Глава 8

Глава 8: Стеклянная слеза

Октябрь 1893 года выдался промозглым, точно сама смерть полоскала свои саваны в Темзе. В лавку Томаса, где время дробилось на тысячи механических вдохов, вошел человек. Его сюртук был безупречно чист, но поношен на локтях, а лицо хранило следы былой учености, теперь стертой тревогой. Он держал в руках предмет, казавшийся слезой, выточенной изо льда и захваченной в золотую оправу. Это был графин для воды. Не просто сосуд, а шедевр богемского стеклодува: чистейший хрусталь, пронизанный тончайшими рубиновыми нитями, с пробкой, увенчанной крошечным хрустальным пламенем.

— Моя жена, Томас… — голос гостя был сухим, лишенным силы. — Элинор. Она увядает. Не болеет — именно увядает. С каждым днем она бледнее. Говорит, что вода из этого графина, который стоит у её кровати, имеет особую, «металлическую» свежесть. Но с тех пор как он у нас появился, силы покидают её. Врачи говорят об анемии, о женской хлорозе, прописывают железо и рыбий жир. Но вчера вечером… — он замолчал, сглотнув. — При свете свечи я увидел, как пустой графин отбрасывает на стену не просто тень. Зеленоватое сияние. Словно внутри тлел гнилой фосфор.Томас не прикоснулся к хрусталю. Он надел тонкие кожаные перчатки, взял графин и поднес его к самому мощному источнику света в лавке — дуговой лампе, которую использовал только для самых тонких работ. Через синее кобальтовое стекло-фильтр он направил луч на дно сосуда. Рубиновые нити внутри стекла не просто светились. Они флюоресцировали — отдавали холодным, ядовито-зеленым светом, который не имел ничего общего с теплом рубина.

— Любопытно, — проскрипел Тредд. — Стекло, которое помнит свет дольше, чем должно.

Он поставил графин и взял чистую дистиллированную воду из запасов своей лаборатории. Налил её внутрь, отметив уровень тонкой алмазной иглой на стекле. Закрыл пробкой. Поставил в тёплое место у печки.

— Мы дадим ей время на разговор, — сказал он, будто речь шла о живом существе. Пока вода нагревалась, он расспрашивал гостя. Графин — подарок. От сестры жены, вышедшей замуж за немецкого промышленника и с тех пор живущей в Дрездене. Подарок на новоселье. «Чтобы вода в чужом городе напоминала о чистоте родников дома», — сказала она.Через час Тредд снова взял графин. Он вылил теперь тёплую воду не в раковину, а в идеально чистый фарфоровый тигель. Взял длинную стеклянную пипетку с резиновой грушей и набрал несколько капель. Капнул на очищенную медную пластинку и начал медленно выпаривать над пламенем. Когда последняя капля исчезла, на меди остался едва заметный, радужный налёт. Не соль. Пятно. Тредд капнул на это пятно каплю азотной кислоты. Пятно не растворилось. Оно почернело.

Затем он провел другой, более сложный тест. Растворил осадок, добавил реактивы. И когда он поднёс к пробирке полоску фильтровальной бумаги, смоченной в растворе нитрата серебра, бумага не почернела от хлора. Она покрылась ярко-жёлтым, как канарейка, осадком.

— Мышьяк, — произнёс Тредд, и в лавке повисла гулкая тишина. — Но не в виде простой соли. Арсенит меди, судя по цвету реакции и этому зловещему свечению. «Шеелева зелень» или что-то очень похожее. Пигмент. Яркий, стойкий, смертельный. Его использовали для окраски обоев, тканей… и стекла.Он поднял графин к свету.

— Ваш графин, сэр, не просто красив. Он отравлен в своей сути. Эти рубиновые «нити» — не природная примесь. Это прожилки пигмента, вплавленные в массу хрусталя для красоты. Богемские мастера славились таким. Но хрусталь ваш — особый. Он не свинцовый, а скорее, избыточно щелочной. И вода в Лондоне — мягкая, слегка кисловатая. Идеальный реагент. Каждую ночь, стоя у кровати вашей жены, вода медленно, молекула за молекулой, выщелачивает мышьяк из стекла. Она становится слабым раствором яда. Ваша жена пьёт его, думая, что пьёт чистую влагу. А мышьяк делает своё дело: разрушает красные кровяные тельца, вызывает анемию, бледность, слабость, одышку — всё то, что врачи называют «хлорозом» или «бледной немочью». Это не болезнь. Это системное, ежедневное отравление микродозами.Гость, мистер Эдмундс, схватился за спинку стула. Его лицо было пепельным.

