В этой школе жил и работал завхозом Федя — старший внук директрисы. Двухметровый худощавый блондин с немного шепелявой речью, он почти всегда ходил в клетчатой рубашке и рабочих штанах, испачканных краской и клеем. Ему было девятнадцать, но из-за позднего поступления в школу и болезни он выглядел среди учеников почти ровесником. С детства у Феди диагностировали аутизм. Это не помешало ему окончить девять классов обычной школы, а потом и сварочное ПТУ — с отличием. Золотые руки и любовь к труду у него были настоящие. Однако работу «дурачку» никто не давал. Выручила бабушка: сначала устроила на два месяца на стройку гостиницы у трассы, а потом взяла его завхозом в родную школу. Дополнительно ему дали ставку ночного сторожа и маленькую комнату вахтёра под лестницей. Так Федя и жил — день и ночь в школе, словно её часть.

В школьные годы над ним часто издевались. Кнопки на стуле, плевки через трубочки, пинки, выключенный свет в туалете, обидные клички — всё это доводило его до слёз и истерик. В шестом классе после особенно жестокого случая (одноклассник Жора Гайчур надел ему на голову ведро с помоями) Федя попал в психбольницу с нервным срывом. Учителя жалели его и в девятом классе постарались поскорее «выпустить». А он вернулся — уже сотрудником школы.
Младшие школьники обожали Федю. Им нравился его новый смартфон с тремя камерами, они с удовольствием играли с ним в салки и прятки и не могли никак понять, почему с ними играет взрослый дядя. А вот одиннадцатиклассники понимали всё иначе. Подростковая жестокость и нетерпимость к «не таким» уже расцвела в них буйным цветом. Правда, теперь над ним открыто не издевались — побаивались: всё-таки сотрудник школы. Но шептались и посмеивались за спиной. Федя не обращал внимания. Он давно привык. Да и не умел по-настоящему злиться — такие люди потому и зовутся "солнечными".

В конце сентября школу готовили к большому событию — футбольному матчу и спортивным состязаниям со сборной гимназии из Николаева. Всё блестело: вымытые полы, свежевыкрашенные перила, подстриженный бурьян на стадионе, жёлто-синие скамейки. Федя руководил уборщицами, помогал дворникам красть, копать, таскать. А когда поварам понадобилась помощь на кухне — чистить картошку, морковь и лук, чтобы приготовить обед на восемьдесят человек, — Зоя Николаевна послала туда Федю и нескольких старшеклассников.
Именно тогда на кухню вошли три девушки из одиннадцатого класса.
Первая — Маша, дочь подруги мамы Феди. Вторая — полная темноволосая Юля, которая когда-то тоже подшучивала над Федей, и он её сторонился. А третья…
Высокая, стройная, с волосами цвета спелого пшеничного поля и глазами — чистыми васильками, в обтягивающих синих джинсах и бархатной кофте того же цвета. Как сестра она была похожа на Лорелин из фильма «Валериан и город тысячи планет». Она вошла — и для Феди будто солнце внезапно ворвалось в тесную школьную кухню.

«Она же просто прекрасна… Как ангел! Ко мне пришёл ангел! Это та самая девушка, о которой я мечтал всю жизнь…» — пронеслось у него в голове.
Девушку звали Настя Коробова. Новенькая. Приехала из Николаева — её отца, капитана полиции, перевели сюда, в местное отделение. Также её отец устроился на полставки работать в школу учителем государственного права в 9, 10 и 11 классах.
Настя и её подруги принялись за работу. Федя же почти перестал чистить картошку. Он просто стоял и смотрел на неё широко открытыми глазами, а на его лице медленно, как рассвет, расплывалась огромная, счастливая, совершенно беззащитная улыбка.
Настя вытерла руки о фартук и кивнула в сторону высокого блондина, который уже несколько минут стоял неподвижно, глядя на неё с блаженной, почти детской улыбкой. Из вежливости Настя ему тоже улыбнулась в ответ.
— Кто этот странный парень? — тихо спросила она Машу.
— Это Федя, — так же негромко ответила та. — Внук нашей директрисы.
— Он здесь учится?
— Нет… Ну, раньше учился, в нашем классе. Он выучился в ПТУ, и через год вернулся к нам, Федя теперь у нас завхоз и ночной сторож. Работает.
Настя прищурилась.
— Он… больной на голову по-моему, да?
— У него аутизм. И в детстве были проблемы… Но он не агрессивный. Золотые руки, между прочим. Всё в школе держит.
— Он на меня так смотрел… — Настя невольно поёжилась. — Как будто я ему понравилась. Только этого мне не хватало — чтобы в меня влюбился псих.
— Насть, ну что ты сразу… — Маша поморщилась. — Он мирный. Мухи не обидит. Правда.
— И что? — Настя повысила голос шёпотом. — Будут же надо мной издеваться. Дразнить. «О, Коробова с дурачком встречается!» Мне такого счастья не надо.
Маша посмотрела на подругу с лёгким осуждением:
— Он же не виноват, что таким родился. Встречаться с ним тебя и не заставляет никто, речи об этом не идёт пока. И вообще… любовь сильнее всего этого зла.
— Давай ты меня не будешь учить жизни, — отрезала Настя, резко отбрасывая очищенную морковку в миску. — Я сама разберусь.

Федя ничего этого не слышал. Он стоял чуть поодаль, отмывал огромный чан и улыбался своим мыслям. Внутри него уже полыхал пожар. Настя заполнила собой всё: и тесную кухню, и голову, и грудь. Он не мог отвести от неё глаз.
Ночью, лёжа в своей маленькой комнате вахтёра под лестницей, он впервые за долгое время уснул с улыбкой. И ему приснился сон — яркий, горячий, почти осязаемый.
Во сне они были вдвоём в сельском клубе. Мерцали цветные огни, играла музыка. Настя смеялась, держала его за руку, а потом сама потянулась к нему. Он чувствовал тепло её тела каждой клеточкой своего — такого большого, сильного и вечно одинокого. Он целовал её — осторожно, трепетно, а потом всё глубже, отчаяннее, будто боялся, что этот сон вот-вот оборвётся. В этом сне не было ни насмешек, ни шёпотов за спиной. Была только она — его ангел, его девушка, его мир. Федя не умел любить «немного». Для него это было как вдохнуть всей грудью степной воздух после долгой зимы — резко, до головокружения. Он хотел не просто «погулять» с Настей. Он хотел, чтобы она стала его миром. Чтобы кто-то наконец прикоснулся к нему не с насмешкой, а с теплом. Его тело, сильное и здоровое, несмотря на диагноз, требовало того же, чего требуют тела всех парней его возраста. Но об этом вслух не говорили. Об этом даже думать было стыдно. А он думал. И от этих мыслей становилось одновременно сладко и невыносимо больно.

Проснувшись среди ночи в темноте, Федя долго лежал с открытыми глазами, чувствуя, как гулко стучит сердце. Никогда раньше его тело не отзывалось на кого-то так сильно. Никогда раньше он не хотел быть с девушкой так, как хотел быть с ней — и душой, и руками, и всем своим существом.
Утром следующего дня, в выходной, Федя проснулся с одним-единственным именем на устах. Настя не выходила из его головы ни на секунду. Каждая песня, звучавшая по радио, казалась написанной специально для них. Стоило заиграть мелодии про любовь — и сердце замирало, а в груди разливалось сладкое, почти болезненное тепло.

