Сосновый Бор уже не тихий. 2 часть⁠⁠

Три дня. Семьдесят два часа. Каждый миг из этой вечности был наполнен одним и тем же леденящим воем, что раздавался каждую ночь. Он уже не доносился с опушки — он звучал прямо за стеной, под окном, ворочался в старой листве у крыльца. Иван Степанович почти не спал. Его глаза ввалились, руки начали мелко и предательски дрожать. Он понимал: так больше продолжаться не может. Нужно или сбежать, оставив свой дом, свою жизнь, или… или встретить это лицом к лицу. Мысль о бегстве была горше полыни.Нет, он не убежит. Он — лесник. Хранитель этого леса. И если в его владениях завелась нечисть, то это его долг — дать ей отпор. В памяти всплыло одно-единственное,древнее, как сам мир, поверье. Серебро. Только оно может одолеть порождение тьмы. Решение было безумным, отчаянным, но иного выхода он не видел. На четвертый день,едва забрезжил рассвет, Иван отправился в село. Дорога, знакомая до каждой кочки, казалась ему чужой и пугающей. Каждый шорох в кустах заставлял оборачиваться, каждый крик вороны отдавался в сердце холодным уколом. Он шёл, сжимая в кармане старое, отцовское ружьё, хотя понимал, что свинец против Нечто бесполезен. Лаврентий,торговец, держал свою лавчонку на самом краю села. Он торговал всем подряд: от гвоздей и соли до старых книг и стёганых одеял. Ходили слухи, что Лаврентий и не такое может достать, если цена будет соответствующая. Лавка пахла пылью, кожей и чем-то ещё — древним, травяным. Лаврентий,сухонький старичок с глазами-буравчиками, наблюдал за его подходом из-за прилавка. —Ивану Степановичу, — кивнул он, не выражая ни капли удивления. — Грибов нынче мало, видать? Лицо-то у тебя серое. Иван молча подошёл к прилавку,оглянулся, хотя в лавке, кроме них, никого не было. —Мне нужно… особое, — прохрипел он, голос его скрипел от недосыпа. — Серебро. Не украшение. Для пули. Глаза Лаврентия сузились ещё сильнее.Он долго, оценивающе смотрел на лесника, будто взвешивая его на незримых весах. —Охотничий сезон не скоро, — медленно проговорил он. — Да и зверь нынче пошёл… не простой. Слышал я кое-что. Вой по ночам. Иван только молча кивнул,не в силах вымолвить ни слова. Лаврентий вздохнул,развернулся и скрылся в тёмном закутке за занавеской. Послышался звук отпираемого тяжёлого сундука, звон металла. Через минуту он вернулся, держа в руке четыре небольших, тускло поблёскивающих цилиндрика. Они были грубо отлиты, но это было именно то, что нужно. —Четыре, — торжественно положил торговец их на деревянную столешницу. — Больше нет. Последние. Всё, что осталось от дедовских запасов. Цена… высокая. Иван не стал торговаться.Он выложил на прилавок почти все свои сбережения — смятые купюры и тяжёлую мелочь. Он бы отдал всё до копейки. Он покупал не пули. Он покупал шанс. Дорога обратно в избушку показалась ему короче.Четыре прохладных, тяжёлых слиточка лежали в его кармане, отдавая холодком через ткань. Каждый из них был обетом, клятвой, которую он давал самому себе. Вечером,на кухонном столе, при свете керосиновой лампы, он тщательно, с почти религиозным трепетом, перезарядил ружьё. Старые свинцовые пули он отложил в сторону. В стволы он аккуратно вложил четыре серебряных заряда. Металл мерцал в свете лампы тусклым, нездешним светом. Каждый щелчок затвора звучал как приговор. Наутро он снова взял корзинку и ружьё.Вид был дикий: грибник с боевым ружьём. Но сейчас это было не важно. Он шёл в лес не за грибами. Он шёл на войну. Ружьё на его плече было не для защиты. Оно было для одного-единственного выстрела. Последнего. Лес встретил его насторожённой,гнетущей тишиной. Даже птицы пели как-то тише, украдкой. Он шёл по своей тропе, но уже не смотрел под ноги в поисках грибных шляпок. Его глаза, выцветшие от бессонницы, метались между стволами, вгрызаясь в каждую тень, в каждое движение ветвей. Он искал следы. Те самые, огромные, неволчьи следы. Ветерок донёс привычные запахи хвои,влажной земли, преющих листьев. Но к ним примешивалось что-то ещё… что-то тяжёлое, звериное. Сердце его заколотилось чаще. Он медленно снял ружьё с плеча, прижал приклад к щеке. Палец лёг на спусковой крючок. И в этот миг справа,в густом папоротнике, раздался оглушительный, сухой хруст! Треск ломаемых веток был таким громким, что у Ивана перехватило дыхание. Он резко развернулся, наведя ружьё на источник звука, едва не нажав на спуск. В глазах потемнело от адреналина. Из-за зарослей,фыркая и громко чавкая землёй, на тропу вывалился огромный, почти что чудовищных размеров кабан. Секач. Старый, покрытый бугристой, в шрамах кожей. Его маленькие глазки-бусинки с тупой злобой смотрели на лесника, мощные клыки желтели из подвижной пасти. Он был огромен, тяжёл и опасен. Палец на спуске дрогнул.Искушение было велико. Выстрелить. Выпустить эту накопленную ярость, этот страх, что сжигал его изнутри все эти дни. Один выстрел — и секач бы рухнул на землю. Но… серебро. Драгоценное, последнее серебро. Тратить его на кабана, даже на такого? Нет. Это было бы предательством. Иван,не опуская ружья, сделав шаг назад, потом ещё один. Его взгляд не отрывался от маленьких, злых глаз зверя. Он не видел в них древней тьмы, только дикую, простую злобу. —Уходи… — сипло прошептал он. — Уходи прочь. Кабан,похрюкивая, потоптался на месте, будто оценивая противника. Затем, фыркнув ещё раз, он неспешно развернулся и грузной походкой скрылся в чаще, оставив после себя лишь помятую траву и тяжёлый запах зверя. Иван опустил ружьё.Колени его вдруг ослабели, и он едва устоял на ногах. В ушах стоял оглушительный звон. Он чуть не совершил ошибку. Чуть не потратил свой единственный шанс впустую. Он стоял после тишины,один-одинёшенек, с четырьмя серебряными пулями в ружье и с леденящим душу пониманием: Нечто наблюдало за этой сценой. И оно видело его слабость. И оно теперь знало, что он боится. Охота продолжалась. Но теперь он снова был охотником. Правда, цена промаха была равна цене его жизни.