Смерть бывает разная...⁠⁠

Одиннадцатая глава

У парадной, куда нас довёз таксист, на скамейке, несмотря на холодную погоду, сидели бабки в толстых овечьих шубах и валенках. Они оживлённо о чём-то говорили, перебивая друг друга, но как только увидели нашу машину, резко умолкли и синхронно повернули свои головы. Водитель помог разгрузиться и попрощался. С Ольгой, проходя мимо старух, услышали: «Клавкина дочь приехала. Путёвая. Не то что мать».

- Вам то что. Сидите тут сплетнями занимаетесь. – набросилась на них Ольга.

Старухи вначале оцепенели от такой наглости, а позже полетело с разных ртов. «Хабалка. Отец твой алкаш. Мать вечно тащит что-то с работы. Воровка. Вот был бы жив Иосиф…»

Иосиф, это мой дедушка. Говорят, мужиком был правильным и дельным.

Я быстро открыла входную дверь, и мы исчезли в подъезде. Пока бежали по ступенькам на седьмой этаж, ругань бабок не прекращалась, было смешно и мы угорали.

Дядя Женя лежал на кровати. Он был ужасно тощим, сквозь кожу проступали синие вены, а на голове нависала огромная шишка. Я не решалась подойти к нему. В прихожей тётка мне сказала, что он смертельно болен – рак. Я ничего не знала о этой болезни, но видя, как выглядит дядя, понимала что рак - это страшно, вначале выедает человека, после, видимо, убивает.

Вечером за столом тётка предупредила, что утром я остаюсь одна, ей и дяде Васе – на работу, Ольга побежит сдавать зачёт.

Ночью дядя Женя стонал, громко и долго. К нему по очереди подскакивали взрослые. Тётка повышала на него голос, требовала стонать потише, а дядя Вася был с ним более мягок. «Женёк, ну ты поспи, Женёк, хочешь лампу включу. Ты мокрый. Давай простынь поменяю. Жень, ну правда, хватит. Завтра нам на работу. Измучил всех.»

Ольга, видя, что я с открытыми глазами, шепнула мне в ухо.

- И так полгода. Вот я и поэтому в учёбе скатилась. Каникулы, а я в школу, как второгодница бегаю.

Кое-как уснула. Проснулась от толчка тёти Нади.

- Ирочка, мы ушли. Вставай.

В квартире пахло лекарством и спёртым воздухом. Убирая волосы в хвостик, на цыпочках прошла на кухню через комнату дяди Жени. Дядька спал. Лицо каменное, воскового цвета, лишь слегка подрагивали веки. В холодильнике я нашла оладьи. Засунула один в рот и включила телевизор. Через стену послышался крик. Выплюнула в раковину недоеденное и побежала в комнату.

Дядя Женя лежал уже на боку, сморщившись от боли, с перекошенным ртом. Шишка на голове выглядела как гриб: снизу - ножка, а сверху - лысая гладкая шляпка. Она будто врослась в голову и, кроме того, казалось, что именно она своей тяжестью причиняет дядьке все страдания.

- Дядь Жень, надо чего?

Он открыл глаза. Взгляд его был мутным, размытым. Затем крякнул, как бы выталкивая застрявший ком в горле и произнёс: «Племяшка».

Узнал.

Я придвинула к кровати табуретку в надежде сесть, но увидела, что дядька скатывается с дивана на пол и позабыв о гипсе, бросилась на колени, подставив плечо. Резкая боль пронзила всю руку, но дядьку удержала. В нос ударил резкий запах. Спина, изъеденная язвами, пахла и гнила. Я на время зажмурилась, накрыла его одеялом.

- Поверни к себе. Хочу видеть тебя – слабым голосом попросил он.

Я стала примериваться, как без риска повторного перелома это сделать. Одела на себя кофту, чтобы смягчить пролежням прикосновения, вновь подсунула руку под дядю и в этот раз без резких движений, не спеша стала переворачивать. Я видела, как дядя Женя терпел от боли, как сдерживался, как скрипел единственными передними зубами, чтобы не заорать.

