Стремянка
Стремянка
1.
Кабинет был скучный. Все кабинеты в этом здании были скучные, но этот был особенно. На стене висел портрет. На столе лежала папка, в которой ничего не было. Это была папка для вида. В этом здании умели делать папки для вида.
Двое сидели друг напротив друга. Оба в костюмах. Оба с усталыми лицами. Оба пили чай из одинаковых стаканов с подстаканниками. Один был генерал. Второй был полковник. Они знали друг друга целую вечность, и за эту вечность не сказали друг другу ни одного слова правды. И оба считали это главным достижением своей жизни.
- Слушай, - сказал генерал. - Ты помнишь дело «Стремянка»?
Полковник поставил стакан. Медленно. Очень медленно. Так, как ставят стакан люди, которые знают, что после этого начнется разговор, который им не понравится.
- Которое из них?
- А их было несколько?
- Было три, - сказал полковник. - Одно в шестьдесят шестом. Одно в семьдесят первом. Одно в восьмидесятом. Все три закрыты. Все три - липа.
Генерал усмехнулся.
- Ты уверен?
- Я сам их закрывал.
- Вот поэтому я тебя и спрашиваю.
Полковник посмотрел на портрет на стене. Портрет смотрел в сторону. Портреты в этом здании всегда смотрели в сторону. Это было правило.
- Что ты хочешь услышать, Пал Палыч?
- Я хочу услышать, - сказал генерал, - почему в шестьдесят шестом году наш человек в Лондоне написал в отчете, что объект «Леннон» после посещения галереи «Индика» изменил поведение. Резко. Необратимо. И с этого момента все его действия пошли по сценарию, который мы не писали.
- Это была случайность.
- Случайность, - повторил генерал. - В этом здании не бывает случайностей. В этом здании бывают совпадения, которые мы не успели просчитать. Это не одно и то же.
Полковник молчал. Генерал открыл папку. В папке ничего не было. Он закрыл папку.
- Я тебе расскажу одну историю, - сказал он. - А ты мне потом скажешь, слышал ты ее или нет.
- Я ее не слышал.
- Ты еще не знаешь, какую.
- Все равно не слышал.
Генерал посмотрел на него. Долго. Потом начал.
В Токио жил-был один старый якудза. У него был молодой помощник, который задавал слишком много вопросов. И однажды старый рассказал ему историю про Джона Леннона, белую комнату, стремянку, лупу и надпись на потолке.
Полковник слушал. Не перебивал. Это было его главное умение - слушать так, как будто он слышит впервые. За это его и держали.
- И что дальше? - спросил он, когда генерал замолчал.
- А дальше, - сказал генерал, - этот помощник вышел из квартиры, сел в машину и позвонил. Не своим. Нашим. И сказал одну фразу: «Он знает про стремянку».
Полковник медленно поставил стакан. Теперь уже по-настоящему медленно.
- Нашим?
- Нашим.
- В Токио?
- В Токио.
- И что мы сделали?
- А что мы могли сделать? - сказал генерал. - Мы сделали то, что делаем всегда. Мы написали отчет. Отчет лег в папку. Папка легла в сейф. Сейф стоит в подвале. В подвале нет окон. Все как положено.
- И что было в отчете?
- В отчете было написано, что старый якудза по кличке «Сэнсэй» в частной беседе с неустановленным лицом пересказал историю, связанную с объектом «Леннон» и объектом «Оно». Источник информации - устный. Достоверность - пятьдесят процентов. Рекомендация - наблюдение.
- И все?
- И все.
Полковник помолчал. Потом спросил:
- А почему я об этом не знаю?
- Потому что ты в то время вел дело «Стремянка-3». Восьмидесятый год. Помнишь?
- Помню.
- А дело «Стремянка-1» вел я. Лично. И знаешь, что я там нашел?
- Что?
- Ничего. Я нашел ничего. Я двадцать лет искал, кто написал эту надпись на потолке. Я проверял всех. Саму Йоко. Ее ассистентов. Владельцев галереи. Наших людей в Лондоне. Британскую контрразведку. ЦРУ. Ватикан. Никто. Никто не писал. Этих слов там не было.
Полковник поднял бровь.
- Как не было?