Он долго сидел за старым столом в своей каморке под лестницей, грыз карандаш, а потом решительно взял тетрадный лист в клетку и вывел крупными, неровными буквами:

«Настя,
Я пишу это письмо и очень волнуюсь. Мы знакомы всего неделю, но за эти дни ты стала для меня самым важным человеком.
С первого взгляда, когда ты зашла на кухню, у меня внутри всё перевернулось. Ты красивая, как ангел. У тебя такие светлые волосы и добрые глаза, что я не могу думать ни о чём другом. Каждый раз, когда ты проходишь мимо, у меня сердце начинает стучать так сильно, что я боюсь, все услышат.
Я люблю тебя. Очень сильно. Я готов делать для тебя всё: заботиться, помогать, защищать. Готов стараться каждый день, чтобы стать лучше и быть достойным тебя.
Если ты дашь мне хотя бы маленький шанс, я сделаю всё, чтобы ты была счастлива со мной.
Пожалуйста, будь моей девушкой.
Федя»

Письмо он передал Жорику из 10-Б и, затаив дыхание, следил за ним издалека.
Вскоре в столовую вошла Настя с подругами. Жорик торжественно вручил ей сложенный листок. Пока она читала, лицо её менялось. Жорик тут же побежал за Федей. Кто-то из старшеклассников, Гена, быстро налил два стакана лимонада — ему и ей. И вся столовая вдруг загалдела:
— Горько! Горько-о-о!
Федя, сияя счастливой улыбкой, стукнулся с Настей стаканом. Лимонад был сладким, почти как его надежда в эту минуту.
— Федя, ты, конечно, хороший человек, но… — начала было Настя, явно пытаясь найти правильные слова.
— Тили-тили-теста, жених и невеста! — заорал кто-то из толпы.
— А теперь поцелуйтесь! — Жорик весело толкнул Федю прямо на Настю.
Девушка отшатнулась, как от огня. Лицо её вспыхнуло яростью.
— Пошли все вон! — крикнула она и, бросив стакан на стол, выбежала из столовой под громкий смех и улюлюканье.

На следующий день Федя подошёл к ней во дворе школы, виновато опустив голову.
— Настя, прости меня за вчерашнее… Я не хотел, чтобы там было столько людей. Ты прочитала моё письмо?
Настя посмотрела на него холодно и устало.
— Прочитала. Федя, во-первых, ты старше меня на два года. Во-вторых… ты мне не нравишься. Ты неадекватный. Извини, но это так. Давай больше не будешь подходить ко мне близко.
Она развернулась и ушла, оставив его стоять посреди крыльца, будто громом поражённого.
Маша, стоявшая неподалёку, почувствовала странную двойственность. С одной стороны, Настя была права — нельзя заставить себя любить человека только потому, что он несчастен. Но и смотреть, как Федя стоит посреди двора с таким лицом, будто у него из груди вырвали сердце, тоже было невозможно.

Всю следующую неделю Федя жил как в тумане. Он следил за ней взглядом, стараясь быть незаметным. Каждый раз, когда она проходила мимо, сердце его замирало и таяло, словно воск на солнце. Он надеялся — отчаянно, по-детски — что она вдруг обернётся, улыбнётся и всё изменится.
Но Насте это внимание быстро стало в тягость.
— Хватит на меня пялиться! — сначала раздражённо бросала она, проходя мимо.
А потом уже кричала, не сдерживаясь:
— Отстань, сумасшедший!
С каждым днём её голос звучал всё жёстче, всё громче. Терпение девушки таяло на глазах.
Даже Маша начала замечать, что Федя перестаёт понимать границу между любовью и преследованием. Он не хотел сделать Насте ничего плохого — наоборот, готов был весь мир положить к её ногам. Но от этого ей становилось не легче.
Зоя Николаевна сидела в своём кабинете за массивным столом из морёного дуба. На стенах висели государственные флаги Украины и Николаевской области, в шкафу поблёскивали многочисленные награды и грамоты. Директриса одновременно делала несколько дел: просматривала журналы, печатала на компьютере, мелкими глотками пила чай и слушала радиоприёмник, тихонько бормотавший на подоконнике. Она настолько глубоко ушла в работу, что даже не подняла глаз, когда в дверь постучали.

— Войдите! — откликнулась она механически.
Дверь приоткрылась, и в кабинет вошла Настя Коробова. Девушка решительно села на стул напротив стола.
— Здравствуйте, Зоя Николаевна. Я хотела бы с вами поговорить.
— А, Коробова… — директриса наконец оторвалась от экрана. — В чём дело?
Настя собралась с духом и заговорила чуть быстрее, чем хотела:
— Дело касается вашего внука Феди. Его поведение меня, мягко говоря, пугает. Я ему уже сто раз говорила: «Отстань, ты мне никто!» А он не понимает. Продолжает преследовать меня, смотреть… Это уже переходит все границы.
Зоя Николаевна замерла. Медленно отодвинула чашку с чаем, приглушила радио и впервые за разговор посмотрела на девушку внимательно, в упор.
— Послушай меня, Настя, — начала она спокойно, но в голосе уже чувствовалась сталь. — Я в курсе того, что происходит. Но, кажется, ты относишься к Феде слишком жёстко.
Настя хотела возразить, но Зоя Николаевна подняла руку, останавливая её.
— Ты пойми… У него была очень сложная судьба. Он родился недоношенным, много болел в детстве. В семь лет уже умел читать, с трёх нот угадывал мелодию, цитировал детскую энциклопедию. А потом учителя заметили странности… В одиннадцать лет ему поставили диагноз — аутизм.
Зоя Николаевна тяжело вздохнула, словно снова переживая те годы.
— Тогда многие настаивали, чтобы признать его инвалидом и отправить в спецшколу для «слабоумных». Родители были готовы это сделать. А я сказала: «Не позволю». С одиннадцати лет я забрала его к себе. Родители родили «нормального» ребёнка и почти всю любовь отдали ему. А я не пожалела. Зачем клеймить человека инвалидностью? Чтобы ему потом никуда не взяли на работу, не приняли в вуз? Мы и без пенсии проживём.
Она немного помолчала, глядя куда-то сквозь Настю.
— Врач тогда сказал: если правильно воспитывать, Федя сможет вести полноценную жизнь. И он смог. Окончил обычную школу до девятого класса, потом ПТУ — с отличием. Работает на двух ставках, живёт самостоятельно. А то, что он собирается поступать в Одесское высшее училище искусств имени Данькевича, побеждает в конкурсах и выставках… Это не каждый «психически полноценный» может.
Зоя Николаевна наклонилась чуть вперёд и посмотрела на Настю уже совсем по-женски, почти умоляюще:
— Настя, я прошу тебя как женщина женщину… Прояви снисхождение к Феде. Дай ему хотя бы шанс. Он хороший мальчик. Чистый. И он тебя действительно полюбил.
— Я поняла вас, Зоя Николаевна, — ответила Настя, слегка напрягшись. — Но так не будет. У меня есть своя жизнь, свои планы и личные границы. А Федя эти границы постоянно нарушает.
Зоя Николаевна откинулась на спинку кресла и внимательно посмотрела на девушку. В её голосе появилась мягкая, почти материнская настойчивость:
— Почему ты не можешь отнестись к Феде так же, как к любому другому парню? Дать ему шанс. Сходить один раз на свидание, поговорить с ним по-человечески… А уже потом решишь — нравится он тебе или нет. Может, ты узнаешь в нём большого романтика. Может, он окажется самым нежным и преданным человеком на свете. Ты же не знаешь! А если всё-таки решишь, что «нет», скажи ему об этом мягко, с уважением. Как равная равному. Не растопчи его сердце.
Настя резко вскинула голову. Её глаза вспыхнули.
— Потому что я нормальная и успешная девушка! — выпалила она. — И знаки внимания от вашего внука-олигофрена мне более чем неприятны! Почему я должна тратить своё время на человека, который мне совершенно неинтересен, только потому, что он меня любит?
— Во-первых, Федя — не олигофрен, — отчеканила Зоя Николаевна холодно. — У него аутизм. И интеллект у него ничуть не хуже твоего, поверь. Прежде чем так клеймить человека, загляни в интернет и почитай, что такое аутизм.
Директриса сделала паузу, пытаясь сдержать раздражение, и продолжила уже тише:
— А во-вторых… Почему бы тебе просто не сказать Феде, что ты скоро выходишь замуж? Что любишь другого? Что у тебя есть молодой человек в другом городе, с которым вы уже помолвлены, и как только тебе исполнится восемнадцать — сыграете свадьбу?
- Чего я должна отчитываться ему о своей жизни?! Чего я должна врать?! Не лучше ли прямо сказать всё, как есть?!
- Нет, Настя, не лучше! В жизни есть масса ситуаций, когда лучше сладкая ложь, чем горькая правда. Ведь горечи Федя хлебнул сполна, хватит с него! Как ты считаешь, Феде легче будет жить с мыслью, что ты ему отказала, так как любишь другого – или с мыслью, что ты ему отказала, потому что не считаешь его достойным себя, в связи с тем, что он «такой»?! Хорошо Настя, а как насчёт варианта, чтобы ты позволяла Феде любить себя, раз уж не можешь любить в ответ? В смысле, не отвергать его, не блокировать в соцсетях, а позволять находиться рядом, благодарно принимать от него подарки и ухаживания? Снисходительно потерпеть, пока ты через пару месяцев не закончишь школу и не поедешь в город поступать в ВУЗ? Я не думаю, что Федя согласится регулярно ездить в другой город только ради того, чтобы преследовать тебя. Да и я никуда не пущу его, если даже захочет! Да и работа у него… И вся эта ситуация рассосётся сама по себе, и ничего этого больше не будет!
— Чего я должна ему позволять и терпеть?! — возмутилась Настя, повышая голос. — Вы хотите сказать, что я себя не уважаю?!
Зоя Николаевна посмотрела на неё с тяжёлым вздохом.
— Потому что тебе проще уступить, чем Феде смириться с тем, что его опять отвергли из-за того, что он «такой». Потому что нужно иногда думать не только о себе, Настя. Ты закрылась, как щитом, этой фразой «чего я должна». Конечно… стерва никому ничего не должна. Только себе любимой.