— Но… её сестра… Зачем?

— Возможно, она не знала, — холодно ответил Тредд. — Она могла купить графин у антиквара, польстившись на красоту. А тот, в свою очередь, получил его с разорившейся фабрики, где десятилетиями травились рабочие-стеклодувы. Или… — Тредд посмотрел прямо на него, — …возможно, знала. Вы говорили, она вышла замуж за промышленника. Богато. А вы с женой — скромные учёные, живущие на наследство. Наследство, которое в случае бездетной смерти вашей жены… перейдёт к ближайшей родственнице. К сестре. Это долгий, но верный путь. И абсолютно ненаказуемый. Кто станет проверять стекло на мышьяк, если врач видит лишь «женскую истерию»?

Тредд завернул графин в плотный холст, пропитанный раствором извести.

— Заберите это. Но не в дом. Отнесите в управление санитарного надзора. Скажите, что подозреваете некачественную посуду. Пусть уничтожат. А жене купите простой глиняный кувшин. Глина не лжёт. Она впитывает лишь то, что в неё влили, а не то, что скрыто в её собственной плоти.Когда мистер Эдмундс ушёл, неся свёрток как доказательство чудовищной небрежности или ещё более чудовищного расчёта, Тредд долго мыл руки. Он смотрел на свои пальцы, которые только что держали изящную смерть. Зло не всегда было сложным механизмом. Иногда оно было проще — это была примесь. Немного яда, вплавленного в красоту навсегда. И тихое, терпеливое ожидание, пока химия и время сами не совершат работу палача. Не требовалось ни шестерёнок, ни пружин. Только знание ремесла и человеческой жадности.

Вещь: Истинная прозрачность — это отсутствие тайны. Но люди научились делать прозрачное опасным, вплавляя в него яд так искусно, что он становится частью самой красоты. В мире Томаса Тредда даже глоток чистой воды может оказаться медленным приговором, если сосуд для него был выбран тем, кто смотрит не на жажду, а на завещание. Самые страшные яды — не те, что вливают, а те, что выщелачиваются тишиной, ночью, из самой сути, казалось бы, невинной вещи.

Глава 7: Бархатная петля

Май 1904 года в Лондоне выдался удушливым. Воздух был тяжелым, как нестиранный гобелен, и даже птицы в парках умолкли, придавленные влажным зноем. В лавку Томаса вошел человек, с которого струилась прохлада камфоры и дорогого табака. Его лицо под тенью цилиндра было правильным и пустым, как монета. Он не положил вещь на прилавок — он поставил её. Это была клетка. Изящная, выкованная из золоченой проволоки, внутри которой на тонком жемчужном насесте замерла механическая канарейка. Её оперение было настоящим, снятым с живых птиц и приклеенным к крошечному медному каркасу.

— Она испортила мелодию, — голос гостя был гладким, без единой шероховатости эмоции. — Моя подопечная, юная леди Беатрис, страдает от нервного расстройства. Эта птица, подарок её покойной матери, успокаивала её. Теперь же, когда её заводят, девочка жалуется на горечь во рту, головокружение. А сама трель стала… фальшивой. Механик сказал, что шестерни в порядке. Я подумал о вас.Томас посмотрел на клетку. Позолота на прутьях местами потемнела, покрылась не зеленоватой патиной, а странным, бархатисто-чёрным налётом. Старик не стал заводить ключом. Он взял длинный стеклянный зонд с ватным тампоном на конце и провёл им по внутренним прутьям клетки, чуть ниже того места, где сидела птица. Вынул. Вата осталась чистой. Тогда он осторожно провёл тампоном по самому насесту — по жемчугу, отполированному до матового блеска. На белой вате проступил лёгкий, жёлто-охристый след.

— Интересно, — проскрипел Тредд. Он капнул на след реактив — раствор йодида калия. Жёлтый след моментально вспыхнул ярко-алым, почти кровавым цветом.

