Женька⁠⁠

Женьке двенадцать, он уже совсем взрослый.

Он теперь – глава семьи.

Про папку своего Женька вообще не вспоминает, как не было его. Бросил их папка, когда мама болеть стала. Бросил и не подходит больше: бабушка не велела. Пытался однажды на улице к Женьке пристать, когда он в школу топал, мол, что вы, как вы. Прямо у калитки подловил. А бабушка углядела, за калитку выскочила, да как рявкнет: «Прокляну!». Папку будто ветром сдуло. Ну и правильно, у него теперь другая семья, а к ним нечего лезть, и без него проживут.

Теперь Женька – единственный в семье мужчина. Ну, если деда не считать, но дед же старый уже, чего его считать-то. А братик – маленький, тоже в счет не идет.

Женьке восемнадцать.

У Женьки хозяйство: куры, гуси, огородик маленький. У Женьки учеба: институт, высшее образование. И сестры-проказницы подрастают. И мамы больше нет.

Женька в заботах с утра и до самого вечера.

Вчера вот дурынды эти, сестры его, в корыте по пруду плавать вздумали. И братца затащили. Чудом не потонули, а туда же – хохочут, заливаются. И здоровые же девки уже, вон, младшей восемь стукнуло, а все детство играет в одном месте. Ох, и отходила же их бабушка хворостиной… Ну и к лучшему, глядишь, ума прибавится.

Женьке двадцать один.

У Женьки фотография во внутреннем кармане, там, где к сердцу поближе: сестренки, все четверо, братишка да бабушка с дедушкой. Женька на дне окопа прикорнул, трехлинейку под голову подсунул, огрызок карандашный подточил – дома письма ждут, небось, давно пора уже написать, да все некогда было.

Женьке двадцать один, когда он узнает, что дома у него больше нет.

Женька не знает, живы ли бабушка, дедушка, братик, сестры. Женька знает только, что Вязьму сожгли до пепла. Женька крепче сжимает ладонями свою верную трехлинейку и бьется яростней, горячей, чем прежде.

Женьке двадцать один, когда младшенькая – Лида – наконец-то его находит.

Лиде, когда она наконец-то находит Женьку, исполняется шестьдесят три.