Есть довольно неприятный сценарий: механические часы годами идут нормально, а потом внезапно начинают заметно спешить или отставать. Владелец уже мысленно представляет сервис, разборку механизма и счёт за ремонт, хотя внутри может не быть ни сломанной шестерёнки, ни высохшей смазки, ни последствий удара. Иногда достаточно, чтобы часы просто неудачно познакомились с магнитом.

Причём для этого совершенно необязательно работать рядом с промышленным электромагнитом. Seiko прямо перечисляет среди потенциальных источников обычные смартфоны и их динамики, колонки компьютеров и планшетов, магнитные застёжки сумок, чехлы для планшетов, электробритвы и даже фены. Производитель рекомендует не оставлять часы надолго рядом с магнитными предметами и указывает, что уже расстояние более пяти сантиметров заметно снижает воздействие поля.

Почему механика вообще реагирует на магнит, если корпус часов сделан из металла и внутри нет никакой электроники? Главная проблема находится в одном из самых маленьких и важных элементов механизма — спирали баланса. Баланс постоянно колеблется туда-сюда, а тончайшая спираль определяет ритм этих колебаний. Seiko отмечает, что если спираль намагничивается, работа баланса становится нестабильной и часы начинают уходить вперёд или назад. В отличие от некоторых кварцевых часов, механика способна сохранить остаточную намагниченность даже после того, как источник магнитного поля уже убрали.

Именно эта тончайшая пружинка объясняет, почему часовщики вообще так много говорят о магнитных полях. В хороших механических часах от её стабильности зависит практически всё: небольшое изменение поведения спирали меняет период колебаний баланса, а вместе с ним меняется и ход часов. Поэтому ситуация выглядит особенно странно со стороны: корпус цел, стекло цело, механизм заводится, стрелки идут, но время почему-то постепенно убегает.

В прошлом проблема была ещё заметнее у людей, которые постоянно работали возле мощного электрооборудования. Поэтому появлялись специальные антимагнитные часы для инженеров, учёных и железнодорожников. Хороший пример — Omega Railmaster, выпущенные в 1957 году. Внутри корпуса находился дополнительный защитный экран, благодаря которому часы выдерживали магнитные поля до 1000 гаусс; сама Omega пишет, что большинство антимагнитных часов той эпохи обеспечивали защиту примерно до 60 гаусс.

Старая идея была довольно прямолинейной: если магнитное поле опасно для механизма, нужно спрятать механизм внутри своеобразной металлической клетки. Подобные конструкции действительно работали, но у них был очевидный недостаток — дополнительный внутренний корпус занимал место и усложнял конструкцию. Кроме того, он закрывал механизм, поэтому сделать привычную сегодня прозрачную заднюю крышку и одновременно сохранить такой принцип защиты было затруднительно.

Современная часовщина пошла другим путём: вместо того чтобы только экранировать механизм, производители начали делать сами ключевые детали менее восприимчивыми к магнитному полю. Rolex, например, использует спираль Parachrom из собственного сплава ниобия, циркония и кислорода и заявляет, что она нечувствительна к магнитным полям. В современных калибрах компании используются и другие устойчивые к магнетизму материалы, в том числе детали спуска из никель-фосфора.

Omega пошла ещё дальше и фактически превратила сопротивление магнитному полю в одну из основных характеристик современных механических часов. Сертификация Master Chronometer, которую проводит швейцарский Федеральный институт метрологии METAS, включает проверку устойчивости часов к магнитному полю. В требованиях METAS отдельно фигурирует уровень 1,5 тесла, то есть 15 000 гаусс.

Для сравнения интересно снова посмотреть на Railmaster. Оригинальная модель 1957 года выдерживала 1000 гаусс благодаря защитному внутреннему корпусу, а современные Railmaster с механизмами Master Chronometer заявлены уже до 15 000 гаусс. Получается почти идеальная иллюстрация того, как изменилась технология: раньше часовщики в первую очередь строили вокруг механизма броню, а сегодня стараются сделать сам механизм гораздо менее уязвимым.