— Ртуть, — констатировал он. — Не металлическая. Органическая соль. Диметилртуть, судя по цвету реакции и тому, что она остаётся на поверхности, а не стекает. Несмываемая.Он взял клетку и поднёс её дно к яркому свету газового рожка. Снизу, в месте крепления декоративной подставки, виднелась не запломбированная заглушка, а крошечный, искусно впаянный латунный цилиндр размером с гусиное перо. От него шла тончайшая, как паутина, медная трубка, которая оплетала центральную ось насеста и терялась внутри жемчужной бусины.

— Механизм не для пения, — сказал Тредд, его голос приобрёл холодную, режущую тональность. — Он для дистилляции. Птица — отвлекающий маневр. Суть — здесь. — Он ткнул скальпелем в латунный цилиндр. — Внутри — абсорбционная вата, пропитанная тем же соединением ртути. Когда вы заводите птицу, главная шестерня не только вращает механизм, но и проворачивает вот этот шток. — Он показал на barely видимый штифт, соединённый с цилиндром. Тредд взял пинцет и провернул шестерёнку механизма вручную. Из жемчужного насеста, прямо под тем местом, где должна была бы сидеть настоящая птица, с лёгким шипением вырвалась микроскопическая струйка пара. Невидимая, но Тредд мгновенно отдернул руку и задержал дыхание.— Трение. Простое трение штока в цилиндре при вращении. Оно нагревает абсорбент всего на несколько градусов. Достаточно, чтобы с поверхности ваты испарилась микродоза яда. Пар по медной трубке поднимается и выходит здесь, — он указал на жемчужину, — прямо под клюв механической птицы. А леди Беатрис, слушая «пение», склоняется к клетке, вдыхает этот пар. Каждый вечер. По капле. Он посмотрел на гостя. Тот стоял неподвижно, но его пальцы слегка постукивали по рукояти трости.

— Диметилртуть — это не просто яд. Это тень. Она не вызывает боли, рвоты, всего того, что заставило бы вызвать врача. Она проникает через лёгкие в кровь, а оттуда — в нервы и мозг. Симптомы: потеря вкуса, головокружение, лёгкий тремор, необъяснимая тревога, нарушения сна. Всё, что можно списать на «нервное расстройшение» впечатлительной барышни. А через месяц-другой — необратимое поражение мозга, паралич, смерть, которую любой патологоанатом припишет стремительной форме «атаксии» или «детского паралича». Чисто, изящно и без следов. Если бы не эта фальшивая нота.

— Фальшивая нота? — на лице гостя впервые дрогнула маска.

— Механизм рассчитан идеально, — Тредд ткнул скальпелем в одну из мелких шестерёнок внутри птицы. — Но тот, кто собирал его, перестарался. Чтобы трение в дистилляторе было постоянным, главную шестерню подточили, сместив её баланс. От этого страдает механизм трели. Звук сбивается. Девочка с чутким слухом это уловила. А ваш «механик», который сказал, что всё в порядке… он, случаем, не рекомендован тем же человеком, что подарил клетку? Вашим братом-опекуном, сэром Элджерноном, например? Гость не ответил. Он медленно снял цилиндр. Под ним оказалось лицо не стареющего денди, а человека лет сорока с жёстким, подсчитавшим всё на свете взглядом. Адвоката. Управляющего делами.

— Леди Беатрис наследует состояние в день совершеннолетия. Через полгода. Её опекун, сэр Элджернон, мой клиент, несёт расходы по содержанию имения… которые давно превысили доходы. Смерть наследницы до совершеннолетия вернула бы капитал в лоно семьи. Официальным опекунам. — Он говорил ровно, как зачитывает договор. — Клетку подарила её тётушка, сестра сэра Элджернона. Сентиментальная женщина. Большая любительница… механических диковинок.Тредд кивнул. Он уже всё понял. Не нужно было объяснять, что «тётушка» действовала по указанию брата.

— Заберите эту клетку, — сказал Тредд, не предлагая завернуть её. — И передайте вашему клиенту. Скажите, что старый часовщик нашёл неисправность. Что механизм пения не подлежит ремонту из-за коррозии… ртутной коррозии. И что для безопасности девочки вещь лучше уничтожить. Расплавом. При высокой температуре. Он поймёт. Когда адвокат ушёл, неся клетку как доказательство проваленного замысла, Тредд долго мыл руки и инструменты в растворе сернистого натрия, нейтрализующем ртуть. Он думал не об изяществе ловушки, а о её бесшумности. Не нужно было прятать яд в вине или нанимать убийцу. Достаточно было подарить красивую игрушку и знать основы биохимии. Зло становилось тихим, домашним, упакованным в ностальгию и заботу.

