Про очень нижегородские книги⁠⁠

Я уже предупреждала, что буду писать пост в зависимости от того, какая на меня книга упадет😸

Так получилось, что на меня упала книга писателя конца 19 века Мельникова-Печерского «В лесах», которую я последний раз читала лет в 17.

Мельников-Печерский вообще это один человек. И фамилия у него не двойная. При рождении он назывался Павел Мельников, а потом взял псевдоним Андрей Печерский. Так-то, наверное, в такой ситуации лучше будет говорить о том, что он Мельников (Печерский), где вне скобок базовая фамилия, а в скобках псевдоним. Но людям проще не заморачиваться со скобками, а использовать дефис 😸

Вообще книга «В лесах» (и следующая за ней «На горах») очень интересна будет для тех, кому знаком (притом достаточно хорошо) Нижний и окрестности. Читаешь — и понимаешь, что было раньше там, где ты, например, ходил и думал про какао из стихотворения Маяковского. Про Татинец написано, где братова дача.

С другой стороны эта книга интересна тем, что описывает быт и нравы людей начала 19 века, которые жили в Поволжье. Не всех, конечно, а в основном старообрядцев, которые после церковного раскола (и про него я тоже почему-то писала) рванули жить за Волгу.

Вообще я очень люблю масштабные полотна литературные, у меня одно время любимой книгой были «Будденброки» Томаса Манна. Но одно дело какие-то торговцы из Германии, а совсем другое — люди, которые ходили в твоем городе.

Пишет Павел Мельников про Ровнедь, а ты в этом городе родился, а ведь ни сном ни духом.

«И Ровнедь минули, и Щербинскую гору, что так недавно еще красовалась вековыми дубовыми рощами, попавшими под топор промышленника, либо расхищенными людом, охочим до чужого добра. Река заворотила вправо; высокий, чернеющий чапыжником нагорный берег как бы исполинской подковой огибал реку и темной полосой отражался на ее зеркальной поверхности»

Что за Ровнедь? Щербинская гора ещё понятная, есть микрорайоны Щербинки 1 и Щербинки 2. А Ровнедь, оказывается, это плоская площадка над откосом около современной Мызы. В общем, там сейчас парк «Швейцария».

Из той же книги писателя Мельникова, кстати, можно узнать, что в Казани своя была роща Русская Швейцария, и сейчас там охраняемая природная территория.

Пишет Мельников про то, что в Ветлуге у села Воскресенского стерлядей ловили, а ты на этой Ветлуге всю жизнь гуляешь, а про стерлядей и не слышал никогда.

Отдельно у Мельникова встаёт вещный мир. Вот один Василий Петрович пошёл мыло выбирать на ярмарку.

«Обширные лавки мыльных рядов с полу до потолка завалены горами разного мыла, ящиками со стеариновыми и сальными свечами и бочками с олеином. Позадь лавок по широким дворам едва можно пройти – бунты с мылом и свечами, крытые от дождей плотными циновками, навалены там в громадном количестве. Подошел Василий Петрович к угловой лавке. В дверях стоит казанский татарин – ростом невелик, зато в плечах широк, с продолговатым лицом, с узенькими выразительными глазками и с редкой бородкой клином. Был одет татарин в коричневый кафтан особого покроя, на крючках, с ситцевыми отложными воротничками и в блестящей, золотом расшитой тюбетейке на гладко выбритой голове. Видя, что Морковников внимательно присматривается к стоявшим на прилавках золотом и яркими красками испещренным коробочкам, счел он его за городового и тотчас зазвал к себе.– Мыла надо, знаком? – скороговоркой начал татарин. – Гляди, розова мыла, яична мыла, первый сорт, сама лучша мыла… Купи – карошим девкам мыть… Нюхай… Нюхай, знаком, ничего.И ткнул прямехонько в нос Василью Петровичу коробочкой с розовым мылом.– Бергамотова надо?.. Бери бергамота. Вот она сама лучша бергамотова мыла – нюхай!.. Гвоздична надо? Вот гвоздична сама перва сорт – нюхай… Миндална хочешь, вот миндална – сама лучша, больши гаспада миндална мыла моют – нюхай!.. Бела ядра хочешь? Бери бела ядра»

Кстати про ярмарку. Вот я, например, мимо неё катаюсь и думаю, что там вершились большие торговые дела. А нет. Пишет про неё Мельников.

