Зима⁠⁠

Я сидел на обледенелой земле, сложив руки на коленях. Ветер завывал вокруг, нес тучи снежинок – острых льдинок, режущих, как стеклянная пыль, блестящих, как осколки разбитого зеркала. Они резали мне руки, обжигали лицо, превращали кожу в лохмотья, выбивая из меня капли крови, что замерзали прямо на лету и присоединялись к этому бушующему круговороту.

Каждый мой выдох призывал новых воинов в армию смертоносного льда. Чем дольше я сидел, тем больше капель моей крови оборачивалось против меня.

Среди всего этого царства белого и красного был лишь один черный росчерк – фитиль погасшей свечи. Дракон, обвивающийся вокруг дерева, его раздвоенный язык, высовывающийся из распахнутой пасти, его черный язык и был фитилем. Глаза с вертикальными зрачками были выточены в воске столь искусно, что я мог бы поклясться, что они следят за мной, изучая и оценивая. Цвета в них нет, но я знаю, что они должны быть голубыми, как морозное зимнее небо. Где-то глубоко в полузамерзшем мозге я слышал голос старика, что когда-то давным-давно показывал мне ее.

- Это, друг мой, - белобородый старец с дорожками морщин в уголках глаз аккуратно разматывает ткань, укутывающую странного вида свечу, - это старая свеча, и очень странная. Она может плавать в жерле вулкана, оставаясь прохладной, пламя дракона не способно зажечь ее, и даже самое совершенное оружие Богини не может оставить на ней ни царапины. Говорят, что когда Мастерица лепила мир из теплого воска, придавая ему форму и суть, часть его осталась неиспользованной. Из этой малой капли она вылепила эту свечу… и кто знает, что она может. Никто не знает, что может ее зажечь, и уж тем более никто не знает, что произойдет с ней и с миром, когда это все же случится.

Тогда я был еще мальчуганом, и думал, что это лишь старые сказки, хотя и очень красивые. Но было в них что-то, что притягивало меня, и потому я выбрал путь служителя Богини – в теплых храмах, пахнущих горящими свечами, я читал и слушал истории о той, что вылепила этот мир и подарила ему тепло. Читал, слушал… а потом, когда мастер позволил мне, и рассказывал их другим, поддерживая и пестуя в них тепло душ, что в великодушии своем зажгла в нас Мастерица.

Когда в наш мир пришла война, эти рассказы были необходимы простому люду, как пища.

Поначалу она казалась такой же, как и многочисленные воины до нее – кровь лилась рекой, ветра смерти задували огоньки душ тысячами. Люди просили о жизни, просили за себя, за друзей и родных – кого-то Богиня миловала, кого-то же забрал северный ветер. Но война не заканчивалась, и с ней пришли ее спутники – голод и болезни. Люди стекались в храмы, пытаясь найти приют и кров, и сердце сжималось от радости и горя – те, что вчера друг друга даже не знали, придя под сень храма в горе и отчаянии, гонимые нуждой и отчаянием, пытались хоть в чем-то облегчить жизнь друг другу, даже в столь темные времена не давая надежде угаснуть… но даже всемилостивая Богиня не могла послать нам пропитания с небес. Люди стекались в храмы – и среди людей пришел и старик с белой бородой. В его заплечной сумке была лишь свеча, которой не суждено было гореть.

А дальше было только хуже.

Взрывы бомб поднимали пепел, пеплом взрывались старые вулканы, конфликт вынудил использовать оружие столь чудовищное, что изменился климат, и ветра никогда не утихали. Облака пепла закрыли небеса, облака пепла, белого, как погребальный саван – и погребальным саваном он накрыл многих из тех, кого не погубили голод и чума. За голодом и чумой пришел холод… и чем дольше солнце было скрыто от нас, тем сильнее он становился.

Тот старик вскоре умер – он был уже слаб, и Мастерица подарила ему благую смерть. В один из вечеров, когда я, как и каждый вечер до этого, рассказывал истории о той, что слепила мир, он внимательно слушал меня, чему-то улыбаясь… а потом подошел ко мне, отдал мне сумку, и ушел на свое место, пытаясь уснуть.

Утром он был уже холоден, но даже северному ветру не удалось погасить на его лице улыбку.

Не скрою, что я долго пытался разгадать эту загадку. Я взывал к Богине, пытался зажечь ее от камина, факела, различного рода зажигалок – даже пытался укрепить ее на шпиле церкви незадолго до грозы, чтобы она зажглась от удара молнии – но все было бесполезно. Я молился, просил, читал книги и спрашивал мудрейших из тех, кого смог найти – но они лишь разводили руками. Так тянулось время нашего существования.

Или точнее – нашей агонии.

Солнце скрылось – мы ничего не могли вырастить. Становилось все холоднее и холоднее, и топлива не хватало. Еду приходилось экономить, но даже раздавая людям по корке хлеба в день, ее не хватит надолго. Нам грозила голодная смерть. Кто-то из нас должен был выйти и попытаться найти хоть что-то – или кого-то, кто может нам помочь. Я понимал, что сидеть здесь бесполезно – и потому вызвался добровольцем. Мы не знали, что мы ищем, не знали, где искать, и понимали, что скорее всего не вернемся живыми – но лучше это, чем мучительная смерть от бессильного голода.

Так я и оказался здесь – вдали от людей, на земле, покрытой пеплом и льдом. Я шел и прятался от ветра, но чем дальше, тем сложнее – здания обветшали и разрушились, плащ с каждым днем становился все тоньше… и теперь я, обессилевший, с кожей цвета свежего снега, стою на коленях, не в силах идти дальше. У меня осталась лишь свеча, и она все такая же холодная.

Я с трудом могу пошевелиться. То, что было мягким, теплым и живым телом, стало холодным и жестким, как дерево. Я могу лишь шептать молитвы, прося сил – не для себя, но для людей, но я чувствую, что это вряд ли будет продолжаться долго.

Сквозь морозный сон, что постепенно накрывает меня с каждой каплей выпавшей крови, сквозь боль от многочисленных порезов я чувствую, что ветер меняется.

Я чувствую, что теперь он дует с мертвого, морозного севера.

Я могу лишь молиться. Я верил той, что дает надежду, я верил той, что всегда представала в книгах создательницей и защитницей сущего. В самые тяжелые времена я молился ей, и она давала сил мне и тем, кого я оберегал. И теперь, когда я почти погас, я из последних сил положил руку на свечу, прося ее перенести мое пламя туда, на последний клочок старого мира. Я не знал, что будет, но верил, что что-то должно произойти – может, дракон оживет, и своими крыльями разгонит пепел, а пламенем согреет землю, может, взовьется пламя столь сильное, что мир снова станет лишь мягким воском, и Мастерица воссоздаст его заново, без войн, боли и страха. Я не знал, но я верил, я должен был попытаться.

И я пытался.

Заледеневшие кристаллы моей же крови, свистя в воздухе, резали мне губы, но я просил.

Все меньше и меньше я чувствовал свое тело, но рот мой шептал молитвы.

Я ощущал, как пламя моей жизни почти потухло, но даже полускованный последним сном, я взывал к той, что создала мир.

…

…

…

…умоляю тебя…