Есть здесь и забавное отличие от кварцевых часов. Аналоговый кварц тоже способен реагировать на магнитное поле, потому что внутри есть маленький шаговый двигатель. Однако Seiko указывает, что после удаления от источника остаточная намагниченность обычно уже не влияет на его точность: достаточно убрать часы от магнита и снова выставить правильное время. С механикой всё неприятнее — если спираль осталась намагниченной, проблема может никуда не исчезнуть, пока механизм не размагнитят.

Сама процедура размагничивания для часовщика при этом не выглядит какой-то хирургической операцией на открытом сердце. Существуют специальные приборы, которые позволяют снять остаточную намагниченность без замены деталей. Поэтому, если механические часы внезапно начали сильно менять ход после вполне нормальной работы, магнетизм — одна из вещей, которые имеет смысл проверить до выводов о серьёзной поломке. Seiko в такой ситуации прямо рекомендует обращаться в сервис для размагничивания, если точность самостоятельно не восстановилась.

Когда собирал эту историю для «Часового Атласа», больше всего понравился сам масштаб происходящего. На руке находится довольно массивная металлическая штука с сотнями деталей, колёсами и пружиной, способная выдерживать удары и воду, а вывести её точность из нормального режима иногда может взаимодействие с магнитным полем через крошечную спираль толщиной меньше человеческого волоса. У Rolex, например, край современной спирали Parachrom действительно тоньше волоса, а вся свёрнутая деталь имеет диаметр всего несколько миллиметров.

И это хороший пример того, почему механические часы одновременно кажутся и невероятно сложными, и немного абсурдными. Мы живём среди смартфонов, беспроводных зарядок, динамиков, магнитных застёжек и десятков электроприборов, а на запястье продолжаем носить устройство, точность которого зависит от идеально стабильных колебаний микроскопической пружинки.

Зато теперь, если механические часы вдруг начнут вести себя странно, не обязательно сразу обвинять механизм в скорой смерти. Возможно, они просто слишком близко познакомились с магнитом.

Сегодня мужские наручные часы настолько привычны, что сама мысль о них как о женском аксессуаре звучит немного абсурдно. Rolex Submariner, G-Shock, военные Hamilton, огромные Panerai — всё это давно стало частью максимально мужской эстетики. Но чуть больше ста лет назад ситуация была почти противоположной: приличному мужчине полагалось носить часы в кармане, а маленький механизм на ремешке вокруг запястья мог восприниматься как что-то слишком похожее на браслет.

В XIX веке мужской стандарт выглядел вполне определённо: карманные часы лежали в жилетном кармане, а наружу выходила цепочка. Чтобы узнать время, нужно было достать часы, иногда открыть крышку, посмотреть на циферблат и убрать их обратно. Smithsonian описывает это почти как небольшой ритуал, который десятилетиями практически не менялся. Наручные варианты тем временем начали появляться прежде всего у женщин.

Причём первые такие часы были не просто уменьшенными карманными часами, случайно привязанными к руке. В 1880-х годах женщины в Англии и континентальной Европе носили небольшие часы на кожаных ремешках во время верховой езды, охоты и других активных занятий. Параллельно существовали более декоративные версии, встроенные в золотые браслеты. Smithsonian приводит забавное описание из часовой прессы 1887 года: подобные вещи одновременно воспринимались как полезный предмет и модное украшение.

Для мужчин проблема была не технической, а культурной. Наручные часы ассоциировались с женскими браслетами, тогда как солидный мужской хронометр должен был находиться в кармане. Историки Smithsonian прямо отмечают, что мужчины на рубеже XIX–XX веков воспринимали новые часы как женственный аксессуар. Сейчас особенно смешно представить человека, который отказывается от часов на руке, потому что боится выглядеть недостаточно мужественно, но мода работает именно так: привычная сегодня вещь когда-то вполне могла выглядеть странно.

При этом говорить, что до Первой мировой мужчины вообще не носили наручных часов, было бы неправильно. Были военные, спортсмены и особенно люди новых технических профессий, для которых возможность мгновенно увидеть время была намного важнее правил хорошего тона. Один из самых известных примеров появился в авиации: Cartier связывает создание Santos с просьбой бразильского авиатора Альберто Сантос-Дюмона, которому было неудобно доставать карманные часы во время полёта. В 1904 году Луи Картье предложил ему часы для запястья — задолго до массового перехода мужчин на такой формат.