Настя вспыхнула:
— Вы обозвали меня стервой только за то, что я не хочу встречаться с парнем, который мне не нравится?!
— Нет, — спокойно, но жёстко ответила Зоя Николаевна. — Я назвала тебя стервой вовсе не за то, что ты парню, который в тебя влюбился, отказала. Мало ли, может, у тебя действительно есть уважительная причина на это. Я назвала тебя стервой за то, с каким презрением и брезгливостью ты к нему относишься. За то, что мальчик, который в тебя влюбился, для тебя — не человек, а «олигофрен», который «посмел» подойти к нормальной здоровой девушке.
Она сделала паузу, глядя Насте прямо в глаза.
— Ты не хочешь, чтобы у Феди было всё хорошо. Тебе плевать, будет ли у него когда-нибудь девушка, будет ли он счастлив. Ты считаешь ниже своего достоинства даже вежливо объяснить ему ситуацию и извиниться. Ты готова плюнуть ему в могилу, если он от отчаяния наложит на себя руки. Вот за это я и назвала тебя стервой.
Настя открыла рот, но Зоя Николаевна продолжила:
— Если не согласна — докажи. Дай ему шанс. Сходи один раз на свидание, а потом честно, по-человечески, извинительным тоном скажи, что он не тот человек, который тебе нужен. Поблагодари его за чувства, за то, что он увидел в тебе красоту. Разве он не заслужил хотя бы этого?

— Зоя Николаевна, — холодно произнесла Настя, вставая, — если Федя от меня не отстанет, я больше не буду с вами разговаривать по-доброму. Я приму другие меры. Найду друзей, чтобы провели с ним «воспитательную беседу». Или обращусь в полицию — мой отец там работает. Пусть специалисты разбираются с его маниакальным поведением.
Зоя Николаевна тоже поднялась. Голос её стал низким и опасно спокойным:
— Вот этого я тебе категорически не советую. Во-первых, тогда уже мы на тебя в суд подадим. Во-вторых, ты только распалишь его ещё сильнее — он же возомнит себя «рыцарем», страдающим за любовь. А в-третьих… подумай наконец о нём, а не только о себе. Ты представляешь, что будет, если твои «друзья» решат, что защищают тебя от «маньяка», и забьют его досмерти? Или доведёшь парня до самоубийства? Уголовная ответственность за доведение до суицида ещё никто не отменял! А как тебе вариант развития событий, если не он себе, а тебе причинит вред? После очередного отказа решит: «Возьму-ка я Настю силой принужу к сексу»? Ты этого хочешь?
Настя побледнела, но быстро взяла себя в руки.
— С вами всё ясно, Зоя Николаевна. Я вас предупредила.
Она направилась к двери.
— А в-четвёртых, — бросила ей вслед директриса, — если ты готова тратить время, нервы и деньги, чтобы «нанять друзей», то потрать их лучше во благо, а не во зло. Тебе проще уступить ему пару часов встречи - чем ему жить с мыслью, что его отвергли только потому, что он «не такой».
Настя уже взялась за ручку двери и буркнула себе под нос, достаточно громко, чтобы было слышно:
— Очуметь… Бабушка хочет, чтобы здоровые красивые девушки просто так «давали» её аутисту из сострадания. Внучек же инвалид, ему, мол, положено! У самой крыша поехала, потому и внук такой!
Зоя Николаевна вскочила так резко, что кресло отъехало назад. Уперевшись руками в стол, она крикнула ей вдогонку:
— Да! Хочет! Чтобы мой внук жил нормальной, полноценной жизнью! Да, он инвалид — и окружающие должны с этим считаться, относиться с пониманием, а не с презрением и брезгливостью! И нет, не просто из сострадания! Я в награду готова тебе поставить даром пятёрки по всем моим предметам ! Лишь бы ты сделала так, чтобы мой мальчик был счастлив!
Настя ничего не ответила. С гордо поднятой головой она вышла из кабинета.

Зоя Николаевна ещё несколько секунд стояла, тяжело дыша, потом устало опустилась обратно в кресло.
- Вот же ж стерва, каких ещё свет не видывал! Ну ничего-ничего, жизнь её ещё накажет, ей по закону бумеранга это воздастся! Хотя… может это просто подростковый возраст, гормоны бушуют, перерастёт ещё! – рассудила вслух Зоя Николаевна, после чего уселась обратно в кресло и продолжила заниматься своими делами.

Но потом Зоя Николаевна всё же встала из-за стола и направилась к внуку. Нужно было поговорить с Федей на тему его отношений с Настей. Где-то в глубине души она понимала: нельзя требовать от девушки любви. Сердцу действительно не прикажешь. Но материнский страх за Федю, за его одиночество и отчаяние, снова и снова пересиливал здравый смысл.