Вещь: Самая опасная колыбельная — та, что не усыпляет тело, а усыпляет бдительность. В мире Томаса Тредда даже нежный жемчуг может оказаться соплом, из которого сочится тихий, невидимый яд, а забота родных — точным расчетом на конвергенцию наследства. Прогресс научил убийц не кричать, а шептать, превращая самые сокровенные ритуалы утешения в обратный отсчёт до молчания.

Глава 6: Последний вздох тишины

Апрель 1902 года в Лондоне был обманчив: он пах влажным асфальтом и обещаниями, которые никогда не сбываются. В лавку Томаса вошла женщина, чья грация казалась отлитой из лунного света и нервного напряжения. Это была Клара Вайн, прима-балерина, чьи прыжки критики называли «полётом над бездной обыденности». Но сегодня её ноги, закутанные в дорогой кашемир, подкашивались, а в руках она сжимала шкатулку, обтянутую кожей испуганного ягнёнка, так крепко, что костяшки пальцев побелели.

— Мой голос… и что-то глубже, Томас, — она коснулась горла, и звук её шёпота был похож на трение сухих листьев. — Я задыхаюсь. Не на сцене — там я ещё могу забыться. После. Каждый вечер, когда я открываю эту шкатулку перед выходом в театр, чтобы надеть жемчуг, комната наполняется… не ароматом. Пылью. Старой, сладковатой пылью. А на утро я отхаркиваю то, чего не должно быть в лёгких здорового человека. Красные нити на белом платке.Томас принял шкатулку. Она была тяжёлой для своих размеров, старинной, с потускневшими серебряными вензелями. Старик не стал открывать её сразу. Он поднёс её к уху и слегка потряс. В ответ не было звона украшений — лишь глухой, сыпучий шелест, словно внутри перекатывался мелкий сухой песок.

— Пудра, говорите? — проскрипел Тредд. — Пудра бы оседала. А этот звук… он живёт своей жизнью.

Он надел лёгкие кожаные перчатки и открыл крышку. Внутри, на выцветшем голубом атласе, лежал жемчужный гарнитур невероятной красоты. Но Тредда интересовало не это. Он взял пинцет с широкими, плоскими губами и осторожно приподнял сам атлас. Под ним открылся пористый, слегка просевший слой — не дерево, а прессованный картон или войлок. Он извлек крошечный образец этого материала скальпелем и поместил его в небольшую стеклянную реторту. Начал медленно нагревать над спиртовкой.Сначала не было ничего. Потом, когда температура стала ощутимой, из реторты потянулась тончайшая струйка белого дыма. И запах… не жжёной чесночной шелухи, как в старых детективах. Запах был металлическим, сладковато-тошнотворным, с горьким финалом, как послевкусие плохого миндаля. Тредд тут же убрал огонь.

— Мышьяк, — сказал он коротко, снимая реторту. — Но не в виде пигмента. И не оксид. Скорее, organoarsenic — органическое соединение, летучее. Или его соль, смешанная с чем-то для веса и… летучести. Ацетиларсенат, возможно. Новинка немецкой химической школы. При нагреве выше температуры тела — распадается, выделяя ядовитые пары.

Он перевернул шкатулку и показал Кларе дно. Там, под бархатной подложкой, где обычно клеится фабричная бирка, была аккуратная, почти невидимая заплатка из тонкой свинцовой фольги.— Тепло, дитя моё, — пояснил он. — Ваша шкатулка стоит на туалетном столике под лампой. Лампа греет дно. Этого достаточно. Летучий мышьяк испаряется из пропитанного войлока, но не может выйти через свинцовую мембрану. Он накапливается внутри, в замкнутом объёме. А когда вы открываете крышку… Он открыл шкатулку резким движением. Ничего видимого не произошло. Но Тредд немедленно поднёс к открытому пространству чистый лист белой бумаги. Через минуту на нём проступил едва заметный, матовый налёт — не пыль, а скорее иней.

