Шаламов и Гудзь
Наверное, я ещё не дорос, чтобы судить о таком. Но их конфликт повис тяжёлым узлом внутри, требуя развязки. 17 лет она ждала, предложив в итоге совместную жизнь ради себя — ради них — позабыв наконец о прошлом.
"Тихое" поколение людей, прошедший войну, названо очевидно так по той причине, что почти никто не захотел трепаться о своей травме и боли. У меня тоже есть пара неприглядных до блевоты историй, которые я вряд-ли когда-нибудь кому-нибудь ещё расскажу.
Дед никогда почти не говорил о войне. Я краем уха слышал, как убило брата на его собственных глазах. Поэтому залипать в геройские фильмы — это все равно как слушать "Вставайте люди русские" Прокофьева — кощунственно. Варламов поступил эгоистично — язык не поворачивается сказать. Хотел ли он славы? Вопрос, который кажется бредом. "Колымские рассказы" почти не читают и никогда не будут — слишком мерзкое и неприглядное зеркало он выставил перед всеми. Мог ли он писать молча, оставаясь "прежним" для семьи или перестать жить прошлым — вопросы на которые у меня пока нет ответа и от которых все так и ноет внутри. Она жила надеждой и хотела наконец перестать смотреть в бездну. Выбор, который я бы сделал, пожалуй, и сам. Но он проплыл через все это — лепру, обморожения, мародёрство могил и человеческие отношения, которые нельзя описать словами. О чем бы мог он потом ещё писать? О том, как прекрасно живётся на свете?!
Он мог бы писать о тишине. О том, как дышать после того, как ты видел смерть тысячи раз. О том, как жить, когда внутри — мёртвые. О том, как быть рядом с теми, кто не понимает. О том, как не сойти с ума от того, что ты помнишь, а они — нет. Он мог бы писать об этом. Он и писал. Но не для того, чтобы нравиться. А для того, чтобы не забыть, что он — всё ещё жив. Его удивляло, что вернувшиеся продолжали жить прежней жизнью, не помудрев ни капли и ни чуть не переменившись. Но проползти через самые мрачные и поганые моменты, чтобы потом к ним постоянно возвращаться?!
Травма засела в нем и стала его постоянным фоном, как шахматы для Магнуса (представляю давление родителей, которые подобрали сынку такое имя) , и это самое печальное, что могло случиться — лагерь навсегда остался в нём.
И теперь я с ещё большей ясностью понимаю, что она конечно же безусловно любит, но также и то, что винить её по-прежнему ни в чем нельзя.
Она оставила только свой контур, а я, поняв наконец-то всё вокруг, наконец-то вышел из тени. И наши пути, возможно, не сойдутся больше никогда. Я просто хочу, чтоб она стала по-настоящему счастлива.