И здесь хорошо видно главное преимущество наручных часов: время можно узнать буквально одним движением глаз. В обычной жизни начала XX века разница между «посмотреть на руку» и «достать часы из кармана» могла казаться незначительной. Но попробуйте представить ту же процедуру, когда обе руки заняты управлением самолётом или когда человек находится в окопе, держит оружие и должен действовать быстро. То, что вчера выглядело женским украшением, внезапно превращается в крайне удобный инструмент.

Настоящим ускорителем стала Первая мировая война. Smithsonian отмечает, что американские военные выдавали наручные часы отдельным подразделениям непосредственно перед войной и во время неё, а на фронте возможность быстро контролировать время оказалась чрезвычайно полезной. Война требовала координировать действия подразделений, артиллерию и перемещения в условиях, где доставать карманные часы было откровенно неудобно. Наручные часы начали ассоциироваться уже не с браслетом, а с эффективностью и практичностью.

Сохранившиеся часы того периода хорошо показывают, насколько быстро менялась сама конструкция. В коллекции Smithsonian, например, есть Elgin 1917 года с металлической решёткой поверх стекла: циферблат всё ещё можно было быстро прочитать, но хрупкое стекло получало дополнительную защиту. Такие решётки сегодня выглядят почти декоративно, хотя появились из вполне понятного желания сделать часы пригодными для суровых условий.

После войны возникла довольно забавная маркетинговая задача. Миллионы мужчин уже поняли удобство часов на руке, но старое представление о «женском браслете» исчезло не моментально. Производителям пришлось буквально переучивать покупателя: рекламировать wristwatch как спортивный, современный и мужественный предмет. Smithsonian приводит пример рекламы Benrus, где часы продвигались как аксессуар для сильного, загорелого спортивного запястья — сегодня подобный текст выглядел бы почти пародией на рекламу мужского парфюма.

Особенно забавно, что даже язык не успевал за изменениями. Наручные часы ещё довольно долго называли bracelet watches или wristlets — слова, напоминавшие об их происхождении из мира браслетов. По данным Smithsonian, подобные названия встречались даже в 1940-х годах, когда мужские наручные часы уже давно перестали быть чем-то экзотическим. Получается, сама вещь успела полностью изменить культурный смысл быстрее, чем исчезла старая терминология.

Когда копался в этой истории для «Часового Атласа», больше всего зацепил именно этот переворот восприятия. Мы сегодня можем часами спорить, достаточно ли мужественно выглядят часы диаметром 36 миллиметров, а сто с небольшим лет назад предметом для настоящего мужчины считались вообще часы, которые нужно было спрятать в жилет. Наручная модель сначала была женской модой, затем удобным спортивным аксессуаром, потом военным инструментом, а уже после этого превратилась практически в стандарт личных часов.

И, пожалуй, это хороший пример того, насколько условны многие современные правила часового мира. Нам кажется естественным, что мужские часы носят на запястье, дайвер должен выглядеть массивно, а классика — тонко и сдержанно. Но часовая культура постоянно менялась вместе с одеждой, технологиями, войнами, транспортом и образом жизни людей. В какой-то момент достаточно оказалось нескольких лет, чтобы предмет, над которым мужчина мог бы посмеяться как над «дамским браслетом», превратился в вещь, которую начали носить солдаты.

Так что Первая мировая война не изобрела наручные часы и даже не сделала мужчин их первыми владельцами. Но она очень сильно ускорила момент, когда практичность победила старую моду. А дальше всё произошло настолько успешно, что сегодня уже карманные часы кажутся нам необычным аксессуаром из прошлого, а не наоборот.

В часовом мире очень легко привыкнуть к мысли, что всё действительно интересное обязательно должно стоить каких-то совершенно неприличных денег. Необычный циферблат, авторский дизайн, маленький тираж, нестандартная история — и вот мы уже незаметно перешли от десятков тысяч рублей к сотням тысяч, а затем начинаем обсуждать сумму, за которую вполне можно купить автомобиль. При этом удовольствие от часов почему-то растёт далеко не всегда пропорционально их стоимости.