«Лет шестьдесят тому, когда ставили ярманку возле Нижнего, строитель ее, ни словечка по-русски не разумевший, а народных обычаев и вовсе не знавший, пожелал, чтоб ярманочные дела на новом месте пошли на ту же стать, на какую они в чужих краях идут. Для того прежде всего позаботился он выстроить огромный дом, наподобие не то амстердамской, не то гамбургской биржи, и назвал тот дом «Главным домом». Двери и окна его разукрасил кадуцеями Меркурия; теперь они уже сняты… В верхнем ярусе Главного дома устроил семь ли восемь обширных зал да еще внизу четыре, и в каждой из них приказал быть ежедневно собраньям купцов. Возле зал небольшие комнатки для маклерских дел устроены были. И все убрали, все разукрасили роскошно, одних зеркал больше пятисот поставили в Главном доме… Все бы, кажется, было приспособлено к потребностям торговцев, обо всем подумали, ни о чем не забыли, но, к изумленью строителя, купцы в Главный дом не пошли, а облюбовали себе трактиры, памятуя пословицу, что еще у Старого Макарья на Желтых Песках сложилась: «Съездить к Макарью – два дела сделать: поторговать да покуликать». Поминая Петра Великого, властный чужеземец к строгостям было вздумал прибегнуть: по его веленью чуть не палками купцов в Главный дом загоняли… Не помогло. Так дом и остался пустым. Благо, что лет через десять на городской стороне Оки сгорел деревянный летний дом, где на время ярманки живал губернатор. В пустой, ни на что не нужный Главный дом посадили тогда губернатора – не пропадать же даром казенному месту. Кадуцеи с дверей и с окон сняли, может быть потому, что губернатору торговать не полагается. На всякий случай для биржи оставили одну залу. И до сих пор в ней собираются разные комитеты, но торговых сделок никогда не бывает».

Ещё у автора есть интересный исторический анекдот, почему русских ассоциируют на западе с медведями.

«Когда французы из московского полымя попали на русский мороз, забирали их тогда в плен сплошь да рядышком, и тех полонянников по разным городам на житье рассылали. И в Сергач сколько-то офицеров попало, полковник даже один. На зиму в город помещики съехались, ознакомились с французами и по русскому добродушию приютили их, приголубили. Полонянникам не житье, а Масленица, а тут подоспела и настоящая весела, честна Масленица, Семикова племянница. Сегодня блины, завтра блины – конца пированьям нет. И разговорились пленники с радушными хозяевами про то, чего летом надо ждать. «Не забудет, говорят, Наполеон своего сраму, новое войско сберет, опять на Россию нагрянет, а у вас все истощено, весь молодой народ забран в полки – несдобровать вам, не справиться». Капитан-исправник случился тут, говорит он французам: «Правда ваша, много народу у нас на войну ушло, да эта беда еще не великая, медведей полки на французов пошлем». Пленники смеются, а исправник уверяет их: самому-де велено к весне полк медведей обучить и что его новобранцы маленько к службе уже привыкли – военный артикул дружно выкидывают. «Послезавтра милости просим ко мне на блины, медвежий баталион на смотр вам представлю». А медвежатники по белу свету шатались только летней порой, зимой-то все дома. Повестили им от исправника, вели бы медведей в город к такому-то дню. Навели зверей с тысячу, поставили рядами, стали их заставлять палки на плечо вскидывать, показывать, как малы ребята горох воровали. А исправник французам: «Это, говорит, ружейным приемам да по-егерски ползать они обучаются». Диву французы дались, домой отписали: сами-де своими глазами медвежий баталион видели. С той, видно, поры французы медведями нас и стали звать».

На гербе Сергача и до сих пор медведь.

