Вопросы⁠⁠

Выброс застал нас у насосной станции на подходах к Армейским складам. Нас — это меня и ещё двоих, которых я до того вечера не знал и которых, по-хорошему, не должно было быть рядом друг с другом.

Я пришёл первым. Сидел в подвале, слушал, как над Зоной начинает темнеть небо, и считал минуты. Минут оставалось немного.

Потом наверху загрохотали ботинки, и по лестнице спустились двое.

Первый — долговец. Крупный, в тяжёлой чёрно-красной броне, без шлема, с короткой седой щетиной. Левая штанина ниже колена была мокрая и тёмная. Он хромал и опирался на автомат, как на костыль.

Второй шёл впереди него, со связанными за спиной руками. Молодой, худой, в зелёной куртке «Свободы», с длинными спутанными волосами, собранными в хвост. Лицо разбито, губа опухла. Шёл спокойно, даже как-то легко, будто это его вели на прогулку, а не наоборот.

Долговец увидел меня и вскинул ствол.

— Тихий, — сказал я.

Он помедлил. Потом опустил автомат.

— Слыхал, — сказал он. — Прохоров. Сержант. Этот — со мной.

— Ветер, — сказал свободовец и улыбнулся разбитой губой. — Со мной — вот он.

Наверху ударило. Стены подвала гулко вздрогнули, с потолка посыпалась бетонная крошка. Выброс пришёл.

---

Прохоров усадил Ветра у дальней стены, сам сел у лестницы, напротив, с автоматом на коленях. Между ними было метров пять, и в эти пять метров легла вся их война, давняя, как сама Зона.

Я сидел сбоку и молчал. Это было не моё дело.

Нога у Прохорова кровила. Ранили его, как я понял, днём, у складов, когда он брал Ветра. Перевязка была наспех, бинт уже пропитался насквозь.

— Давай перевяжу, — сказал я.

— Сам.

Он перевязал сам. Неумело, морщась. Ветер смотрел на это из угла и ничего не говорил. Потом всё-таки сказал:

— Туже надо. Выше колена. Иначе к утру ногу не почувствуешь.

Прохоров посмотрел на него тяжело.

— Тебя спрашивали?

— Не спрашивали, — согласился Ветер. — Это я так. Бесплатно.

Прохоров промолчал. Через минуту снял бинт и перевязал заново. Туже. Выше колена.

---

Выброс гудел над нами, как огромный трансформатор. Стены дрожали. Пламя в моей горелке стояло неподвижно, вытянувшись в струну.

Прохоров заговорил первым. Не знаю почему. Может быть, от боли. Может быть, от того, что в Выброс молчать тяжелее, чем говорить, даже с врагом.

— Слышь, анархист, — сказал он. — Вот скажи мне. В чём твой долг?

Ветер поднял голову.

— В смысле?

— В прямом. У каждого человека есть долг. Перед кем-то, перед чем-то. Вот у меня — понятно. Зона — зараза. Её надо выжечь, пока она не расползлась. Я за это отвечаю. А ты за что?

Ветер подумал. Честно подумал, я видел.

— Ни за что, — сказал он.

— Так не бывает.

— Бывает. — Ветер пожал связанными плечами. — Я сюда пришёл, потому что там, снаружи, все кому-то должны. Банку, начальнику, государству, родне. С утра до вечера. А здесь — никому. Иди куда хочешь. Смотри на что хочешь. Это, может, единственное место на земле, где никто не спрашивает, кому ты должен.

— Кроме меня, — сказал Прохоров.

— Кроме тебя, — согласился Ветер и улыбнулся.

---

Наверху что-то тяжело упало. Наверное, часть крыши насосной. Подвал тряхнуло так, что звякнули гильзы на полу.

Прохоров стиснул зубы. Нога, видно, разболелась.

Ветер дождался, пока утихнет, и спросил:

— А ты, сержант? Есть у тебя свобода?

Прохоров усмехнулся. Нехорошо, устало.

— Свобода — это когда ты знаешь, за что стоишь, и тебе этого хватает. Мне хватает.

— Это не свобода. Это устав.

— А твоя свобода — когда ни за что не стоишь. Это не свобода, это пустота. Ветер, вон, — Прохоров кивнул на потолок, за которым ревел Выброс. — Дует куда попало. Сегодня здесь, завтра там. Ни за что не держится. Это ты, что ли? Ветер?

Ветер помолчал. Потом сказал без улыбки:

— А ты, значит, столб. Вкопанный.

— Значит, столб.

— А кто тебя вкопал?

Прохоров не ответил.

---

Они молчали долго. Я слушал.

Обычно я стараюсь не слушать чужие мысли. Но в Выброс они звучат громче, будто сама Зона подкручивает громкость. Не слушать было нельзя.