Мы решили провести небольшой эксперимент и собрать вещь, которая будет интересна прежде всего своей идеей, а не ценником. В качестве отправной точки взяли работы Константина Чайкина и конкретно его «Мышиного короля». Копировать оригинальные часы один в один не хотелось и, собственно, никакого смысла в этом не было: задача заключалась в другом — сделать своеобразный оммаж, узнаваемую отсылку и при этом получить самостоятельную вещь, которую реально можно носить каждый день.

За основой поехали в Минск, в фирменный магазин часового завода «Луч». У белорусской марки есть забавная модель «Мышонок» с минималистичным циферблатом-мордочкой, которая сама по себе уже выглядит достаточно необычно. Стоили часы около 7000 рублей, то есть на фоне современного часового рынка почти смешные деньги. И именно они стали основой всей затеи.

Сам «Мышиный король» Чайкина выглядит совершенно иначе, но в его образе есть одна деталь, которая отлично подходит для экспериментов, — ремешок. Поэтому следующей частью проекта стал изготовленный на заказ ремень с визуальной отсылкой к оригиналу. В ролике на эту часть эксперимента приходится ещё около 5000 рублей, и после замены ремешка произошло именно то, на что мы рассчитывали: достаточно простые часы вдруг начали восприниматься совершенно по-другому.

Мне вообще кажется, ремешки в часовом мире сильно недооценены. Мы можем часами обсуждать размер корпуса, цвет циферблата и форму стрелок, а потом поменять один кусок кожи или текстиля — и визуально получить почти другие часы. Особенно хорошо это работает с простыми моделями, где дизайн корпуса и циферблата не пытается перетянуть на себя всё внимание.

В результате получилась вещь, которая не притворяется настоящим «Мышиным королём» и совершенно не пытается конкурировать с часами Чайкина. Скорее это маленькая часовая шутка для тех, кто понимает отсылку: белорусский «Мышонок», немного вдохновения высокой независимой часовщиной и кастомный ремешок, который связывает две совершенно разные ценовые категории.

И вот тут возникает вопрос, который мне кажется намного интереснее обсуждения цены конкретной модели: что вообще делает часы интересными? Стоимость механизма? Имя на циферблате? Количество выпущенных экземпляров? Или всё-таки история, которую владелец может про них рассказать?

Потому что в нашем случае технически перед нами всё те же недорогие часы за несколько тысяч рублей. Но теперь это экземпляр с собственной историей: ради него съездили в Минск, отдельно придумали идею, заказали ремешок и собрали сочетание, которого в таком виде больше ни у кого нет. Для меня это уже гораздо интереснее, чем просто открыть каталог, выбрать модель и оплатить заказ.

Наверное, поэтому мне постепенно всё меньше нравится оценивать коллекции исключительно через деньги. Можно владеть одними очень дорогими часами, о которых нечего рассказать, а можно хранить дешёвый старый «Восток», доставшийся от деда, и никогда его не продать даже за цену в десять раз выше рыночной. Часы вообще довольно странный предмет: номинально они показывают время, но реальная ценность для владельца очень часто возникает совершенно в другом месте.

Когда выкладывали фотографии этого «Мышонка» в «Часовой Атлас», поймал себя именно на этой мысли. Рядом в ленте могут находиться швейцарские часы за сотни тысяч, независимые марки, советские модели и обычные G-Shock, но без ценника перед глазами они неожиданно начинают конкурировать совсем по другому критерию — хочется открыть те, за которыми чувствуется какая-то история.

Разумеется, никто не пытается сказать, что часы за 12 тысяч рублей технически становятся аналогом изделия независимого мастера стоимостью на несколько порядков выше. Это было бы довольно странным сравнением. Здесь интереснее другое: чтобы получить удовольствие от часового хобби, совершенно необязательно начинать с огромного бюджета.

Иногда достаточно увидеть недорогие часы, придумать для них идею и немного изменить их под себя. В результате на руке появляется вещь, которую прохожий, скорее всего, вообще не узнает, зато человек, знакомый с часовым миром, сначала посмотрит на циферблат, потом на ремешок и через пару секунд улыбнётся.