Села на табуретку. Выдохнула. Внутри всё пульсировало: от ног до виска. Дядька протянул дрожащую руку, похожую больше на кость. Я взяла её в свои ладони. Она была холодной.

- Дождался тебя. – проговорил он с горечью. – Ты так на маму похожа.

У дядьки потекли слёзы. Кожа на лице ещё больше сморщилась, как сушёное яблоко, подбородок дрожал. Для меня невыносимо, когда взрослые хнычут, и я отвернулась.

Вскоре вернулась Ольга со школы, моё спасение, и мы пошли кормить дядю. Слегка подогретый бульон в алюминиевом ковшике, Ольга с ложечки запихивала ему в рот. Он смыкал губы, как маленький ребёнок, который не хочет есть и большую часть жидкости потом выплёвывал в литровую банку, которая у него стояла возле кровати специально для этой цели. Отхарканная пища почему-то покрывалась шипучими пузырями. После бульона дядьке принял лекарство и, слава богу, он заснул. Спал он, объяснила сестра, большую часть дня из-за странных таблеток.

На следующий день всё повторилось: тётя Надя с дядей Васей ушли на работу, Ольга в школу, я осталась с больным. Дядька в этот раз был более разговорчивым и не выглядел таким уставшим, как вчера. Он спросил на чём я приехала, я ответила – на поезде. Прилагая усилия, поманил пальцем, чтобы я пригнулась к нему.

- Возьми под подушкой деньги. Купи на самолёт билет. – Он говорил шёпотом, будто боясь, что его кто-то услышит. – Я умру, они деньги растащат. Возьми все. Это моя пенсия.

Я отрицательно замотала головой.

- Дядь, у меня есть деньги. И ничего ты не умрёшь. Приедешь ко мне в гости в Ленинград. Я тебе Эрмитаж покажу. А ещё, если летом приедешь, к фонтанам свожу. Не представляешь, дядь, как там красиво. Ну ты чего такое несёшь? А чужое я никогда не беру. Не надо. На следующий год мастер моей группы сказала, что помимо стипендии и зарплату буду получать. Дядь, ещё я тренируюсь, есть медали. Я тебе их тоже покажу.

Дядя Женя слушал меня и улыбался. А мозг мой горел, я понимала - дядька прав. Умрёт он.

Вечером после работы тётя Надя шла «обрабатывать» дяде Жени пролежни мягкой тряпочкой и каким-то раствором. Дядя Женя орал. Жутко орал. Я откладывала книгу в сторону, садилась на подоконник лицом к стеклу и закрывала уши ладонями.

В его криках я предчувствовала приближение смерти. Болезнь разрушала не только тело, превращая его в овощ, где делала слабым и беспомощным, но и забирала последние остатки жизни. Уставившись в окно, я думала, смерть она же разная – мучительная, лёгкая, а есть мучительная жизнь, как моя, она то, чем отличается от мучительной смерти. Мне было тогда пятнадцать, и я так думала.

На третий день моего пребывания в городе, я впервые вышла во двор. На скамейке сидели те же бабки в тех же шубах и валенках, мне даже показалось в той же последовательности. Не удалось быстро прошмыгнуть мимо них.

- Подь сюды – позвала одна из бабок.

Глядя себе под ноги, я подошла. Вот сейчас, думала, начнут меня за Ольгу отчитывать.

- Как там Женя? Хуже?

- Хуже. Плохой. Тётка за творогом послала.

- А, ну иди, привет передавай. Здоровица ему. Скажи тётя Катя с шестьдесят восьмой квартиры спрашивала.

- Хорошо. – сказала я и заторопилась к рынку.

Вечером поблагодарив тётку за ужин, я ушла в дальнюю комнату смотреть трансляцию по баскетболу. Шёл третий период. В комнату ворвалась перепуганная сестра.

- Выключай. Дядя Женя умер.

