектакль, а каждому актеру требуется по крайней мере один зритель, иначе действо потеряет смысл. То есть, не смысл, а драматизм и пафос.


Она забралась на парапет.


— Хорошая погода, верно? — задал я невинный вопрос.


Моя «клиентка» чуть не оступилась. Она выпучила на меня распахнутые глазища, не в силах постигнуть, откуда я взялся.


— Не пугайтесь ради Бога, — попросил я. — А то вы свалитесь раньше положенного срока.


На ней было лёгкое шёлковое платье, и ветер обклеил им её стройное точеное тело, зачесал назад подол и волосы. Готов поклясться, час назад она приняла душ и надела чистое бельё. От неё даже пахло духами. Это же так символично — свидание со Смертью. Не скрою, это тешило моё самолюбие, но девушка была совершенно не в моём вкусе. То есть, не в плане сексуального притяжения, с этим-то всё было как раз в порядке. Но, во-первых, в её лице уже не было жизни, её глаза умерли задолго до того момента, когда она отважилась на самоубийство, а я предпочитаю живые натуры, фонтанирующие энергией. А во-вторых, за такую выходку меня могут отправить в длительный «отпуск» ниже центра Земли. Так что «свидание со Смертью» для моей «клиентки» обещало быть совершенно не тем, чего она ожидала. Ни тебе романтики, ни высоких переживаний — бумц, и от тебя кровавая клякса. Обыденно, скучно и банально.


— Вы не остановите меня, — уверенно заявила юная особа и опустила взгляд к подножию пропасти.


Там уже собралось целых два зрителя. Один стоял, запрокинув голову и указывая на мою «клиентку» пальцем. Второй прижал к уху ладонь, должно быть, звонил по сотовому телефону.


— Боже упаси! Я и не собирался вас останавливать. Скажу вам больше: я не имею право вас останавливать. И даже ещё больше: у меня не получится вас остановить, потому что дата вашей кончины прописана несмываемыми чернилами в Книге Судеб. А это значит, что теперь даже вы сами себя не остановите. Просто потому, что вы уже мертвы. Вы умерли для этой жизни давно, и теперь ваше тело догоняет свой тлен. Моя же задача — засвидетельствовать этот кульминационный момент.


Я взглянул на часы. У нас оставалось пять минут. Девушки снова обратила на меня взор.


— Вы повторили слово в слово моё… Кто вы? — законный вопрос.


— Танатос 78.


На секунду она задумалась.


— Когда-то я читала греческие мифы… Вы Смерть? Смерть — человек? — в этом вопросе должно было быть удивление, если бы не было столько безнадежности.


— Не знаю, — сознался я искренне, — но вопрос хороший. А человек — это Человек?


— Не так я себе представляла Смерть, — мой вопрос она бессовестно проигнорировала; вот она — людская природа, даже на смертном одре человек остается эгоистом.


Зрительный зал увеличился на пять ротозеев. Тип, который минуту назад звонил, теперь выставил в сторону моей «клиентки» руку, стрелял солнечным зайчиком. Видимо, надеялся снять на телефон акт суицида.


— А как вы меня представляли? Я должен был захватить косу? — я говорил с улыбкой. Почему, собственно, я не мог позволить себе легкое издевательство?


— А она у вас есть? — пришлось отметить, что этой особе палец в рот класть не следует. Она продолжила равнодушно. — Хотя, какая разница… Символом больше, символом меньше…


Часы напоминали о скоротечности времени, оставалось три минуты.


— Сегодня вы, наконец, обратите на себя внимание, — заверил я свою «клиентку». — Смотрите, даже милиция подоспела.


К группе ротозеев подъехал УАЗик ППС, стражи порядка в количестве трёх человек выбрались из машины, задрали головы, пытаясь разглядеть мою «клиентку». Ничего больше они не предпринимали, решили ограничиться работой, сходной с моей — засвидетельствовать кончину, чтобы потом вписать её в свои протоколы. В свои игрушечные Книги Судеб.


— Сознайтесь, вам приятно, что люди наконец-то воспринимают вас не так, как обычно? — я сознательно толкал девушку на исповедь. Что за спектакли без монологов?