Федя сидел в своей тесной коморке под лестницей. Здесь едва помещались узкая кровать, старый шкаф и древний советский телевизор с выпуклым кинескопом. Через форточку тянулся кабель антенны. По экрану шёл концерт Филиппа Киркорова — тот пел свой хит «Единственная моя», и проникновенный голос заполнял маленькое пространство.
Федя сидел на краю кровати, сгорбившись, уткнувшись взглядом в экран, и молча грустил. Большой, двухметровый, а в этот момент — совсем маленький и беззащитный.
Зоя Николаевна тихо вошла, прикрыла за собой дверь и села рядом. Положила руку ему на колено.
— Что, Феденька… грустишь по Насте? — мягко спросила она.
У Феди мгновенно наполнились слезами глаза. Он шмыгнул носом и заговорил дрожащим голосом:
— Ба… я сделал всё, как ты учила. Написал ей письмо, рассказал, как она мне нравится. Нарисовал ей цветочки — она же любит цветы… А она…
— Не надо, Феденька, — перебила его Зоя Николаевна, обнимая за широкие плечи. —Настя только что была у меня, жаловалась на тебя. Я всё знаю. Я верю тебе.
Она погладила его по светлым волосам, как делала, когда он был маленьким.
— Возможно, просто не судьба. Возможно, она не твой человек. Ты же понимаешь… даже Леонарду ДиКаприо иногда отказывали женщины.
Федя горько усмехнулся сквозь слёзы.
— Иногда. Очень редко… А мне — постоянно, ба. Постоянно… — Его голос сорвался. — Я люблю Настю. Я ни о ком другом думать не могу. Только она. Я родился другим… но я тоже хочу любить! И хочу, чтобы меня любили в ответ. Я тоже человек… Почему мне нельзя? Если я, такой как есть, не имею права хотеть и любить девушку — тогда скажите мне прямо и честно: я должен жить без этого всю жизнь? Как?! Научите меня, как! Я аутист, а не евнух. Почему вы все об этом забыли?!

Зоя Николаевна молчала, крепче прижимая к себе внука. В этот момент она особенно остро почувствовала всю глубину его боли — чистой, искренней и такой беспомощной. Боли человека, который хочет обычного человеческого счастья, но постоянно натыкается на невидимую стену.
Зоя Николаевна обняла внука за плечи и заговорила уже более твёрдо, с той самой директорской уверенностью, которая всегда действовала на него:
— Давай мы с тобой поступим следующим образом, Феденька. Ты про Настю забываешь, на месяц, а лучше на два. Не подходишь к ней близко, не пишешь, не звонишь и даже на глаза ей в лишний раз не попадаешься. Пусть она от тебя отдохнёт, остынет и хоть немного забудет все эти истории.
Федя поднял на неё мокрые глаза.
— А дальше?
— А дальше ты будешь работать над собой. И работать серьёзно. Во-первых, внешний вид. Девочкам нравятся парни, которые выглядят модно и аккуратно, а не так, будто только что из котельной вылезли. Завтра дам тебе денег — пойдёшь на рынок за нормальной одеждой, а потом сразу в парикмахерскую. Причёску сделаешь современную, чтобы ты выглядел как молодой мужчина, а не как зачуханный завхоз.
Федя слабо улыбнулся:
— Ты думаешь, поможет?
— Я не думаю, я знаю, — твёрдо ответила Зоя Николаевна. — Я женщина, и я знаю, что нам нравится в мужчинах, а что — нет.
Она немного помолчала, давая ему время собраться с мыслями, и продолжила:
— Во-вторых, девочкам нравятся успешные парни. Ты должен показать Насте, что не собираешься всю жизнь оставаться завхозом в сельской школе. У тебя есть большая мечта — поступить в Высшее училище искусств в Одессе. На осенних каникулах будет выставка народных ремёсел — вот там ты со своими оберегами и должен блеснуть. Я знаю, ты у меня талантливый, обязательно победишь.
Зоя Николаевна потянулась к телевизору и решительно выдернула вилку из розетки, чтобы Федя не отвлекался на грустные песни. Киркоров на экране замолк на полуслове.
— В-третьих, — продолжила она, — у тебя же от дедушки в наследство мотоцикл остался. Ты хоть раз им занимался? Нет! А надо. Почини, сделай тюнинг. Девчонки любят, когда парень на хорошем мотоцикле ездит. Будешь выглядеть совсем по-другому.
Она улыбнулась и слегка толкнула его в плечо:
— И самое главное, Федя. Возможно, Настя думает, что ты хочешь только одного — затащить её в постель. Ты же помнишь, как я тебя учила: девочки этого терпеть не могут. Поэтому ты должен показать ей, что любишь её по-настоящему. Я слышала, она мечтает, чтобы парни ей дарили букеты из бессмертников и лаванды. Подари ей красивый букет. И коробку хороших конфет — любая девушка это оценит. Может, вот так ты и достучишься до её сердца.
На лице Феди медленно, словно нехотя, начала появляться улыбка. В его глазах, ещё минуту назад полных отчаяния, затеплилась робкая, но настоящая надежда.
— Значит… ещё не всё потеряно? — тихо спросил он.
— Конечно, не потеряно, — мягко ответила бабушка. — Главное — не ломайся и работай над собой. Но помни: даже это всё ещё не гарантия, что Настя ответит взаимностью. В любом случае, она будет должна чем-то тебя вознаградить или отблагодарить - если она воспитанный человек. А если человек невоспитанный и неблагодарный, то… Ну ты понял меня.

Федя, как прилежный ученик, намотал на ус все советы бабушки и принялся выполнять их пункт за пунктом.
Сначала он выкатил из старого гаража дедовский «Урал», отвёз его на СТО и поставил на советский мотоцикл современный пластиковый обвес от «Сузуки». Когда работа была закончена, даже механики присвистнули — тяжёлый «Урал» вдруг обрёл хищный, современный силуэт.
Потом настала очередь самого Феди. На рынке у трассы он купил тёмные джинсы, чёрную куртку из искусственной кожи и стильные солнцезащитные очки. А в парикмахерской ему сделали модную стрижку с фиксажем. Когда он посмотрел на себя в зеркало, то едва узнал: из отражения на него смотрел высокий, подтянутый парень, чем-то отдалённо напоминающий Шварценеггера из «Терминатора».
Теперь по утрам Федя приезжал в школу на рычащем мотоцикле. И почти все девчонки — Маша, Аня, даже Юля — провожали его удивлёнными и восхищёнными взглядами… …Но только не Настя.
На осенних каникулах у церкви развернулась большая ярмарка народных ремёсел. Федя поставил свою лавку с оберегами, вышитыми рушниками и амулетами в виде подковы прямо напротив прилавка Насти и её подруг, торговавших расписными писанками.
Федя занял второе место. Настя с подругами — третье. А первое, как ни странно, досталось Жоре Гайчуру — его гончарные изделия выглядели так себе, словно их лепил неумелый ученик. Но все понимали: первое место, скорее всего, было «куплено» папой-капитаном военного корабля.
Настя на то, что Федя её обыграл, отреагировала холодно и равнодушно. Ни слова, ни взгляда.
Когда каникулы закончились и началась новая учебная четверть, на торжественной линейке Зоя Николаевна попросила приехавшего с комиссией главу районного отдела образования вручить Феде грамоту «Лучший сотрудник школы». Одиннадцатые классы специально выстроила рядом с трибуной, чтобы Настя всё хорошо видела и слышала.