И, пожалуй, именно такие эксперименты лучше всего напоминают, зачем вообще нужны часы в 2026 году, когда точное время и без них находится на каждом экране вокруг нас. Они давно могут быть не только прибором и не только демонстрацией стоимости. Иногда это просто маленький объект, с которым интересно что-нибудь придумать.

А сколько он при этом стоит — уже второй вопрос.

Если сейчас открыть школьный учебник и попробовать вспомнить римские цифры, всё выглядит довольно однозначно: один — I, два — II, три — III, а четыре — IV. После этого достаточно посмотреть на циферблат каких-нибудь классических часов и обнаружить там совершенно наглое IIII. Причём это не ошибка дешёвой фабрики и не китайский мастер, забывший правила римской нумерации. Такой вариант столетиями использовался в часовом деле и продолжает использоваться сегодня. У него даже есть неофициальное название — «часовая четвёрка».

Самое интересное, что привычное нам правило «четыре обязательно пишется IV» гораздо менее железобетонное, чем кажется. Римская система счисления исторически существовала в разных формах, и принцип вычитания меньшей цифры из большей применялся далеко не всегда так последовательно, как нас учат сегодня. В реальных римских надписях вполне встречалась аддитивная форма IIII. Например, в коллекции Британского музея есть монеты Римской империи с надписями вроде COS IIII, где четыре обозначено именно четырьмя единицами. То есть сами римляне вполне могли написать то, что современный школьный учитель исправил бы красной ручкой.

Поэтому версия о том, что часовые мастера однажды просто «неправильно поняли римские цифры», выглядит довольно сомнительно. Более того, IIII встречается на старинных часах задолго до появления современных наручных моделей. Музей Seiko отмечает использование такой записи на механических башенных часах, созданных ещё до XVII века. В коллекции Метрополитен-музея тоже можно найти старинные часы, в описании которых положение четырёх часов прямо обозначено как IIII.

Почему же часовая традиция в итоге так полюбила именно IIII? Вот здесь история становится особенно хорошей, потому что одного документально подтверждённого ответа, похоже, просто нет. Существует несколько объяснений, и часовщики используют эту форму уже настолько давно, что отделить первоначальную практическую причину от поздней традиции довольно сложно. Самая распространённая версия связана вообще не с математикой, а с дизайном циферблата.

Посмотрите мысленно на классический круглый циферблат. В районе восьми часов находится тяжёлая визуальная конструкция VIII — четыре символа. Если напротив неё поставить короткое IV, левая и правая части циферблата получаются довольно разными по визуальному весу. А вот IIII создаёт гораздо более массивный блок и лучше уравновешивает VIII на противоположной стороне. Именно эстетический баланс Seiko Museum называет наиболее популярным объяснением закрепления этой традиции в часовом деле. Citizen тоже отмечает симметрию и более лёгкое визуальное считывание IIII на циферблате.

Есть у IIII ещё одна приятная дизайнерская особенность. Если записать часы от I до XII таким способом, циферблат довольно красиво разбивается на три группы. Первые четыре часа используют только палочки: I, II, III, IIII. Следующие четыре в основном строятся вокруг V: V, VI, VII, VIII. Последние четыре переходят к X: IX, X, XI, XII. Для человека, который вручную создавал металлические или эмалевые часовые индексы несколько столетий назад, подобная системность могла быть весьма удобной, хотя утверждать, что именно она породила традицию, мы уже не можем.

Существует и более эффектная легенда, связанная с древнеримским богом Юпитером. На латыни его имя писалось IVPPITER, поэтому комбинация IV якобы воспринималась как начало имени божества и её старались не использовать на циферблатах. Citizen приводит эту историю среди объяснений появления IIII на часах и солнечных часах. Звучит великолепно и идеально подходит для экскурсии по музею, но воспринимать её как окончательно доказанное происхождение «часовой четвёрки» всё же не стоит: вариантов объяснения слишком много, а сама практика существовала в разные эпохи и в разных формах.