Она молчала ровно пять секунд, потом её прорвало:


— Я не знаю своих родителей. Мне говорили, что меня нашёл милицейский патруль в мусорном баке. Мне тогда было три-четыре месяца. Если бы я не орала, то и они бы не обратили внимания.


Я отметил, что воли к жизни в младенчестве у неё было гораздо больше. Это нормально, в грудном возрасте люди попросту не знают, что такое сломаться, они борются до самой смерти. Сломаться можно, только имея мораль и принципы. Без них ломаться нечему.


— Потом детский дом. В тринадцать лет я потеряла девственность и совсем не по своему желанию. Каждую ночь нас сдавали в «аренду» наши же охранники. Всех, кто хоть отдаленно напоминал женщину. В шестнадцать я уже была стерильна, потому что перенесла кучу венерических болячек. Материнство мне заказали раз и навсегда. В семнадцать я покинула этот гадюшник, в надежде, что моё тюремное заключение закончилось, и теперь, наконец, начнется новая жизнь, полная… тепла и света. Выходного пособия хватило на билет в плацкартном вагоне в один конец до города, о котором я мечтала, как об Эдеме. Но оказалось, что если у тебя нет денег, то ты совершенно никому не нужна. Ты можешь лечь на тротуар и подохнуть с голоду, а если кто-то и протянет тебе бутерброд, то это окажется обрюзгший пятидесятилетний мужик, который надеется трахнуть тебя, как только ты очнешься от голодного обморока. Ничего не изменилось, меня по-прежнему сдавали в «аренду», только теперь я за это получала деньги, и могла снять комнату в общаге, да поступить учиться. Мой парень сбежал от меня, как только узнал крупицу моего прошлого... Сейчас мне двадцать два и у меня нет будущего! Потому что моё прошлое кошмар, и настоящее едва лучше! Да, я хочу собрать побольше зрителей, потому что я их всех ненавижу!!! — она уже кричала, она практически скатилась в истерику. — Потому что никто из них никогда не относился ко мне по-человечески!.. Я хочу заляпать их безразличные сытые рожи своим дерьмом! Мерзкие твари! Ублюдочная жизнь! Ну а ты, хренова Смерть, какого чёрта ты явился?!


О, какой накал страстей! Апофеоз действа достигал кульминации. Но, извини, милая, первая роль всё же остается за мной. Мой спектакль, мне и решать.


— Было бы странно встретить Смерть в отсутствие оной, вы не находите?


Я улыбнулся и перевел взгляд на часы. У меня оставалось всего сорок пять секунд. В пору было поторопиться.


— Mores cuique sui fingunt fortunam, — голосом Римского Папы возвестил я.


— Что это, чёрт возьми, значит?!


— Это переводится, так: каждому человеку судьбу создают его нравы. Я не могу похвастаться глубоким пониманием Закона Жизни, но даже та малость, которую я разумею, говорит мне следующее: человек не может и не должен жить, не имея воли к жизни. Иначе род человеческий попросту выродится. Ваша воля к жизни началась и закончилась в мусорном баке, когда вы орали, призывая на помощь. Как только хранитель правопорядка взял вас на руки, она иссякла. Вас приласкали, и вы расслабились, обретя ошибочную истину о том, что если звать на помощь, обязательно кто-то придёт. Это опасное заблуждение. Спасителей нет, а спасение редкость и случайность. Вас били — вы молчали. Вас насиловали — вы терпели. А с чего вы взяли, что счастье должно само приплыть к вам в сияющем ковчеге?


— С того, что кто-то рождается, имея за своей спиной табун нянек и сумму на личном счёте, — я не совру, если замечу, что в её голосе проступила злость. Наверное, это мой талант — вызывать у умирающих злобу.


— Положим, это так. Но с другой стороны, вы никогда не задумывались, почему в королевских семьях такой большой процент смертности детей? Возьмите любую царскую династию и посмотрите на количество не состоявшихся царевичей и принцесс, ушедших из жизни в младенчестве. Вам всё станет понятно — нет воли к жизни, нет и жизни. И потом, зачем смотреть на других? Чего вы там хотите увидеть? Как они воюют с жизнью? Но ведь этот опыт нужен только тем, кто борется, верно? А вы боролись? Вы убили кого-то из своих насильников, или хотя бы пытались это сделать? Хрен там! Вы плыли по течению канализационных сбросов, в надежде, что оно впадает в чистую реку с чудесными островами. И сознательно гнали от себя мысль, что так не бывает.