А так автор город Нижний Новгород описывает:

«Ровно толкало его вон из родного затишья заволжских лесов, ровно тянул его к себе неведомыми руками этот шумный и многолюдный город-красавец, величаво раскинувшийся по высокому нагорному берегу Волги.Город блистал редкой красотой. Его вид поразил бы и не такого лесника-домоседа, как токарь Алексей. На ту пору в воздухе стояла тишь невозмутимая, и могучая река зеркалом лежала в широком лоне своем. Местами солнечные лучи огненно-золотистой рябью подергивали синие струи и круги, расходившиеся оттуда, где белоперый мартын успевал подхватить себе на завтрак серебристую плотвицу. И над этой широкой водной равниной великанами встают и торжественно сияют высокие горы, крытые густолиственными садами, ярко-зеленым дерном выровненных откосов и белокаменными стенами древнего Кремля, что смелыми уступами слетает с кручи до самого речного берега. Слегка тронутые солнцем громады домов, церкви и башни гордо смотрят с высоты на тысячи разнообразных судов от крохотного ботника до полуверстных коноводок и барж, густо столпившихся у городских пристаней и по всему плёсу. Огнем горят золоченые церковные главы, кресты, зеркальные стекла дворца и длинного ряда высоких домов, что струной вытянулись по венцу горы. Под ними из темной листвы набережных садов сверкают красноватые битые дорожки, прихотливо сбегающие вниз по утесам»

Однако Нижний Новгород не предстает лубочным таким городом:

«И тут только опознался на месте. С версту прошел он дальше квартиры Дорониных. Взойдя на Ивановскую гору, Меркулов стоял почти перед самым кремлем. Тут по ночам место не чисто. Один так называемый Переплетчиковский дом чего стоит! Петербургского Вяземского да московского Шипова с Хитровым рынком на придачу мало дать за этот дом. Да, кроме его, тут же по соседству дом Махотина, больше зовут его «полициймейстерским». Тот, пожалуй, еще будет получше… Слыхал Никита Федорыч о нравах и обычаях тех домов и бегом пустился от них под гору. За ним раздались клики – ловить ли его хотели, грабить ли, Бог их знает, но, благодаря резвости молодых ног, он успел сбежать к устью Зеленского съезда. Тут безопаснее. Едва перевел дух, сел он на тротуарную надолбу и стал раздумывать о покраденных часах».

Получается, что поднялся герой сперва к Ивановской башне Кремля (нижняя башня, где есть ворота и подъем), но спустился ниже, примерно к памятнику Минину и Пожарскому.

Кстати, там же примерно находится Бугровский дом, который изрядно послужил другому писателю, Горькому, когда тот про ночлежку в «На дне» писал.

На Бугровском доме надпись была: «Песен не петь, водки не пить, вести себя тихо». Можно сказать, местный мем.

Еда, суть всего живого, в книгах «В лесах» и «На горах» не обойдена вниманием. Есть там, например, икра салфеточная — а это черную икру солили, клали в бочонки, выстеленные тканью, прессовали. Потом салфеточную икру делать перестали, стали делать паюсную, это тоже прессованная. Киевское варенье упоминается — это фрукты варят в медовом или сахарном сиропе, вынимаются, подсушиваются, сахаром пересыпается — получается такое «сухое варенье».

«Обед был подан обильный, кушаньям счету не было. На первую перемену поставили разные пироги, постные и рыбные. Была кулебяка с пшеном и грибами, была другая с вязигой, жирами, молоками и сибирской осетриной. Кругом их, ровно малые детки вкруг родителей, стояли блюдца с разными пирогами и пряженцами. Каких тут не было!.. И кислые подовые на ореховом масле, и пряженцы с семгой, и ватрушки с грибами, и оладьи с зернистой икрой, и пироги с тельным из щуки. Управились гости с первой переменою, за вторую принялись: для постника Стуколова поставлены были лапша соковая да щи с грибами, а разрешившим пост уха из жирных ветлужских стерлядей».

Но это ещё не всё.

«Новая перемена явилась на стол — блюда рассольные. Тут опять явились стерляди разварные с солеными огурцами да морковью, кроме того поставлены были осетрина холодная с хреном, да белужья тёшка с квасом и капустой, тавранчук осетрий, щука под чесноком и хреном, нельма с солеными подновскими огурцами, а постнику грибы разварные с хреном, да тертый горох с ореховым маслом, да каша соковая с маковым маслом.
За рассольной переменой были поданы жареная осетрина, лещи, начиненные грибами, и непомерной величины караси. Затем сладкий пирог с вареньем, левашники, оладьи с сотовым медом, сладкие кисели, киевское варенье, ржевская пастила и отваренные в патоке дыни, арбузы, груши и яблоки».

Таков Нижний Новгород и окрестности в романах Мельникова (Печерского).

Что касается старообрядческой части этих книг, то о ней лучше говорить отдельно, там много всего интересного.