В тот же день Федя купил большую коробку конфет «Вечерний Киев», а потом долго и старательно собирал в степи букет: синяя лаванда, пахучий шалфей, фиолетовые бессмертники и несколько колосьев пшеницы для красоты. Перевязал всё тонкой синей лентой. Получилось красиво, душевно, по-настоящему.
Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Но Федя собрал всю свою смелость, глубоко вдохнул и пошёл к Насте.
Утром следующего дня, после урока физкультуры, Федя увидел Настю с подругами в спортзале. Девушки сидели на скамейке, ещё разгорячённые после занятий, и болтали.
Он подошёл, сжимая в руках букет и коробку конфет так крепко, что костяшки пальцев побелели. Сердце колотилось, как бешеное.
— Настя… — голос всё-таки дрогнул. — Вот, возьми. Я это сам сделал для тебя.
Он протянул ей букет из бессмертников, лаванды, шалфея и пшеничных колосьев, перевязанный синей лентой, и большую коробку «Вечернего Киева».
— И… я приглашаю тебя сегодня вечером в кино. В клубе новый фильм. Будем смотреть вместе.
Настя посмотрела сначала на цветы и конфеты, потом на него. Её лицо стремительно ожесточилось.
— Ты что, так и не понял?! — почти выкрикнула она, не скрывая злости. — Ты мне не нравишься! Совсем! Сколько можно повторять одно и то же?!
В спортзале наступила тишина. Несколько человек обернулись.
Федя стоял перед ней, не опуская рук с подарками. В его глазах блестели слёзы, но он не отводил взгляда. Тихо, но с глубокой, щемящей болью произнёс:
— Настя… пора уже перестать делить людей на «нормальных» и «психов». У меня такое же сердце и такое же тело, как у всех. Я тоже хочу любить и быть рядом с человеком, который мне дорог. Хотя бы как друг…
- Если ты ещё хоть раз ко мне подойдёшь — я вызову милицию или отца!
- Да-да, а я позову своего парня, и он тебе голову снесёт! – подключилась к разговору Юля.
Федя стоял как громом поражённый. Руки его разжались сами собой. Коробка конфет и красивый букет с глухим стуком упали на пол спортзала. Не сказав больше ни слова, он резко развернулся и побежал прочь, едва не сбив кого-то по дороге. Слёзы текли по его щекам крупными, горячими каплями. Он добежал до своей коморки под лестницей, захлопнул дверь, повернул ключ и рухнул на кровать, уткнувшись лицом в подушку.
А Настя, немного помедлив, наклонилась и подняла с пола коробку «Вечернего Киева». Она открыла её, достала конфету и, развернув фольгу, равнодушно отправила в рот.

— Боже мой, какой же он дебил… — произнесла она с набитым ртом, предлагая конфету Маше. — Прямо жалко его. Как же он меня достал. Я же говорила — из-за него теперь все на меня косо смотреть будут.
Маша поморщилась и оттолкнула конфету:
— Да никто на тебя косо не смотрит. Прими ты его таким, какой он есть. Ты имеешь полное право не встречаться с Федей. Но зачем называть его дебилом перед всей школой?
Настя фыркнула.
Аня, до этого молчавшая, вдруг резко повернулась к ней:
— Ни капли тебе его не жалко! — уверенно сказала она. — Если бы было жалко, ты бы хотя бы приняла подарок, чтобы не обидеть человека! Родители тебя не учили разве, что это верх невоспитанности, отвергнуть подарок, который тебе дарят? От тебя ведь никто не требует бросать всё и выходить за него замуж. И даже в постель с ним ложиться не надо! Зоя Николаевна тебе всё нормально объяснила.

Настя молчала. Где-то глубоко внутри она и сама понимала, что вела себя слишком жестоко. Но признать это сейчас означало бы признать свою вину перед всей школой, что было ниже её достоинства.
— Ещё чего! Может, вы мне ещё посоветуете все деньги раздать нищим или пойти в девушки к бомжу?
— Да не к бомжу, а к Феде! — не выдержала Аня.
— Вот ты, Аня, и становись его девушкой! А я его видеть, слышать и знать не хочу!
— Я бы с радостью, — спокойно ответила Аня, — только у меня уже есть парень, и у нас всё серьёзно. Федя об этом знает. К тому же он и сам ко мне никогда не проявлял романтического интереса и не предлагал мне встречаться. А к тебе — проявил.
Маша повернулась к Юле:
— Юля, а ты что скажешь?
Юля скрестила руки на груди:
— Скажу, что Феде сто раз всё объясняли, а он не понимает. Нарвётся когда-нибудь. Какое ещё сострадание? Он больной на голову, с нестабильной психикой и заоблачными мечтами. Повезло, что хотя бы не агрессивный.
— И ты, Юля, тоже поддерживаешь травлю Феди?! — возмутилась Маша.
— Я никого не травлю! Я просто на стороне своей лучшей подруги. Не хочу, чтобы этот дебил её преследовал!
Настя тяжело вздохнула и заговорила уже почти устало:
— Послушайте меня, девочки… Я не спорю, Федя, возможно, и красивый, и талантливый. Чисто внешне он мне даже симпатичен. Но, во-первых, я не хочу, чтобы обо мне шептались за спиной и косо смотрели только потому, что я дружу с «не совсем вменяемым». А во-вторых… — она сделала паузу, — его любовь на хлеб не намажешь и в банк не положишь. Мне нужно совсем другое. Я хочу выйти замуж за нормального, богатого парня из столицы. Чтобы он забрал меня из этого вонючего села жить в Киев, дал нормальную жизнь, свозил во Францию и купил машину. А любовь… стерпится-слюбится.
Аня вспыхнула:
— Не смей так говорить про моё родное село! Здесь могилы моих предков, корни моего рода! Сразу видно — ты выхолощенная стерва, привыкшая всё получать на блюдечке!
Маша попыталась вернуть разговор в конструктивное русло:
— Что, спрашиваешь, ты будешь иметь с Феди? Во-первых, парня, который будет любить тебя по-настоящему и всё прощать. Даже когда ты над ним издеваешься. Во-вторых, для него ты будешь единственной на всём свете. Разве это не ценно?
— Да-да, — подхватила Аня, — разве не в этом святость его любви? Что своей первой женщиной он хочет видеть именно тебя — ту, которую по-настоящему любит!
Настя резко встала, закинула на плечо рюкзак и отчеканила:
— Надоело! Все меня поучают, как мама с папой! Я и с вами, Маша и Аня, тоже дружить перестану, если вы ещё хоть раз упомянете его имя при мне!

Она развернулась и пошла к выходу из спортзала. Юля, гневно зыркнув на Машу с Аней, поддакивая Насте и во всём с ней соглашаясь, поспешила следом за подругой.