— А разве убийство — это не грех? — в её голосе прозвенела нотка сарказма.


— А самоубийство разве не грех? Впрочем, это не так уж и важно. То есть важно, когда речь идет о маньяках убийцах, к которым, вы не относитесь по определению.


Солнце клонилось к горизонту, наливаясь, словно глаз быка огненно-рудым пламенем. Мой любимый цвет. Мои любимые оттенки. Мы мило общались, но времени оставалось совсем чуть-чуть. Я поднялся в полный рост и возвестил:


— Итак, Суинина Валентина, вам осталось жить девять, восемь…


— А если я передумаю? — в её возражении не чувствовалось силы, не было там и упрямства, что подтверждало теорию.


— Бросьте. Сделайте в этой жизни хоть что-то сами. В противном случае за вас это сделает Рок. Порыв ветра, или карниз под ногами обвалится. Ни Жизнь, ни Смерть не обманешь. Решайтесь, иначе даже ваша кончина будет пуком без запаха. Три…


— Вы чудовище… — безжизненно уронила девушка и шагнула вслед за словами.


Пока её бренное тело неслось к земле, я достал ежедневник. Снизу послышалось дружное «а-а-ах», следом одиночные и бессвязные проклятья — кровь и дерьмо Валентины достигли своих адресатов. Я поставил галочку напротив её имени, спрятал ежедневник в нагрудный карман и обратил свой взор вниз.


Народ не спешил расходиться, и я их понимал — не каждый день случается наблюдать самоубийцу, чьё тело взрывается фонтаном внутренностей, обильно сдабривая фекалиями одежду зрителей. Об этом теперь можно будет рассказывать целый месяц, поражая слушателей реальными и выдуманными подробностями. И потом можно будет вспоминать время от времени душещипательное шоу, потому что оно, как не крути, окажется одним из самых ярких переживаний. Такова природа человека — в своей памяти люди мусолят не что-то действительно значимое, а то, что будоражит потаённые стремления. Греховные стремления. Потому что нет ни одного индивида, который никогда бы не думал о самоубийстве.


..........Продолжение в комментах............

Показать полностью

«Старушка возле подъезда испуганно меня перекрестила». Геймдизайнер тестирует UltraWide-монитор для геймеров

«Старушка возле подъезда испуганно меня перекрестила». Геймдизайнер тестирует UltraWide-монитор  для геймеров Видео, Длиннопост

Переключаемся на вторую скорость: «Месяц геймеров» на Пикабу в разгаре. Не обращайте внимания на календарь. На конец августа мы оставили самое интересное. Второй пост посвящаем геймдизайну и храбрости. Читайте историю Антона, который тестировал монитор LG UltraGear 34GK950G.


Всем привет! Меня зовут Антон, и я геймдизайнер. Моя специализация — нарративы, игровые ивенты и механики погружения. Занимаюсь, в основном, мобильными играми, но работал и над проектами на ПК. Несколько лет проработал в офисе, и теперь на фрилансе.


Ребята из Пикабу предложили мне протестировать игровой монитор LG UltraGear. Поработать на мониторе с Nano-IPS матрицей — интересный опыт, поэтому я быстро согласился. Хотя уже по пути домой мне стало немного не по себе.


О первом впечатлении


Первое, что бросается в глаза при знакомстве с LG UltraGear, — коробка. Она прямо мощная. Тащишь ее из магазина (или из офиса Пикабу, как я), и все вокруг видят, что у тебя в руках бомбический экран для игр. Именно для игр. Упаковка с первого взгляда дает понять — продукт для геймеров. На коробке изображен сектант с мечом в черном балахоне. Видимо это производит сильное впечатление на окружающих, потому что старушка на лавке возле подъезда испуганно меня перекрестила, пока я корячился с огромной коробкой в дверях.


Притащил, выдохнул и принялся за распаковку. В комплекте поставки у LG UltraGear тонкая металлическая опорная стойка-бумеранг и стопка макулатуры с инструкциями. Стойка крепится к пластиковой подставке, чтобы регулировать высоту и угол наклона. Собирается монитор просто, справится и ребенок (но понадобится отвертка). Монитор на подставке держится плотно, хоть и выглядит пластмасска внешне ненадежной.


