Пустое ведро⁠⁠

В селе Кривцы был колодец. Один на всех. Стоял на краю, у оврага. Вода в нём была холодная и чистая — лучше, чем в реке.

И было правило: после заката к колодцу не подходить. Ни за водой, ни за чем.

Старики объясняли просто: «Там бабка Полина утопилась. В сорок девятом. С тех пор — не ходи».

Молодые не верили. Ну, утопилась. Ну, бабка. Ну, сорок девятый.

Ира приехала в Кривцы в июле. К бабушке. Городская, двадцать три года, журналистка. Думала — напишу очерк о деревне. Про людей. Про нравы. Про суеверия.

Первые дни — нормально. Купалась в реке. Ходила по домам. Записывала в блокнот.

На пятый день ей сказали про колодец.

Она посмеялась. Вечером — часов в десять, уже темно — взяла фонарик и пошла.

Колодец был на краю села. Сруб, ворот, цепь. Ира подошла. Посветила внутрь.

Вода была чёрная. Не тёмная — чёрная, как чернила. И в ней — отражение. Её лицо. Вверх ногами.

Ира смотрела. И вдруг поняла, что отражение смотрит не на неё. Оно смотрит — в сторону. Куда-то за её плечо.

Она обернулась.

Никого. Только поле. Только овраг. Только темнота.

Она посмотрела в колодец снова.

Отражение теперь смотрело на неё. И улыбалось. А её лицо — не улыбалось.

Ира отшатнулась. Пошла домой. Быстро.

Ночью она проснулась от того, что в окне — свет. Слабый, снизу, из-под земли. Как будто где-то далеко, в глубине, кто-то зажёг лампу.

Она подошла к окну. Посмотрела вниз.

В темноте, у её дома, стояла старуха. Сгорбленная. В платке. Стояла лицом к окну. И держала в руке ведро.

Ира замерла.

Старуха подняла голову. Посмотрела в окно. Прямо ей в глаза. И медленно поставила ведро на землю. Пустое. И пошла обратно к колодцу.

Ира стояла у окна до утра.

Утром она спросила бабушку:

— Бабушка, кто такая Полина?

Бабушка вздрогнула. Перекрестилась.

— Откуда ты знаешь?

— Просто скажи.

Бабушка долго молчала. Потом сказала:

— Полина, сестра моей матери. В сорок девятом у неё сын умер. От голода. Маленький. Два года. Она его похоронила. А на следующую ночь пошла к колодцу. С ведром. Хотела воды принести. Чтобы обмыть.

— И?

— И не вернулась. Утром её нашли. В колодце. Головой вниз. Ведро — наверху. Пустое.

Ира молчала.

— А почему ведро пустое?

Бабушка посмотрела на неё. Очень внимательно.

— Потому что она его не набрала, — сказала она. — Она хотела набрать. Но не смогла. И с тех пор каждую ночь, она ходит за водой. Для сына. И каждый раз ведро остаётся пустым.

— Почему?

Бабушка отвернулась.

— Потому что она не может набрать. Она же не знает, что сын уже не ждёт. Она думает — он там, в избе, лежит. И ждёт. И она идёт. Каждую ночь. С ведром.

Пауза.

— А если кто-то ей поможет? — спросила Ира.

Бабушка резко обернулась.

— Что?

— Ну, если кто-то наберёт воды. За неё. Принесёт. Тогда она...

— Тогда, — сказала бабушка очень тихо, — она подумает, что сын дождался. И придёт за ним.

— И?

— И заберёт.

Ира уехала через два дня. Не дописала очерк. Не попрощалась толком.

Бабушка проводила её до автобуса. Обняла. Сказала:

— Ты ведро видела?

Ира замерла.

— Какое ведро?

— Не знаю. Ты сама знаешь.

Ира села в автобус. Поехала. Смотрела в окно. Думала — ерунда. Бабкины сказки. Она вернулась в город. Сняла квартиру. Работала. Жила.

А через месяц — ночью — проснулась от того, что в окне был свет. Слабый. Снизу.

Она подошла.

На тротуаре, под её окном — четвёртый этаж, какое там ведро — стояла старуха. Сгорбленная. В платке.

И держала в руке ведро.

Пустое.

Ира смотрела на неё. А старуха — подняла голову. И улыбнулась.

Она была в городе. В тысяче километров от Кривцов. У подъезда. Под окном.

Она пришла за водой.

Для сына.

И теперь она знала, куда идти.