Есть ещё легенда про французских монархов. В разных пересказах фигурируют Карл V или Людовик XIV, якобы приказавшие часовщику использовать IIII вместо IV, после чего остальные мастера начали повторять эту форму. Проблема примерно та же: IIII встречалось в хронометрических приборах и числовых обозначениях независимо от конкретного королевского каприза. Чем глубже копаешься в этой истории, тем меньше она напоминает момент, когда один человек однажды придумал правило, и тем больше — традицию, которая складывалась постепенно.

Причём использование IIII никогда не было абсолютным. Существуют старинные часы с IV, существуют современные модели с IV, а часть производителей вообще использует арабские цифры или полностью отказывается от часовых индексов. То есть никакого обязательного «часового закона», запрещающего IV, не существует. Это именно устойчивая традиция дизайна, а не технический стандарт.

Забавно, что сегодня этот маленький нюанс может восприниматься как признак классической часовой эстетики. Человек покупает дорогие часы с римскими цифрами, смотрит на циферблат годами и вообще не замечает, что четвёрка там написана не так, как учили в школе. А заметив однажды, уже довольно сложно перестать смотреть именно на неё.

Мне вообще нравятся такие детали больше сложнейших характеристик механизмов. Когда собираешь подобные истории для «Часового Атласа», выясняется, что иногда целая глава часовой культуры помещается буквально в четыре вертикальные палочки. Не нужно разбирать турбийон или объяснять устройство минутного репетира: достаточно спросить, почему часовщики сотни лет пишут IIII там, где мы ожидаем увидеть IV, и внезапно оказываешься между Древним Римом, башенными часами, эстетикой циферблата и несколькими легендами, которые уже невозможно окончательно отделить от реальной истории.

И самое прекрасное здесь, пожалуй, отсутствие идеального ответа. Мы привыкли считать часы воплощением точности: механизм должен отмерять секунды, детали рассчитываются до долей миллиметра, всё подчинено строгой геометрии. А прямо на лицевой стороне огромного количества часов находится четыре палочки, происхождение которых часовое сообщество обсуждает уже очень давно.

Так что IIII на циферблате — не ошибка. Более того, с исторической точки зрения назвать её «неправильной римской четвёркой» тоже не совсем корректно. Это скорее маленький пережиток старой системы записи чисел, который оказался удивительно удобным для часового дизайна и настолько хорошо прижился, что пережил множество технологий, стилей и поколений часовщиков.

Если когда-нибудь рассматривали механизм механических часов через прозрачную заднюю крышку, наверняка замечали маленькие красные точки, разбросанные между шестернями и мостами. На характеристиках рядом обычно гордо пишут что-нибудь вроде «17 jewels», «21 jewels» или даже «35 jewels». С первого взгляда можно подумать, что производитель просто засунул в механизм драгоценные камни для красоты и заодно получил ещё одну цифру для рекламы. На самом деле эти крошечные рубины находятся внутри часов по совершенно практической причине.

В механическом механизме постоянно вращаются колёса, а их тончайшие оси опираются на неподвижные части конструкции. Если сделать такие опоры просто из металла, в местах контакта появляется трение, детали постепенно изнашиваются, увеличиваются люфты, а вместе с ними ухудшается стабильность работы часов. Поэтому в ключевых точках механизма используются каменные подшипники — те самые jewels. Даже Jaeger-LeCoultre в технических характеристиках своих калибров довольно прозаично объясняет их назначение: камни служат опорами для осей и уменьшают трение внутри механизма.

Красный цвет тоже появился не ради красоты. В современных механизмах чаще всего используются искусственно выращенные рубины, то есть корунд. Это очень твёрдый материал: рубин имеет твёрдость 9 по шкале Мооса, поэтому хорошо сопротивляется износу и царапинам. Натуральные ювелирные рубины для этих целей совершенно не нужны — часовому механизму безразлично, сколько стоит камень и есть ли у него сертификат геммологической лаборатории. Ему нужны стабильные физические свойства и возможность изготовить микроскопическую деталь строго заданной формы.