— …происходит перепад давления. И весь накопленный за день газ выходит наружу. Вам прямо в лицо. Вы делаете глубокий вдох, поправляя причёску перед зеркалом. Пары мышьяка — особенно такие летучие — обжигают слизистую носоглотки, трахеи, впитываются в лёгкие. Они не вызывают мгновенный паралич. Они действуют как хронический, накопительный раздражитель и клеточный яд. Воспаление, микроскопические кровоизлияния, отёк. Кашель. Слабость. А потом… да, прожилки крови. Это не чахотка. Это химический ожог изнутри.Клара Вайн стояла не двигаясь. Её лицо, обычно оживлённое тысячью мимолётных выражений, было пустым, как маска.

— Это подарок… от моего импресарио, сэра Чарльза, — наконец выдавила она. — После моего триумфа в «Лебедином озере». Он сказал: «Пусть эти жемчуга хранят твой успех так же бережно, как эта шкатулка». Он… он застраховал мою жизнь. На астрономическую сумму. Говорил, это стандартная практика для звёзд.

— И становится исключительно прибыльной практикой, если звезда гаснет вовремя, — мрачно добавил Тредд, закрывая шкатулку и заворачивая её в несколько слоёв промасленного холста. — Мёртвая прима-балерина, ушедшая на пике славы от «загадочной болезни лёгких» — это трагедия, которая удваивает сборы на прощальных гастролях, которые он, несомненно, уже анонсировал. А потом — страховой случай. Очень элегантно. Он убивает вас не ядом в бокале, а самой атмосферой вашей гримёрки. Он превратил ваше ежевечернее преображение в ритуал отравления.Он пододвинул к ней стакан воды.

— Пейте. Просто воду. А потом идите к врачу, которому вы доверяете, и скажите, что подозреваете отравление мышьяком. Пусть сделает анализ волос и ногтей. А эту шкатулку… — он посмотрел на свёрток, — её следует утопить в Темзе, зашив в мешок со свинцовой дробью. Но сначала — как доказательство. Решать вам.

Когда балерина ушла, унося с собой свёрток и новое, чудовищное знание, Тредд долго проветривал лавку. Он думал не об изяществе убийства, а о его дистанционности. Не нужно было нанимать бандита, подкупать слугу. Достаточно было подарить красивую вещь и знать основы химии. Зло становилось оптовым, тиражируемым. Его можно было дарить.

Вещь: Самые красивые ловушки не хлопают, а открываются. Они заманивают не щелчком, а шелестом шёлка и блеском перламутра. В мире Томаса Тредда даже воздух, заключённый в ларец, может стать ядовитым, если им дышит тщеславие того, кто хочет заработать на твоём последнем вздохе. Прогресс подарил убийцам новое оружие — невидимый газ и финансовый расчёт, где жизнь становится страховым полисом, а смерть — дивидендами.

Глава 5: Последняя партия

Март ворвался в лавку Томаса вместе с запахом талого снега и дорогого табака. Гость был молод, строг и безупречно одет, но его глаза — сухие и лихорадочные — выдавали человека, который уже несколько ночей подряд ведет диалог с безумием.Он положил на прилавок шахматную фигуру. Белый ферзь из слоновой кости, увенчанный крошечной короной.

— Мой отец, гроссмейстер Вартенслебен, умер вчера во время финала турнира, — юноша сглотнул. — Его рука замерла над доской, когда он собирался объявить мат. Врачи говорят — апоплексический удар. Но посмотрите на фигуру. Томас взял ферзя. Резьба была тонкой, как морозный узор: юбки королевы казались мягкой тканью, а в руках она держала едва заметный скипетр. Он провел подушечкой большого пальца по основанию. Кость была идеально гладкой, полированной, но на самом стыке фигуры с доской чувствовалась едва заметная шероховатость, словно от крошечных пор.— Ферзь — самая сильная фигура, — проскрипел Томас. — Но и самая одинокая. Все дороги на доске — её дороги. Он поднес фигуру к уху и слегка встряхнул. Внутри что-то глухо сместилось. Едва слышный шелест, похожий на движение песка в песочных часах. Томас не стал вскрывать основание. Он достал длинную стеклянную трубку с густой, прозрачной жидкостью внутри — чистым глицерином. Опустил фигуру в сосуд. Ферзь медленно пошел ко дну, но на полпути вдруг замер, перевернулся вверх дном и начал медленно вращаться, как флюгер, ища равновесия.