- А вот так. В официальных каталогах выставки указана всем известная надпись. Во всех документах. Во всех интервью. Во всех архивах. А та, что известна нам, появилось только в одном месте. У нас. В деле «Стремянка-1».
- То есть...
- То есть, - сказал генерал, - ее придумали мы. Не Леннон и не Йоко. Мы. Наши аналитики. Наши психологи. Наши люди. Мы написали в отчете, то, что написали, потому что нам нужно было объяснить, почему объект «Леннон» изменил поведение. А объяснить было нечем. И тогда кто-то - я до сих пор не знаю кто - взял и написал это.
Полковник смотрел на него. Впервые за двадцать лет он смотрел на него не как на начальника. Как на человека. Это было неприятно.
- И что дальше?
- А дальше, - сказал генерал, - эта история пошла гулять. Из отчета в отчет. Из папки в папку. Из сейфа в сейф. Кто-то пересказал ее в Токио. Кто-то - в Лондоне. Кто-то - в Нью-Йорке. И теперь ее рассказывают якудза. И теперь ее рассказывают в галереях. И теперь ее рассказывают в этом здании. И никто уже не помнит, что это - просто строчка из нашего отчета. Просто строчка. Просто слова, которые кто-то написал, чтобы закрыть дело.
Он замолчал. Полковник тоже молчал.
- Знаешь, что самое страшное? - сказал генерал.
- Что?
- Самое страшное - что это сработало. Объект «Леннон» действительно изменил поведение. Объект «Йоко» действительно стала его женой. Все пошло по сценарию. Только сценарий написали не мы. И не они. Его написал никто. Его написали слова, которых не было.
Полковник встал. Подошел к окну. За окном был город. В городе жили люди. Люди не знали, что они живут в сценарии, который написали слова, которых не было.
- Пал Палыч, - сказал он. - А что было написано на самом деле?
Генерал посмотрел на портрет. Портрет смотрел в сторону.
- А вот этого, - сказал он, - я тебе не скажу. Потому что, если я скажу, ты пойдешь искать стремянку. А это опасно. Можно найти. А можно и не найти. И тогда ты всю жизнь будешь думать, что потолок у тебя какой-то не такой. А потолок у тебя такой же, как у всех. Просто ты еще не готов принять это.
Он закрыл папку. В папке ничего не было. Он убрал ее в сейф. Сейф стоял в подвале. В подвале не было окон. Все как положено.
- Иди, - сказал он. - И, если тебе когда-нибудь предложат подняться по стремянке - не поднимайся. Это приказ.
Полковник вышел. Дверь закрылась. Генерал остался один. Он посмотрел на потолок. На потолке ничего не было написано. Или было. Он никогда не проверял.
2.
В просторной квартире на восемнадцатом этаже, где окна выходят на токийскую башню, а стены увешаны фотографиями людей, которых уже нет, сидели двое. Один был старый якудза. Второй был молодой помощник. Оба пили виски. Оба молчали. Это было не то молчание, когда нечего сказать. Это было то молчание, когда сказать можно много, но не стоит. Молодой наконец не выдержал.
- Оябун, - сказал он. - Можно вопрос?
Старый посмотрел на него. Взгляд был как у человека, который видел все и не считает нужным об этом рассказывать.
- Можно, - сказал он. - Но не факт, что тебе понравится ответ.
- Почему вы никогда не рассказываете, как вы пришли в этот мир?
Старый усмехнулся. Отпил виски. Поставил стакан. Посмотрел на токийскую башню, которая светилась оранжевым, как сигара в темноте.
- Ты думаешь, я пришел в этот мир по своей воле?
- А разве нет?
- Я пришел в этот мир потому, что однажды поднялся по стремянке.
Молодой нахмурился. Он ожидал услышать про кровь, про предательство, про первую татуировку, про первый нож. Он не ожидал услышать про стремянку.
- Что еще за стремянка?
Старый долго молчал. Потом сказал:
- Это долгая история. Но если ты хочешь понять, кто я такой, тебе придется ее выслушать. Налей еще.
Молодой налил. Старый выпил. И начал:
Однажды Джона Леннона пригласили на выставку. Приглашение было странное. Не то чтобы совсем странное - в те годы его приглашали куда угодно, лишь бы он пришел и своим присутствием освятил очередное собрание людей, которые делали вид, что делают искусство. Но в этом приглашении была одна деталь: оно было написано от руки, на клочке бумаги, и подписано одной буквой. Буква была «Й».