Я готова была к такому известию. Не было удивления, печали, но от смерти, в любом случае, неприятно. Я прошла в комнату, где лежал дядька. Возле него уже сидела зарёванная тётя Надя и стоял дядя Вася, голова его тряслась, руки тоже. Я встала возле головы дяди Жени. Он лежал с полуоткрытыми глазами, бледный и, наконец-то, умиротворённый. Я тогда ещё подумала, а почему, если человек умирает, глаза открыты.

- Беги, Ирочка, в шестьдесят восьмую, позови Екатерину Ивановну.

Сегодня уже приходилось слышать номер этой квартиры. Ну, да, эта та самая бабка со скамейки. Бежать мне надо было через две парадные.

Я нажала кнопку звонка. Никто долго к двери не подходил. Нажала ещё. Услышала шарканье ног и недовольную мужскую брань. «Суки. Кого притащило так поздно.» На пороге стоял мужик в грязной майке, ниже меня ростом и с папиросой в зубах. От него пахло перегаром вместе с немытым телом.

- Чё, надо? – спросил мужик, выпуская на меня табачный дым.

- Екатерину Ивановну зовут в пятьдесят третью. Дядя Женя умер.

- Проскурин? Жека? Ах, ты ж…бля. Маа. – крикнул он в темноту. – Иди глаза закрывай.

Пока мой мозг перерабатывал, что за полномочия такие «закрывать глаза» и почему именно баба Катя, сама бабка, уже одетая в шубу, выпихивала меня с лестницы. «Пошли, пошли, не истукань, руку подь, вишь тяжело мне спускаться».

В квартире уже выключили свет, зажгли свечи. Баба Катя подошла к покойнику, опустила тяжёлую руку на глаза. Дядя Женя издал короткий звук, больше похожий на стон боли. «Дух вырвался наружу» - сказала Ольга у меня за спиной. От всего этого стало жутко, и я ушла в комнату.

Через час, после приезда «скорой», тётка отправила нас с Ольгой ночевать к другой тётке, тёте Томе, она тоже сестра моей мамы и сестра дяди Жени. Ужинали у неё. Тётя Тома налила нам наливки «за упокой душу дяди Жени», нарезала колбасы, которой у тёти Нади на столе никогда не было, сыра. Тётя Тома работала заведующей какого-то продовольственного магазина, а муж дядя Серёжа, мент, главный какой-то там по району. Когда все пошли укладываться спать, я осталась на кухне и попросила принести мне фотографии. Я любила смотреть фотографии, без разницы чьи. Для меня это – застывшая чужая жизнь чужих людей. Тётка принесла три запыленных альбома в ярких переплётах. Там и дяди Серёжины были с работы – криминальные. Начала почему-то с них. Женщина голая с перерезанным горлом, мужчина под колёсами автомобиля, опять женщина в неестественной позе, из-под неё лужа крови, даже дети мёртвые. Трупы, трупы… Я почему-то не испытывала страх, рассматривая эти фотографии и не дёргалась от ужаса, во мне сидело необъяснимое равнодушие, дерзкое любопытство, как все они погибли и почему, пока вдруг не наткнулась на женщину, чьё тело полностью было обуглевшее от пожара, кроме лица. Она лежала с открытыми глазами, во взгляде – испуг. Я приблизила фотографию. Что чувствовала она в последние минуты жизни? Боль или безысходность ситуации, что от смерти не спастись? Нижняя губа невольно стала трястись, я узнала женщину – это была моя мама. Всю ночь просидела на кухне. А утром тётя Тома ругала дядю Серёжу за то, что тот «разбрасывает свои ментовские фотки, где не попадя».

Через три дня дядю Женю похоронили. Тётя Надя решила нас с сестрой не возвращать на ту квартиру, где он умер, а договорилась с тётей Томой, чтобы мы продолжили у неё жить, хотя бы неделю, а она наведёт порядок в своей квартире, в которой нежила полгода и заберёт нас.

Деньги, спрятанные под подушкой, тётка передала мне. Такова воля покойного. Я купила билет на самолёт за неделю до окончания каникул и вылетела в Ленинград.