Маша и Аня переглянулись и, не сговариваясь, побежали к коморке под лестницей. Дверь была закрыта, но они тихо постучали и вошли.
Федя лежал на узкой кровати, уткнувшись лицом в подушку и закрыв голову руками. Плечи его крупного тела вздрагивали от тихих, безнадёжных рыданий.
Маша осторожно присела на табуретку рядом, а Аня встала у изголовья. Маша мягко погладила его по спине.
— Феденька, миленький… — заговорила она ласково. — Ну не любит она тебя. Не хочет видеть. Мы же не можем заставить человека любить силой. И честно… нам, её подругам, она тоже уже не очень нравится. Она эгоистичная, стервозная и высокомерная. Она тебе не пара. Это она недостойна твоей любви, а не ты — её. Зачем ты так унижаешься перед тем, кто тебя не ценит?
— Да, Федя, — поддержала Аня. — Зачем ты унижаешься перед человеком, который и любить-то по-настоящему не способен? Ты слышал, что она говорила? Для неё любовь — дело десятое. Главное — выйти замуж за богатого, чтобы водил по ресторанам, дарил шубы и бриллианты, возил за границу… А там, мол, «стерпится-слюбится». Как можно вообще говорить о любви с таким человеком?
Федя оторвал лицо от подушки. Глаза его были красными и опухшими.
— Вы не понимаете… — всхлипнул он. — Я люблю её! Я просто хочу быть рядом… Я готов водить её в рестораны, возить на мотоцикле! Гараж дедушки оценили в сто тысяч гривен — все деньги были бы для неё!
Маша тяжело вздохнула и покачала головой:
— Федя… спасибо скажи, что она не согласилась. Если бы она приняла твои чувства из корысти, она бы из тебя верёвки вила! Ноги бы об тебя вытирала! Это было бы не любовью, а добровольным рабством. Упаси тебя Боже от таких «отношений»!
Маша продолжила мягко, но уверенно, пытаясь достучаться до него:
— Федя, даже если бы твой гараж стоил не сто тысяч гривен, а сто тысяч долларов, и мотоцикл был бы «Suzuki Hot Chopper» — как только деньги закончатся, а мотоцикл сломается, закончится и её внимание к тебе. А настоящая любовь не кончается и не иссякает никогда.
Она немного помолчала, а потом заговорила теплее:
— У моего старшего брата была такая любовь. Однажды он попал в плохую компанию, сел в тюрьму за наркотики. Так его девушка не то что не отвернулась — она носила ему передачи, переживала за него. Когда его арестовали, она первой сказала: «Давай поженимся, чтобы нам разрешили длительные свидания». Подгадала дату свидания под свою овуляцию, чтобы зачать ребёнка. Этот ребёнок потом стал причиной, чтобы его отпустили условно-досрочно. Сейчас моя племянница уже в детский сад ходит. Вот это — настоящая любовь.
Федя снова уткнулся лицом в подушку. Его широкие плечи тряслись от беззвучных рыданий.
— Какова вероятность, что, если меня посадят в тюрьму… Настя приедет ко мне на длительное свидание? — глухо спросил он. — Меня никто не любит…
Аня тяжело вздохнула. Маша погладила его по волосам:
— А какова вероятность, что она будет так же ездить к своему будущему «богатому хахалю», если того посадят в тюрьму? Тоже чуть-чуть выше нуля! Просто она такой человек, Федя. И ты здесь ничего не изменишь.
Маша взяла его большую ладонь в свои руки и заговорила уже настойчивее:
— Феденька, послушай, чему тебя бабушка учила. Поступай в Высшее училище искусств имени Данькевича в Одессе. Там будет много девочек, с которыми у тебя общие интересы, общие мечты, общее творчество. Там ты точно встретишь ту, которая тебя полюбит по-настоящему. А теперь хватит плакать! Ты мужчина или кто?
Аня тяжело вздохнула:
— Федя, на деле ты тоже был неправ. Если девушка сказала «нет», нельзя ходить за ней тенью. Это пугает и отталкивает.

В этот момент дверь коморки приоткрылась, и внутрь вошёл десятиклассник Гена. Он окинул заплаканного Федю довольным взглядом и прислонился плечом к косяку.
— Федя, ты чего разнылся? — начал он с притворным сочувствием. — Если она не понимает нормальных слов, возьми её штурмом, понял? Силой! Хватай, целуй, прижимай к себе, чтобы почувствовала, что ты настоящий мужик. Такие девки, как Настя, только этого и уважают. Словами ты её не возьмёшь, а вот если возьмёшь силой — сразу по-другому запоёт. Поверь мне.
Гена усмехнулся и добавил уже совсем тихо, почти шёпотом:
— Она же тебя за лоха держит. Покажи ей, кто здесь главный. Возьми то, что хочешь. По праву сильного.
Маша вскочила с табуретки:
— Гена, ты совсем сдурел?! Пошёл вон отсюда, дурак!
Гена только рассмеялся, поднял руки вверх и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Он когда-то сам получил от Насти жёсткий отказ и до сих пор носил в себе ядовитую обиду. Теперь у него появился идеальный инструмент для мести — большой, сильный, наивный и отчаянный Федя, который всё понимал буквально.
А Федя, с его детским восприятием мира и аутистической прямолинейностью, принял слова Гены всерьёз. В голове у него крепко засела страшная мысль: «Если словами не получается… нужно взять штурмом».