Джон подумал, что это, скорее всего, шутка кого-то из своих. Потом подумал, что, может быть, и нет. Потом подумал, что если это шутка, то хорошая, а если нет - то тем более интересно.
Галерея называлась «Индика». Название ему понравилось, потому что в нем было что-то от растения и что-то от указателя. Как будто тебе показывают дорогу, но не говорят, куда она ведет. Внутри было много людей, которые пили дешевое вино и говорили о том, что искусство умерло. Джон подумал, что если искусство умерло, то зачем они все здесь, и не есть ли это самое убедительное доказательство того, что оно живо. Но вслух ничего не сказал, потому что не хотел, чтобы его приняли за умного. В то время казаться умным могло быть чревато.
Его провели в отдельную комнату. Комната была белая. Не просто белая, а такая белая, что казалось, будто ее вывернули наизнанку и оставили сушиться. В центре стояла стремянка. Тоже белая. На потолке висел холст. Тоже белый. Наверху, на тонкой цепочке висела лупа. Джон посмотрел на все это и почувствовал, что его слегка тошнит. Не от белого, а от того, что кто-то всерьез полагает, будто белое - это глубоко.
Он уже видел такие комнаты. В таких комнатах обычно ничего не происходит, а потом об этом пишут в журналах. Он хотел уйти. Он уже повернулся, чтобы уйти. И тут ему стало интересно. Не потому что он поверил в искусство, а потому что ему стало смешно. Он подумал: а что если там, наверху, что-то есть? Что если все эти люди стоят внизу и не догадываются, что на самом деле все дело в потолке?
Он подошел к стремянке. Стремянка была шаткая. Джон подумал, что это, вероятно, тоже часть замысла. Он поднялся. На каждой ступеньке скрипело по-разному, как будто стремянка играла ему какую-то очень скучную мелодию.
Джон взял лупу. Цепочка звякнула. Лупа была холодная, как все в этой комнате. Он посмотрел на потолок. Там была надпись. Мелкая. Почти нечитаемая. Он поднес лупу ближе. Буквы были крошечные, как будто их писал человек, который не хотел, чтобы его прочли, но все-таки надеялся, что это когда-нибудь случится. Джон прищурился. И прочел.
Там было написано: «Ты пидор». Джон замер. Он стоял на шаткой белой стремянке в белой комнате, держал в руке холодную лупу и смотрел на эти слова, написанные на потолке.
Он не знал, кто это написал и зачем. Но он понял, что это правда. Не то чтобы он был пидором. Дело было не в этом. Дело было в том, что эти слова были адресованы именно ему. Не человечеству, не зрителю, не посетителю галереи. Ему. Джону Леннону. Кто-то заранее знал, что он придет, поднимется по этой стремянке, возьмет эту лупу и посмотрит на этот потолок. Кто-то знал, что именно он, именно сегодня, именно в этой белой комнате. И этот кто-то оставил ему сообщение.
Джон стоял на шаткой стремянке и думал. Внизу шумели люди, пили вино и говорили, что искусство умерло. А он возвышался над ними и смотрел на слова, которые были обращены лично к нему, и чувствовал, что в этом есть что-то большее, чем искусство. Что-то большее, чем жизнь. Что-то такое, чего он не мог объяснить, но мог почувствовать.
Он спустился. Лупа качнулась на цепочке. Стремянка скрипнула последний раз. Он вышел из белой комнаты, нашел Йоко и сказал ей, что всегда будет с ней. Она спросила почему. Он посмотрел на нее и подумал, что если объяснить, то это будет неправда. А если не объяснять, то будет еще большая неправда. Поэтому он сказал:
- Потому что там написано «Ты пидор».
Йоко посмотрела на него. В ее глазах не было ни удивления, ни страха, ни смеха. Только что-то очень спокойное, как будто она давно знала, что он это скажет. Как будто она сама написала эти слова. Как будто она всегда их писала. Во всех своих белых комнатах. Для всех, кто поднимается по стремянке. Для всех, кто берет лупу. Для всех, кто дочитывает до конца.
- Да, - сказала она. - Я знаю.