— Центр тяжести, — Томас прищурился. — Он не на месте. Он живой, как ртуть в термометре.Он вынул фигуру, тщательно протер её шелковой салфеткой и направил на неё мощный луч синей лампы, которую использовал для проверки бриллиантов. На белой, казалось бы, безупречной поверхности корпуса проступили десятки крошечных, как уколы булавкой, точек. Они были искусно замаскированы под естественную текстуру кости и залиты тончайшим слоем воска в цвет материала.

— Ваш отец был правшой? — спросил старик, не отрывая взгляда от лупы.

— Да. И он всегда долго раздумывал над ходом, сжимая фигуру в кулаке, — юноша машинально сжал собственную руку. — Говорил, что так чувствует её вес и потенциал. Это была его давняя привычка. Томас взял тончайшее алмазное сверло, которым гравировал циферблаты, и под углом, не повреждая поверхность, снял одну из восковых пробок. В отверстии, глубже, чем можно было предположить, что-то блеснуло жидким серебром.— Не ртуть, — пробормотал он, улавливая сладковато-горький запах. — Это хуже.

Он присоединил к отверстию крошечную стеклянную пипетку с резиновой грушей и осторожно отсосал каплю. Жидкость была тяжелой, маслянистой, с радужной пленкой на поверхности. Томас капнул её на медную пластинку и поднес к пламени спиртовки. Пламя вспыхнуло на мгновение ярко-зеленым, с резким, едким дымком, пахнущим чесноком и горелым сахаром.

— Фосфор, — безжалостно констатировал Томас. — Белый фосфор, растворенный в скипидаре. Скипидар разъедает кожу, делая её проницаемой, как промокашка. А фосфор, попав в кровь, вызывает мгновенный спазм, жгучую боль и остановку сердца, которую легко принять за удар. Яд быстрого приготовления и медленной, мучительной гарантии.Он показал юноше внутреннее устройство фигуры на простом рисунке.

— Внутри ферзя — не спираль, а полая камера, разделенная тонкой перегородкой из воска с высокой температурой плавления. В одной части — ядовитый раствор. В другой — крошечная, туго скрученная пружина. Когда ваш отец брал фигуру, тепло его ладони постепенно размягчало воск. Пружина распрямлялась, создавая давление. Яд вытеснялся через эти игольчатые каналы прямо в поры его разгоряченной, влажной от напряжения ладони. Одна капля. Меньше. Но достаточно. Юноша закрыл лицо руками, но плечи его не тряслись. В них была каменная напряженность.— Но кто? Кто мог знать его привычки настолько хорошо? И иметь доступ к его личному турнирному набору? — Тот, кто подарил ему этот набор ровно год назад, после его прошлой победы. Зная, что в финале следующего турнира ваш отец непременно будет играть белыми, по жребию победителя. Зная, что в решающий момент он возьмет в руку именно этого ферзя. И зная, что жажда завершающего, идеального мата заставит его сжимать кулак так крепко, словно в нем билось само его сердце. Томас вернул обезвреженную фигуру в бархатный мешочек, словно хоронил её.

— Вещи не играют в игры, молодой человек. В игры играют люди. А вещи — лишь остро отточенные инструменты их воли. Ваш отец был убит не на доске. Он был убит в тот момент, когда с благодарностью принял этот дар. Когда гость ушел, неся в кармане мешочек с молчаливым свидетелем, Томас долго смотрел на шахматную доску в углу своей лавки. Все фигуры стояли на местах, неподвижные и немые, застывшие в вечном ожидании хода, который никогда не состоится. Он подошел, взял черного ферзя — грубую деревяшку, купленную на рынке, — и сжал в кулаке. Дерево было теплым, живым, безобидным.В мире Томаса даже безупречная победа могла оказаться предсмертным хрипом. А самый изящный ход иногда пахнет чесноком, фосфором и предательством.

Вещь: Шахматная фигура — это мысль, облеченная в форму. Она может воплощать гениальную комбинацию или смертный приговор. Разница лишь в намерении руки, которая её перемещает. Игра ведется не на шестидесяти четырех клетках, а в пространстве между доверием и знанием, между даром и ловушкой. Ферзь с отравленной короной — лишь крайнее проявление простой истины: любая вещь, попавшая в вашу руку, уже сделала свой ход. Остается только понять — это ход к победе или мату.