На следующий день у Феди окончательно «снесло башню». Он снова ходил за Настей тенью, умолял обратить на него внимание, протягивал букет, который она даже не смотрела. В какой-то момент, когда они оказались в относительно пустом коридоре, он не выдержал: резко шагнул вперёд, обнял её за плечи и насильно поцеловал в щёку.
Это стало последней каплей.
Настя вскрикнула, вырвалась и, красная от ярости, побежала в учительскую. Через несколько минут в коридоре появился её отец — капитан полиции Андрей Васильевич Коробов. Мускулистый, тяжёлый мужчина со шрамом на бритой голове, в чёрной обтягивающей майке, он выглядел так, будто только что вышел из спортзала или с задержания.
Увидев Федю, он сразу направился к нему тяжёлой походкой. Схватил за воротник клетчатой рубашки и рывком повернул к себе.
— Папа, это он! — истерично выкрикнула Настя, стоя чуть поодаль. — Он домогается меня, преследует везде! Угрожал мне ножом!
— Какой нож?! — в ужасе начал Федя. — Это неправда, я никогда…
— Ах ты тварь… — прорычал Андрей Васильевич. — За дочь мою!
Мощный кулак врезался Феде в челюсть. Удар был такой силы, что двухметрового парня отбросило назад, и он тяжело рухнул на пол коридора.
В этот момент в коридор вбежала Зоя Николаевна — кто-то успел её позвать. Увидев лежащего на полу внука и нависшего над ним разъярённого мужчину, она побледнела:
В этот момент в коридор вбежала Зоя Николаевна. Кто-то из учителей успел её позвать. Увидев внука, лежащего на полу, и нависшего над ним разъярённого мужчину, она побледнела как полотно.
— Федя!!! Бедный мой… — вскрикнула она, бросаясь к внуку.
Зоя Николаевна опустилась на колени рядом с ним, помогая ему приподняться, и гневно посмотрела вверх на Андрея Васильевича:
— Андрей Васильевич, вы что себе позволяете?! Кто вам дал право распускать руки в школе?!
Капитан полиции презрительно усмехнулся:
— А кто дал ему право преследовать мою дочь с ножом?! Кто вам, директору школы, дал право нанимать на работу этого сексуально озабоченного слабоумного?!
Зоя Николаевна медленно поднялась. В её глазах горел холодный, сдержанный гнев.
— Вы лично видели у него в руках нож? Или это Настя вам так сказала, а вы, не разобравшись, сразу поверили и бросились бить человека? Эх вы… «страж порядка» называется. Учитель права, как же.
Андрей Васильевич тяжело шагнул вперёд, нависая над маленькой, но не сломленной женщиной.
— Вы у меня все за это ответите, с треском с работы вылетите. Вас посадят, а Федю отправят в психбольницу. Да я его…
— Не смейте! — резко перебила его Зоя Николаевна, встав между ним и Федей. — Не смейте поднимать руку на моего внука. Здесь школа, а не ваше отделение. Если хотите — вызывайте полицию. Но бить лежачего я вам не позволю!
Тут прибежали девочки:
- Что, доигрался?! – насмешливо обратилась к сидящему на полу и утирающему разбитое лицо Феде.
- Настя, ты с ума сошла?! Как ты могла так Федю оклеветать?! Всё, после этого ты мне не подруга! Я знать тебя больше не желаю! — прокричала Аня.
- Андрей Васильевич, вы сумасшедший, это не Федю, а вас надо в психушку, в отделение для буйных! – воскликнула Аня уже менее громким тоном.
- Так, а ты не влезай в разговоры старших! – и на Аню накричала Зоя Николаевна, - иди лучше Феде помоги!
— Я вас предупреждала, Зоя Николаевна. Много раз предупреждала. А вы ничего не сделали, я уже не знала что делать, вот мне и пришлось! — с холодным торжеством произнесла Настя.
Зоя Николаевна выпрямилась во весь свой небольшой рост и посмотрела на девушку тяжёлым, пронизывающим взглядом:
— Я сделала всё, что могла, чтобы мой внук не получил ещё одну травму от таких, как ты. Пыталась тебе всё объяснить, воззвать тебя к пониманию, сочувствию, состраданию. А ты вместо того, чтобы просто сказать «нет» по-человечески, с сохранением уважения к человеку и с благодарностью за то что он хотел тебе сделать приятное, устроила настоящий травлю. И теперь ещё гордишься этим?
— Я защищалась! — резко ответила Настя.
— Защищалась? — горько усмехнулась Зоя Николаевна. — Ты просто растоптала сердце человека, которому и так тяжело жить в этом мире! А лгать про нож обязательно было для защиты?
— Пришлось! Докажите, что ножа не было! — выкрикнула Настя.
— Нет, Настя, — жёстко ответила Зоя Николаевна. — Это ты должна доказывать, что нож был. Так гласит закон.
Андрей Васильевич тяжело дышал от ярости:
— Даже если бы моя дочь ответила взаимностью вашему внуку, я был бы против их отношений! Мне не нужен зять с диагнозом!
Зоя Николаевна посмотрела на него с презрением и горечью:
— Бойтесь не того, как бы ваш зять не оказался с аутизмом, а того, как бы ваш зять не оказался альфонсом, извращенцем, брачным аферистом или домашним тираном, который будет поднимать на неё руку, пьянствовать и изменять. А такие люди, как Феденька, на такое просто не способны — они наивны, инфантильны и легко внушаемы. Наоборот, аутисты гораздо чаще нормальных людей становятся жертвами преступлений!
— Мне всё равно, — грубо бросил Андрей Васильевич.
— Вы такими речами и действиями не просто нарушаете права человека, а пропагандируете фашизм — учение о неполноценности определённых групп людей, оправдывание их дискриминации и истребления! Чем вы лучше Гитлера, который таких людей отправлял в газовые камеры ради «чистоты расы»?!
— Ты ещё смеешь его выгораживать, прошмандовка?! — рявкнул капитан.
Зоя Николаевна схватилась за голову, оскорблённая до глубины души:
— Андрей Васильевич, умерьте свой тон! И какое вы имеете право обращаться ко мне на «ты»?!
— Я обращусь к своим коллегам из участка, и вы все у меня попляшете!
— Ну, это мы сейчас посмотрим, кто из нас попляшет! — погрозила ему пальцем Зоя Николаевна.
Она резко развернулась и, цокая каблуками, быстро направилась в свой кабинет. Там она распечатала приказ и одной подписью уволила Андрея Васильевича Коробова с работы учителем права.

Был уволен он не за то, что избил Федю, и даже не за то, что нагрубил Зое Николаевне, своей начальнице. А за то, что его поведение никоим образом не соответствовало статусу учителя государственного права. Ведь такой учитель должен быть примером законопослушности и правопорядка, должен учить детей в том числе тому, в каких случаях избить своего обидчика является правомерной самообороной, а в каких — превышением дозволенной законом самообороны, влекущей уголовную ответственность.
Если бы отец Насти избил Федю в момент реального нападения с ножом, когда Насте действительно грозила опасность, и если нанесённый ущерб был меньше предотвращённого — это одно. Но так как не было факта, что нож вообще присутствовал, и Андрей Васильевич слепо поверил дочери на слово, не пытаясь даже разобраться, правду она говорит или сочиняет, а опасности уже не существовало — о правомерности самообороны не могло быть и речи.
— Идём, доченька, отсюда, — тихо, но жёстко сказал Андрей Васильевич, засовывая в барсетку только что прочитанный приказ об увольнении. — И я запрещаю тебе поддаваться на любые провокации этого недоумка. Если он решит совершить суицид из-за своей несчастной любви — ты в этом не виновата. Он сам такой ранимый.
Зоя Николаевна, стоя в коридоре, не сдержалась и крикнула им вдогонку:
— Скатертью дорога! Следующий шаг — я одной подписью исключу Настю из школы, если она ещё хоть раз обидит Федю! Раз она так хочет, чтобы он исчез из её жизни — я это легко устрою! А третий шаг — вас выгонят из полиции, когда узнают, какой беспредел вы сегодня здесь устроили!

Андрей Васильевич ничего не ответил. Только тяжело хлопнула входная дверь.
Тем временем, пока Зоя Николаевна ругалась с Настей и её отцом, Маша и Аня подбежали к Феде и помогли ему подняться с пола. Из разбитой губы текла кровь, нос быстро опухал.
Девочки осторожно повели его в медпункт. Как назло, медсестра уже ушла домой. Пришлось самим рыться в шкафах в поисках ваты, бинтов и зелёнки. Маша нашла перекись водорода, Аня — йод и пластырь. Федя сидел на кушетке, молча, с отсутствующим взглядом, пока девочки неловко обрабатывали ему рану.
Федя долго молчал, пока девочки возились с примочками и компрессами. Наконец он глухо спросил, не поднимая глаз и прижимая к разбитому носу бутылку со льдом:
— Скажите честно… я действительно такой страшный и ненормальный, что меня даже рядом с собой нельзя терпеть?
Маша замерла с ваткой в руке.
— Федя, нет. Ты не страшный. Ты добрый. Просто попал на очень плохого человека. А ещё ты плохо слышишь, чему тебя учили бабушка и я с Аней! Так что здесь Юля права была, ты сам доигрался!
— Федя! — как шипящая ракета, влетела в медпункт Зоя Николаевна. — Я строго-настрого запрещаю тебе подходить к Насте ближе, чем на десять метров!
Зоя Николаевна вдруг с ужасом поняла, что за все эти годы учила Федю труду, аккуратности, музыке, ремёслам — чему угодно, только не самому сложному: как принимать чужое «нет».
Федя снова поник головой.
— Я запрещаю это не потому, что одобряю поведение Насти и её отца, — быстро уточнила директриса, — а ради твоего же блага. Чтобы ты не влип в ещё большую беду. Кто знает, что у этих неадекватных людей в голове? Вдруг в следующий раз оружие применят… И давай ты наконец забудешь её. Хочешь, я оформлю тебе отпуск? Поезжай на месяц в Одессу, посмотришь училище, где будешь жить, когда поступишь.
— Я хочу с девушкой пойти на новогоднюю вечеринку… — тихо, но с болью произнёс Федя. — Вон, Жора Гайчур идёт с девушкой, а меня он травит и высмеивает именно потому, что Настя мне отказывает!
— Феденька, всё у тебя ещё будет, — ласково сказала Аня, аккуратно прикладывая холодный компресс к его разбитому носу.
— Когда?! — почти выкрикнул Федя. — Я хочу уже! Хочу встречаться с девушкой, любить и быть любимым!
Аня присела рядом и мягко заговорила:
— Федя, вот смотри. Если бы ты предложил встречаться мне, я бы тоже отказала — но только потому, что у меня уже есть парень. А так я бы тебя уважала. Говорила бы вежливо, извинительным тоном. Обязательно бы поблагодарила за такие красивые чувства и подчеркнула, что мне всё равно очень приятно внимание такого хорошего парня, просто я люблю другого и не брошу его, и сердцу не прикажешь.