Из приятных элементов дизайна — матовая задняя часть корпуса и аккуратный пул разъёмов. Из неприятных — красный и черный цвета оформления. Сочетание не совсем в моем вкусе, но это субъективно.


Комплект кабелей монитора стандартный: USB, HDMI и DisplayPort. Важно: кабели не слишком длинные, поэтому рассчитывать на то, что монитор и системный блок будут стоять в разных частях комнаты, не стоит. Для подключения экрана к ПК я использовал DisplayPort, а к Mac подключал его через HDMI. Разъема USB-C у монитора нет. Зато есть удобная функция переключения между каналами входа через интерфейс: можно не вынимать кабель и переключаться между, например, компьютером и приставкой.


При подключении монитора на задней панели активируется цветная LED-подсветка. При желании ее можно кастомизировать по цвету или отключить совсем. В меню экрана меня особенно впечатлил «Режим игры» с возможностью настроить частоту матрицы на 120 Гц. Производитель как бы намекает: эта вещь не для работы. Она для того, чтобы запустить Battlefield 5 на максималках.

«Старушка возле подъезда испуганно меня перекрестила». Геймдизайнер тестирует UltraWide-монитор  для геймеров Видео, Длиннопост

Теперь пора признаться: несмотря на то, что я работаю над играми, настоящим геймером я себя не считаю. Люблю посидеть пару вечеров в Civilization или одной из игр Paradox, играю в проекты, над которыми работаю. Но основные продукты мейнстримной индустрии, вроде AAA-шутеров или RPG, для которых как раз и создаются такие мониторы, — это не мое. По правде говоря, у меня даже нет железа, которое раскроет потенциал монитора в таких проектах. На игровом компьютере у меня установлена старенькая GeForce GTX 760, а работаю я с Macbook Pro версии 2017 года. Ни мощной видеокартой, ни разъемом DisplayPort этот ноутбук похвастаться не может, подключать монитор к нему придется через переходник.


К моменту запуска монитора я начал паниковать. В голове уже набатом стучало «Проваленный обзор», и я малодушно подумывал о том, что стоит вернуть монитор, пока не поздно.


О характеристиках


После недолгих метаний, я все же взял волю в кулак, а себя и мышку — в руки. Монитор же мне дали на тестирование как геймдизайнеру, а не геймеру. Решил, что попробую пару дней поработать за ним, а там видно будет.


У монитора очень быстрая матрица, но вытянуть ее до 120 Гц мои видеокарты не смогли. Пришлось ограничиться скромными 60 Гц. Технология Nano-IPS, о которой много пишут, впечатляет. Я параллельно прогнал простые тесты на LG 34GK950G и моем стандартном мониторе AOS i2475Pxqu с IPS-матрицей. Понятно, что весовая категория несопоставима, но все же просто для статистики: точность попадания цветов на sRGB отличалась на 8-9%.


Еще один важный момент: на заводских настройках монитора до калибровки цвета немного скорректированы относительно стандарта sRGB. Как пишут в профильных СМИ, это сделано, чтобы картинка получилась насыщеннее. Надо вам оно или нет, решайте сами. Но лучше калибровать монитор под себя.


Glow-эффект на IPS — типичная история. На практике это выглядит как искажение цветов при взгляде на монитор с разных сторон. Чаще всего слева изображение будет сероватым, а справа — отдавать желтым. В UltraGear на рабочем расстоянии в метр Glow-эффект не заметно. Угол обзора монитора близок к 180 градусам. Крошечные засветы можно обнаружить по бокам экрана, только если искать целенаправленно, начитавшись обзоров в интернете.


В общем, картинка сочная и яркая. Настройка простая. Для синхронизации с Mac придется установить драйвера с официального сайта (для ценителей ретро в комплекте есть CD).


О работе геймдизайнера


Закончив настройку, я сел за новый монитор. Моя работа — это таблицы, таск-менеджеры, инструменты для мержа в программную библиотеку, Photoshop для сборки макетов, иногда Twine. Допом к этому Slack и мессенджеры для коммуникации. В основном у меня постоянно открыто четыре-пять окон, между которыми я переключаюсь на двух мониторах.


