Последний капитан
Представь себе, мой друг, эпоху. Эпоху хруста французской булки, которую пекли на заводах, растущих как грибы после дождя. Эпоху, когда Дягилев показывал Европе балет, от которого у них отвисала челюсть, а поэты Серебряного века плели такие словесные кружева, что сам воздух, казалось, звенел от символов и предчувствий. Транссиб тянулся стальной змеёй через всю страну, соединяя океаны. Наука, искусство, промышленность... Всё это было похоже на огромный, сложный, сверкающий механизм, который вот-вот должен был выдать что-то невиданное.
А во главе этого механизма стоял человек. Не титан, не демиург, а просто человек. Николай Александрович. Прилежный семьянин, любящий муж и отец. Говорят, у него были добрые глаза. Возможно. Но история, знаешь ли, смотрит не в глаза, а на руки.
И вот, с самого начала, с коронации, пошла какая-то червоточина. Ходынка. Праздник, обернувшийся братской могилой. Начинать царство с давки за бесплатные кружки — это, знаешь ли, дурная примета. Дао истории кашлянуло кровью и намекнуло: что-то пойдёт не так. Но намёк не поняли.
Потом захотелось «маленькой победоносной войны». С Японией. Оказалось, что «маленькая» — это Цусима, а «победоносная» — это Порт-Артур. Огромная империя получила щелбан от страны, которую ещё вчера считала карликом. Унижение, которое смывали уже не водой, а кровью матросов.
А народ? Народ пошёл к своему царю-батюшке. С иконами, с хоругвями, с верой в глазах. 9 января 1905 года. Шли за правдой, а получили свинец. Иконы, простреленные насквозь. Вера, расстрелянная в упор. В тот день он перестал быть «батюшкой». Он стал просто «Николаем». А для многих — «Кровавым». Та самая фига в кармане, которую народ держал веками, начала разжиматься в кулак.
И вишенка на этом кровавом торте — Первая мировая. Влезть в мировую бойню из-за сербских амбиций и кузенских обид — это какое-то высшее, трансцендентное «Напаркуя?». Миллионы мужиков, оторванных от сохи, бросили в окопы гнить за Босфор и Дарданеллы, о которых они и слыхом не слыхивали.
Он был капитаном огромного, сложного, уже проржавевшего ледокола, а по навыкам — рулевым на дачном пруду. Он пытался штопать пробоины шёлковыми нитками, пока в трюме бушевал пожар. Он просрал всё: и хруст булки, и блеск балета, и веру народа, и, в конце концов, саму империю.
А потом его канонизировали. И в этом есть высшая, пелевинская ирония. Канонизировали ведь не государя, а страстотерпца. Не за то, как правил, а за то, как умер. Хитрая подмена, в духе нашего времени. Мемтафизика, не иначе. Сделали из исторической трагедии икону, на которую удобно молиться, чтобы не думать о причинах этой трагедии.
Так и остался он в истории — святой с кровью на руках. Или кровавый со святостью в посмертном пиаре. Смотря с какой стороны смотреть.