Прохоров думал о сыне. Сыну было девятнадцать. Он год назад ушёл из дома, написал матери, что «едет в Зону», и пропал. Прохоров пошёл за ним. Вступил в «Долг», потому что «Долг» стоял на всех подступах, видел всех, кто входит и выходит. Искал. Год искал. Не нашёл. Потом перестал искать и просто остался. Потому что если уйти — значит, признать.

Ветер думал о матери. Она звонила ему каждое воскресенье, пока он жил в Киеве, и он каждое воскресенье не брал трубку. Не из злости. Просто не знал, что ей сказать. Что работа не нравится, что жить так не хочется, что он сам себе не нравится. Однажды он собрал рюкзак и уехал. Сюда. В место, где не ловит телефон.

Я сидел между ними и слушал, как двое людей, которые хотели друг друга убить, думают об одном и том же. О том, кого бросили. И о том, кто бросил их.

Ни один из них этого не сказал вслух.

---

К утру Выброс прошёл. Гул стих, небо над люком посерело, потом порозовело. Пламя горелки задрожало и ожило.

Прохоров попытался встать и не смог. Нога не держала. Лицо у него было серое, лоб мокрый. Начинался жар.

До базы «Долга» было шесть километров. Через поле, мимо «электр», через овраг. Шесть километров с пленным. На одной ноге.

Я видел, как он это считает. И видел, к чему приходит.

Приказ у него был простой, «Долг» такие любит. Пленного доставить. Если доставить невозможно — пленного не оставлять. Не оставлять — значит, понятно что.

Прохоров долго смотрел на Ветра. Ветер смотрел на него.

Они оба понимали.

Прохоров поднял автомат. Ветер не отвёл взгляда.

Потом Прохоров достал нож. Подполз к Ветру, морщась от боли, и одним движением перерезал верёвку на его руках.

— Иди, — сказал он.

Ветер не шевельнулся.

— Ты чего?

— Иди, говорю. Пока я не передумал.

— А приказ?

— Я сам себе приказ, — сказал Прохоров. И сам, кажется, удивился, услышав это. — Иди.

---

Ветер растёр запястья. Встал. Поднялся по лестнице, к люку. Остановился там, в сером утреннем свете.

Прохоров смотрел ему в спину. Я видел: он не был уверен, что поступил правильно. Он вообще впервые за год не был ни в чём уверен.

Ветер постоял. Потом развернулся и спустился обратно.

— Ты куда? — сказал Прохоров.

— Тебя не донесу — сдохнешь, — сказал Ветер. — Шесть километров. С такой ногой. Сам знаешь.

— Тебе-то что?

Ветер долго не отвечал. Потом пожал плечами.

— Не знаю. — Подошёл, взял Прохорова под руку, помог подняться. — Может, должен.

Прохоров посмотрел на него очень странно.

— Кому?

— Да хрен его знает, — честно сказал Ветер. — Пошли.

---

Я шёл за ними все шесть километров. Не помогал. Это была их дорога.

Ветер тащил Прохорова на себе через поле, обходя «электры», которые я ему показывал. Через овраг. Дважды они падали. Дважды Ветер поднимал. Прохоров молчал, только изредка ругался сквозь зубы, когда нога задевала землю.

На последнем холме, откуда уже виден был блокпост «Долга», Ветер остановился. Опустил Прохорова на траву.

— Дальше сам. Там тебя заберут. Меня — пристрелят.

Прохоров кивнул.

Ветер повернулся уходить.

— Эй, — сказал Прохоров. — Анархист.

Ветер обернулся.

— Как, нашёл? — спросил Прохоров. — Долг свой?

Ветер помолчал.

— Не знаю. А ты — свободу?

Прохоров тоже помолчал.

— Не знаю.

Ветер кивнул, повернулся и ушёл вниз по склону, в туман, обратно на север, к своим.

Прохоров долго смотрел ему вслед. Потом поднял ракетницу и дал зелёную. С блокпоста закричали, побежали люди.

---

Меня они не спросили. Ни один, ни другой.

И хорошо. Я бы не знал, что ответить.

Долг у меня есть, наверное. Только не помню, перед кем. А свобода — тоже, наверное, есть. Только не знаю, что с ней делать, если не помнишь, откуда ушёл и куда шёл.

Ветер и Прохоров хотя бы спорили. Им было о чём.

Я иногда думаю, что они оба ошибались и оба были правы. Что долг, который ты выбрал сам, и есть свобода. А свобода, которую ты кому-то отдал, и есть долг. И что разница между «Долгом» и «Свободой» не так уж велика, как кажется им самим.

Но говорить им этого я не стал.

Они бы оба обиделись.