И они стали жить вместе. Сначала это было странно. Потом стало привычно. Потом стало неизбежно. Джон иногда вспоминал ту белую комнату, ту стремянку, ту лупу. И думал: а что если бы там было написано что-то другое? Например, «Да», «Нет» или «Уходи»?
Что если бы там было написано что-то вежливое, что-то нейтральное, что-то такое, что не задевает?
Он бы ушел. Он бы просто спустился, оставил лупу висеть над потолком и ушел. И ничего бы не было. Ни Йоко, ни их совместных детей, ни всех этих лет, ни всех этих песен.
Но там было написано именно это. И поэтому он остался. Потому что эти слова были не оскорблением. Они были доказательством. Доказательством того, что кто-то знает о нем больше, чем он сам. Что кто-то видит его насквозь. Что кто-то ждал его именно здесь, именно в этой комнате, именно на этом потолке.
И этот кто-то не стал писать «да» или «нет». Он написал правду. А правда, как известно, не бывает вежливой. И дело вовсе не в том, что сам Джон никогда не считал себя пидором. Правда была в том, что утверждала эта надпись, и неважно, кто прочитал бы ее.
Иногда по ночам, когда Йоко спала, Джон вставал, шел в ванную, включал свет и смотрел в зеркало. Он искал на своем лице что-то. Не морщины, не усталость, не следы времени. Он искал подтверждение. Он смотрел на себя и думал: а может, это действительно так? Может, тот, кто написал эти слова, знал что-то, чего не знаю я? Может, вся моя жизнь - это просто длинный путь к этой белой комнате, к этой стремянке, к этой лупе, к этим словам? И тогда он улыбался. Потому что если это так, то это лучшая шутка, которую он слышал. Лучше всех его собственных шуток. Лучше всех песен, которые он написал. Лучше всего, что он сделал и что не сделал. Потому что это была шутка, которая длилась всю жизнь. И в ней не было ни начала, ни конца. Только белая комната, шаткая стремянка, холодная лупа и эти слова на потолке…
Он возвращался в постель. Йоко спала. Он смотрел на нее и думал: а что если это она? Что если она - та самая надпись? Что если она - не человек, а сообщение? Что если она - то, что осталось от кого-то другого, кто тоже когда-то поднимался по стремянке, брал лупу и читал на потолке что-то, что изменило его жизнь?
Он не знал ответа. И это было самое честное, что он мог сказать о своей жизни. Однажды он рассказал эту историю одному журналисту. Журналист записал. Потом перечитал. Потом спросил:
- То есть там было написано «Ты пидор»?
- Да, - сказал Джон.
- И это вас так удивило, что вы стали жить с Йоко Оно?
- Да, - сказал Джон.
Журналист помолчал. Потом сказал:
- А может, там было написано что-то другое?
Джон посмотрел на него. Долго. Потом улыбнулся.
- Может, и другое, - сказал он. - Но я прочитал именно это.
И это была правда. Потому что в белой комнате на потолке может быть написано что угодно. Но читаешь ты всегда то, что готов прочитать. А если ты не готов - ты просто спускаешься по стремянке и уходишь. И живешь дальше. Без Йоко. Без этой истории. Без всего. Но Джон был готов. И поэтому он остался.
Старый якудза замолчал. Виски в его стакане закончился. Молодой смотрел на него и не знал, что сказать.
- Оябун, - наконец выдавил он. - Это... это правда было?
Старый посмотрел на токийскую башню. Она все еще светилась оранжевым. Как сигара, которую забыли затушить.
- А ты как думаешь?
- Не знаю.
- Вот и я не знаю, - сказал старый. - Но с тех пор, как я услышал эту историю, я все время думаю: а что если и в моей жизни была такая белая комната? Что если и я когда-то поднимался по стремянке, брал лупу и читал на потолке что-то, что изменило все? Только я не заметил. Или заметил, но не понял. Или понял, но не поверил.
- И что тогда?
- А тогда все, что было дальше, - не моя жизнь. А чья-то чужая. Кто-то другой поднялся по стремянке. Кто-то другой взял лупу. Кто-то другой прочитал. А я просто живу в его комнате. Ношу его татуировки. Пью его виски. Смотрю на его башню.
Молодой помолчал. Потом спросил:
- А что было написано на потолке? В вашей комнате?