Маша, которая всё это время молча слушала, тронула Зою Николаевну за руку:
— Идёмте, Зоя Николаевна, на пару слов.
В коридоре она тихо спросила:
— Скажите, вы не рассматривали вариант… снять Феде проститутку? Заплатить, чтобы она пошла с ним на новогоднюю вечеринку и… исполнила его желания?
Зоя Николаевна тяжело вздохнула:
— Рассматривала. Даже предлагала ему. Но он не хочет. Говорит, что хочет, чтобы его первой женщиной стала именно та, в которую он влюблён, а не случайная шлюха с трассы! Да и сами проститутки, даже за большие деньги, не хотят изображать настоящие романтические отношения — боятся, что их увидят бывшие клиенты.
Маша задумчиво кивнула:
— А как насчёт девушки, которая тоже с аутизмом? Чтобы два больных человека понимали, любили, и поддерживали друг друга…
— С одной стороны, ты права. С другой — нет. Федя не должен «знать своё место» и смиряться. Это я упустила момент и не занялась его проблемами раньше. И Настя должна была проявить снисхождение. А нам нужна не та, кто просто удовлетворит его половые потребности, а та, кто также будет учить его, поправлять, помогать становиться лучше. Научит вести себя достойно, не унижаться, адекватно реагировать на отказы, не комплекосовать из-за своей инвалидности, и уметь её компенсировать воспитанностью, услужливостью, уверенностью в себе и умением быть хорошим собеседником.
Маша немного помолчала, а потом решительно посмотрела на директрису:
— В таком случае, Зоя Николаевна… знайте: такая девушка у вас уже есть. Это я.
Зоя Николаевна удивлённо подняла брови:
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно. Я готова не просто быть с ним, а учить его, как себя вести с девушкой; не просто прощать все его огрехи – но и учить, как не допустить их больше в будущем. А также чтобы защищать от травли и пойти с ним на новогоднюю вечеринку, чтобы Настя, Юля, Гена и Жора позеленели от зависти.

Зоя Николаевна тут же влетела обратно в медпункт:
— Федя! Ты слышал?!
Маша вошла следом, села рядом с Федей на кушетку и мягко улыбнулась:
— Да, Федя. Давай я буду твоей девушкой. Давай я пойду с тобой на новогоднюю вечеринку.
- Ты?! – удивлённо, но с улыбкой, ответил Федя, - но ты не такая, как… Ты…
- Ах ты скотина неблагодарная! То есть, Настя должна с тобой встречаться, и плевать, что ты ей не нравишься, - а как нашлась девушка, которая согласна, ты смеешь перебирать?!
- Я не скотина! – с достоинством ответил Федя, - просто…
- Что «просто»?! Просто даже, если я не такая красивая, как Настя – если ты такого обо мне мнения – то знай, что гораздо главнее, чтобы твоя девушка была хорошим человеком и любила тебя также, как ты будешь любить её!
Аня, стоявшая рядом, не выдержала и воскликнула:
— Ну что ты стоишь таращишься?! Соглашайся скорее, пока Маша не передумала!
Федя посмотрел на Машу долгим взглядом, потом тихо, но твёрдо сказал:
— Я согласен.
Маша закатила глаза и шутливо толкнула его в плечо:
Она немного помолчала, а потом заговорила уже серьёзнее, но очень мягко, глядя Феде прямо в глаза:
— Феденька, послушай меня. Ты пока ещё не готов покорять сердца таких красивых и успешных девушек, как Настя. Это как с вождением машины: ты же не можешь сразу сесть за руль и выехать на шоссе. Сначала нужно учиться в автошколе. Не на гоночном спорткаре, а сначала на обычных простых учебных «Жигулях». И рядом обязательно будет сидеть инструктор, который будет тебя подбадривать, говорить, что у тебя всё получится, и следить, чтобы ты не наделал глупостей.
Маша улыбнулась и легонько сжала его руку:
— Вот я и буду для тебя и тренажёром, и инструктором одновременно. Буду, скажем так… «временно исполняющей обязанности» — ВрИО твоей девушки.
Зоя Николаевна, стоявшая в дверях, довольно улыбнулась:
— Маша, спасибо тебе огромное! Я тебе за это даром поставлю пятёрки по всем предметам, которые веду в твоём классе. А также дам денежное вознаграждение!
Маша решительно покачала головой:
— Нет, спасибо, Зоя Николаевна. Если я возьму деньги — это уже будет настоящая проституция. А я хочу приучить Федю к правильному пониманию: любовь — это не товар и не услуга. Её нельзя купить ни за деньги, ни за что-либо другое.
Она посмотрела на Федю и продолжила мягче:
— Лучше отдайте эти деньги ему. Пусть он сам научится меня развлекать, приглашать куда-то, придумывать свидания. А я буду его учить — чем можно впечатлить девушку, куда с ней можно сходить и как за ней ухаживать по-настоящему.
— А секс у нас будет? — набравшись смелости, спросил Федя, глядя на неё с надеждой.
Маша тихо засмеялась и лукаво прищурилась:
— Ого, какой быстрый! Конечно будет, не переживай. Но не сегодня и не завтра. Сначала мы с тобой будем ходить на нормальные свидания, как все нормальные пары. В ресторан, в кино… куда ты там Настю звал. А то сейчас ты у меня вон какой красавец — с синяком под глазом. Девушки в ресторанах такое не очень любят.
Федя улыбнулся.
— А пока, — продолжила Маша, — давай ты меня просто проводишь до дома. Хочешь покатать свою девушку на мотоцикле?
— Ещё как хочу! — глаза у Феди загорелись.
— Тогда бери меня за руку, смелее! — она протянула ладонь. — Чего ты меня трогаешь, будто я горячая сковородка?
— Я боюсь… — честно признался он.
Маша наклонилась ближе и заговорщически прошептала:
— Федя, даже если ты меня случайно за грудь схватишь — я тебя бить не буду. Ну… максимум слегка стукну. А потом спокойно объясню, как надо трогать девушку, чтобы ей было приятно. Учиться будем, мой хороший.
Федя, осмелев, осторожно положил руку ей на грудь. Маша приподняла бровь:
— Ого, уже практикуемся? — она шутливо шлёпнула его по руке. — Но учти: за грудь и за попу — только когда мы одни и в очень романтичной обстановке. А за талию и за руку можно всегда. И даже нужно! Иначе я тебя в зоне «просто друзья» оставлю, понял?
— Понял, — засмеялся Федя, беря её за руку.
— Вот и молодец, — Маша довольно улыбнулась и крепче переплела их пальцы. — А теперь поехали кататься, мой дорогой байкер!