Разумеется, LG UltraGear никакого второго экрана не предполагает. Перебрасывать взгляд с шикарного 34-дюймового монитора на 17-дюймовый Macbook — неудобно, неправильно и вообще аморально. Поэтому я просто отключил экран Mac и использовал пространство громадины от LG как единственную рабочую область.

«Старушка возле подъезда испуганно меня перекрестила». Геймдизайнер тестирует UltraWide-монитор  для геймеров Видео, Длиннопост

Подсознательно я был уверен, что один монитор, даже очень большой, ни за что не заменит два. Кажется, здесь срабатывает что-то вроде навязчивого стремления человека все распределять по категориям: на этом мониторе буду смотреть задачи, а на этом их выполнять.


Разрешение LG предполагает, что он заменит собой примерно полтора монитора, но на деле же оказалось, что рабочая область ощущается лучше, чем даже два экрана. На это несколько причин:


1. Сказывается эффект пространства: на огромном экране даже слегка уменьшенные окна ощущаются большими. Работать с двумя или тремя одновременно вполне комфортно.


2. Не приходится тратить время на переключение внимания. Кажется, это ерунда, но книги по осознанной работе учат, что именно такие микродействия разрушают концентрацию, из-за чего падает эффективность. Мозгу проще воспринимать работу на одном мониторе как единое целое. Эффект переключения срабатывает здесь в меньшей степени.


3. Изогнутая форма. Изначально она вызывала вопросы. Казалось, что это хорошо для игр, имитирующих периферийное зрение и широкий угол обзора человека, но для работы будет неудобно. На деле вышло иначе. Переключая окна, все равно приходится крутить головой. Изогнутая форма для этого гораздо удобнее.

«Старушка возле подъезда испуганно меня перекрестила». Геймдизайнер тестирует UltraWide-монитор  для геймеров Видео, Длиннопост

В работе с таблицами пригодился «Режим чтения», который включается из основного меню монитора. Нагрузка на глаза ощутимо снижается, картинка становится мягче.


Одна из фишек, которую LG предлагает владельцам широкоформатных мониторов, — утилита OnScreen Control. Программа помогает настроить игровой режим, установить пресеты и скорректировать настройки экрана. Но самое главное — удобно поделить экран на рабочие зоны. Пользователям Windows 10 этого не понять (там и так неплохо реализована эта функция), но для MacOS с его неудобным SplitView это просто подарок.


Об отдыхе (и играх, конечно!)

«Старушка возле подъезда испуганно меня перекрестила». Геймдизайнер тестирует UltraWide-монитор  для геймеров Видео, Длиннопост

С работой разобрались. Пора отдохнуть и протестировать монитор в том, для чего он, собственно, и создан.


На моих любимых стратегических играх монитор не раскрывается. Да, угол обзора шире, детали выглядят немного интереснее, но это все. Результат меня не устроил. С таким монитором хотелось попробовать чего-нибудь особенного. Поэтому я решил установить, наконец, Pathologic 2 (ремейк классической «Мор. Утопии»).


Чтобы моя видеокарта выдержала испытание мощным монитором на не самой оптимизированной игре, пришлось добавить охлаждение, досрочно поменять термопасту, перевести монитор в режим FPS и немного разогнать старенький GeForce. Но, черт возьми, это того стоило. Степь Pathologic 2 в 3,5K поработила меня на пару суток. Монитор усиливает эффект погружения в играх, которые рассчитаны на плотное знакомство с сеттингом, деталями и персонажами. В какой-то момент я даже задумался о том, чтобы обзавестись таким экраном. Но только после апгрейда компьютера.

Итог


Несмотря на то, что LG UltraGear 34GK950G позиционируется как продукт для развлечений, некоторые особенности его конструкции оказываются очень полезны для рабочих задач. Расстраивает в этом смысле разве что отсутствие USB-C и некоторые элементы дизайна. Хотя последнее — придирка и вкусовщина.


Впрочем, продукт не про работу. Он для игр, и в этом он крут. Как часть игровой системы монитор смотрится бомбически. Быстрый отклик, отличная цветопередача, гибкая система настроек и частота 120 Гц. В общем, все что нужно, чтобы погружаться в игровые миры следующего поколения с топовой видеокартой.


Читайте также:


— 15 игр в формате 21:9 – для полного погружения

Показать полностью 4 1
Отличная работа, все прочитано!