Старый улыбнулся. Впервые за вечер. Улыбка была как трещина на старой керамике - некрасивая, но настоящая.
- А вот этого я тебе не скажу, - сказал он. - Потому что если я скажу, ты пойдешь искать свою стремянку. А это опасно. Можно найти. А можно и не найти. И тогда ты всю жизнь будешь думать, что потолок у тебя какой-то не такой. А потолок у тебя такой же, как у всех. Просто ты еще не поднялся.
Он встал. Подошел к окну. Прижался лбом к стеклу. Токийская башня светилась. Люди внизу шли куда-то. Никто из них не поднимался по стремянке. Никто из них не брал лупу. Никто из них не читал на потолке слова, которые могли бы изменить все.
- Знаешь, что самое страшное? - сказал старый, не оборачиваясь. - Не то, что там написано «Ты пидор». И не то, что там написано «Да». Самое страшное - что там может быть написано что угодно. А ты все равно прочитаешь то, что готов прочитать. И от этого никуда не денешься.
Он повернулся. Посмотрел на молодого. Глаза у него были старые. Не по возрасту. По количеству прочитанного.
- Иди домой, - сказал он. - И если тебе когда-нибудь предложат подняться по стремянке - поднимайся. Но не говори потом, что я тебя не предупреждал.
Молодой встал. Поклонился. Пошел к двери. У двери обернулся.
- Оябун, - сказал он. - А вы жалеете?
Старый снова посмотрел на башню. Долго. Потом сказал:
- Жалею только об одном. Что не догадался узнать, кто все это написал. А может, и догадался. Просто не захотел.
Он отвернулся. Молодой вышел. Дверь закрылась. В комнате остался только старый якудза, виски, токийская башня и потолок, на котором ничего не было написано. Или было. Он никогда не проверял.
Старый якудза долго стоял у окна. Токийская башня светилась, а в комнате было тихо. Он достал телефон. Старый, кнопочный, который не отслеживается. Набрал номер. Долго ждал. Потом сказал в трубку одну фразу:
- Он спрашивал про стремянку.
На другом конце провода помолчали. Потом ответили:
- Что ты сказал?
- Я сказал то, что должен был сказать.
- А что ты должен был сказать?
Старый якудза улыбнулся. Второй раз за вечер. Улыбка была как трещина на старой керамике.
- Я должен был сказать правду, - сказал он. - А правда - это то, что написано на потолке. А на потолке написано то, что мы сами туда напишем. Всегда. Везде. Во всех белых комнатах. В сейфах. В папках. В отчетах. В рассказах. В историях. В жизни.
Он отключился. Посмотрел на потолок. На потолке ничего не было написано. Или было. Он никогда не проверял.
3.
Генерал сидел в кабинете. Полковник уже ушел. В сейфе лежала папка. В папке ничего не было. На стене висел портрет. Портрет смотрел в сторону. Генерал достал телефон. Набрал номер. Долго ждал. Потом сказал в трубку одну фразу:
- Он больше не будет спрашивать.
На другом конце провода помолчали. Потом ответили:
- А что было написано на потолке?
Генерал посмотрел на портрет. Портрет смотрел в сторону.
- «YES», - сказал он. - Там было написано «YES». Все остальное придумали мы.
Он отключился. Положил телефон на стол. Посмотрел на потолок. На потолке ничего не было написано. Или было. Он никогда не проверял…
4.
Джон Леннон стоял на шаткой белой стремянке в белой комнате. В руке у него была холодная лупа. Он смотрел на потолок. Там было написано что-то. Мелкое. Почти нечитаемое. Он поднес лупу ближе. И прочел. Там было написано: «Ты пидор».
Он замер. Потом улыбнулся. Потом спустился. Потом нашел Йоко. Потом сказал ей, что остается. Потом они стали жить вместе. Потом все было так, как было. А что было написано на самом деле - не знает никто. Ни якудза. Ни ФСБ. Ни генерал. Ни полковник. Ни Джон. Ни Йоко. Ни я. Ни ты.
Потому что в белой комнате на потолке может быть написано что угодно. Но читаешь ты всегда то, что готов прочитать. А если ты не готов - ты просто спускаешься по стремянке и уходишь.
И живешь дальше.