Здесь есть красивый исторический поворот. В конце XIX века французский химик Огюст Вернейль разработал способ выращивания синтетического рубина, а в 1902 году публично сообщил о своём методе плавления в пламени. Технология позволила получать искусственный корунд в промышленных количествах, причём по своим основным физическим и химическим свойствам это был тот же материал, что и природный рубин. Уже в начале XX века производство синтетических рубинов методом Вернейля исчислялось миллионами карат в год.

То есть красивые красные точки внутри часов — это фактически маленькие технические подшипники. В некоторых из них сделано отверстие, через которое проходит ось колеса, другие работают как упорные камни, ограничивая движение оси вдоль её направления. Отдельные рубиновые элементы используются и в спусковом механизме, где нагрузки и требования к точности особенно высоки. Именно поэтому число камней в классическом механизме связано прежде всего с его конструкцией, а не с желанием сделать часы более «драгоценными».

Отсюда возникает следующий вопрос: если камни уменьшают трение, значит ли это, что механизм с 40 камнями автоматически лучше механизма с 17? Вот тут начинается самое интересное. Дополнительные камни действительно могут быть совершенно оправданы, например в автоматическом механизме, календаре, хронографе или других усложнениях появляются дополнительные вращающиеся узлы, которым тоже нужны опоры. Но сама по себе большая цифра на циферблате или роторе ничего не говорит о качестве часов.

Доходило до того, что вопрос количества камней пришлось отдельно регулировать. В документах Федеральной торговой комиссии США сохранились разбирательства с производителями и продавцами, которые пытались увеличивать заявленное количество jewels за счёт камней, фактически не выполнявших полезной механической функции. В американских отраслевых рекомендациях даже отдельно указывалось, что число камней не следует заявлять, если каждый из указанных элементов действительно не защищает движущуюся точку от износа и трения.

Особенно показательный пример встречается в материалах FTC ещё конца 1950-х годов. Там подробно разбиралась разница между традиционными механизмами на 17 и 21 камне и отдельно рассматривалась конструкция, в которую добавляли ещё несколько камней таким образом, что они физически ни с чем не соприкасались и никакой работы не выполняли. Выглядело эффектно для покупателя: число jewels становилось больше. Для самого механизма от этого не менялось практически ничего.

Именно поэтому знаменитые «17 камней» десятилетиями встречались на огромном количестве хороших ручных механических часов. В такой классической конструкции камнями защищались наиболее важные опоры колёсной передачи, баланса и спуска. В механизмах с автоподзаводом число обычно возрастало, потому что появлялся ещё один набор движущихся деталей. А в сложных современных калибрах вполне нормально увидеть 30, 40 или 50 с лишним камней: например, Jaeger-LeCoultre указывает 53 рубиновых камня в своём сложном Calibre 178 с Gyrotourbillon.

Мне вообще нравится этот момент в часах: какой-нибудь элемент выглядит исключительно декоративно, а потом выясняется, что за ним стоит вполне понятная инженерия. Пока разбирал тему для «Часового Атласа», поймал себя на мысли, что рубины внутри механизма отлично иллюстрируют весь принцип традиционного часового дела. Там можно увидеть красивый красный камень размером в пару миллиметров, но часовщику интересен вовсе не его цвет — его интересует, насколько ровно в нём будет вращаться стальная ось.

Есть и ещё один забавный момент. Слово «камни» создаёт ощущение, будто механизм с большим их количеством должен быть существенно дороже хотя бы из-за стоимости самих рубинов. На практике современные синтетические часовые камни производятся промышленно и не имеют ничего общего по цене с ювелирными рубинами, которые мы видим в украшениях. Поэтому надпись «25 jewels» означает не «внутри спрятано состояние», а скорее сообщает некоторые сведения об устройстве конкретного калибра.

Так что при выборе механических часов гоняться исключительно за количеством камней смысла примерно столько же, сколько выбирать автомобиль по числу подшипников в двигателе. В хорошем механизме важно не то, чтобы рубинов было максимально много, а то, чтобы каждый из них находился там, где действительно нужен. И в следующий раз, увидев через прозрачную крышку несколько ярко-красных точек, можно помнить, что это не украшение для владельца. Это крошечные детали, благодаря которым десятки других деталей внутри часов способны годами двигаться с минимальным износом.