Погасшее солнце. Глава 3⁠⁠

Постапокалипсис не с точки зрения "мы выжили под ядерными ударами", а с точки зрения страны, которая... Не пострадала в процессе ядерной войны. А просто "попала" в ядерную зиму. И пытается выжить. Всё, вроде на месте (кроме связи), но... Пошёл обратный отсчёт наступления ядерной зимы. Как выжить? Как спастись, если весь мир накроет ядерный пепел на несколько лет и всё замёрзнет? Хочу делиться и дальше, интересно, куда заведёт?
Начиная с третьей главы планирую, что это будет что-то вроде дневника с активными сценами. Т.е. сначала запись из дневника Василия, а потом мы "переносимся" в те события и уже идёт обычное повествование. Третья глава - тезисное планирование. "Пришлось" отказаться от английского и испанского в тексте, т.к. это резко усложняет восприятие читателями текста. Пока всё на русском, но буду думать как придать аутентичности.
Если есть по прочтении у кого-то появятся мысли, что в книге герои ещё забыли прикинуть по запасам/подготовке, то милости прошу в комментарии. С четвёртой главы будет действовать принцип "С началом боевых действий ты понимаешь, что все планы пошли насмарку." Или нет :)

Глава 3. Первый день мира.

Дорогая мама, я знаю, что ты и так всё видишь сверху, но дай мне рассказать самому. Мы не спали почти двое суток. Тот бункер, куда нас привезли, стал уже домом. И по ощущениям, и по распоряжению Алехандро. Сад 2. Теперь официально. В Саду 1 будет правительство и командный состав, в Саду 2 – будем мы, учёные. Мы двое суток сводили таблицы питания, выращивания культур: какие нужны, какие выживут, какие будут на хранении ближайшие десятилетия, а какие мы будем выращивать в артериях жизни между нашими Садами. Обратный таймер запущен, у нас всех два месяца на строительство и обустройство убежищ. Я не знаю, как, но в крупных городах объявлен чрезвычайный режим, в Каракасе идёт эвакуация в метро, параллельно с этим там улучшается режим работы вентиляции, прямо на станциях строят городки, при этом, многоэтажные, туда же завозят пищу, особенно, скоропортящуюся, людей кормят по талонам. Ведётся перепись, кто есть кто по профессии и опыту под видом систематизации и оптимизации. Но я знаю, что ночами за нужными специалистами и их семьями приходят военные и тихо вывозят на стройку и подготовку наших Садов. В город они не вернутся. Они, по сути, Избранные. Нас будет шестьдесят тысяч Избранных. Остальных оставят хоть с чем-то, но один на один с приближающейся Зимой. И я принимаю участие в этом параде лицемерия. Не на последних ролях. Но иначе никак. Или выживут единицы или не выживет никто.

В конце нашего громадного совещания, пока мы готовили финальные цифры и списки, Алехандро покинул бункер, сказал, что вернётся позже. Но он нам пока и не нужен, нам даже удобнее обкатать модель без него. Вернётся - доложимся. Ладно, пока заканчиваю писать, солдаты сказали, что подготовили нам обед и места для сна. Реально падаю с ног, надо поспать, с кружащейся от усталости головой много не насчитаешь. Убираю блокнот, иду спать. Еда не лезет.

Василий проснулся от взволнованного гомона людей, если верить механическим часам, полученным в наследство от отца, он проспал почти одиннадцать часов. Ну или двадцать три. Так как спал одетым, он сразу вскочил и пошёл на звуки волнующейся толпы. Там он быстро нашёл «свою» переводчицу, Наталью, по мятому лицу которой тоже было понятно, что она только что проснулась. Перед взволнованными учёными стоял хмурый Алехандро с каким-то седым мужчиной в военной форме.

Алехандро ждал, пока стихнет гомон. Ждал спокойно, без команды тишины, просто стоял – и, странно, этой позой он добился больше, чем добился бы любой крик. Когда в зале осталось только дыхание и гул вентиляции, седой мужчина рядом с ним шагнул вперёд и остановился чуть позади, на полшага. Как полагается подчинённому. Хотя было видно: не подчинённый, а равный, поставивший себя так, чтобы это видел каждый.

– Дамы и господа. – Алехандро говорил без микрофона, но его было слышно по всему залу, так, наверное, умеют говорить только люди, привыкшие командовать залами. – Двое суток назад вы были участниками научной конференции. Сегодня вы – ядро проекта, у которого нет второго. Мне важно, чтобы вы понимали, с кем вы работаете, и что произошло там, наверху, за эти двое суток. Я буду краток.

Он кивнул на седого.

– Генерал Рауль Мендоса. Министр обороны Боливарианской Республики Венесуэла. С этой минуты – второе лицо государства. Человек, без которого этот проект был бы бумагой.

Мендоса не кивнул. Только обвёл зал глазами – медленно, как обходят плац, – и вернул взгляд Алехандро. Василий отметил про себя: вот человек, который за двое суток разделил страну на шестьдесят тысяч и остальных, и лицо у него было как у человека, пересчитавшего амбар.

– За истекшие сутки власть в стране изменилась, – продолжал Алехандро. – Говорю прямо, потому что вы узнаете обо всём и так, а враньё в этих стенах нам дороже всего. Национальная ассамблея приостановлена – до особого распоряжения. Вся полнота исполнительной власти принадлежит президенту. Вся полнота силовой – армии. Армия принесла присягу лично президенту. Не конституции – ей присягнули раньше. Лично.

Кто-то в третьем ряду коротко выдохнул. Наталья рядом переводила шёпотом, и Василий чувствовал, как рука её слегка дрожит на блокноте.

– Это не переворот, – Алехандро помедлил. – Переворот делают ради власти. Мы взяли власть ради выживания, и разница между этими вещами решает всё. Президент и генерал Мендоса заключили соглашение: двадцать тысяч мест в бункерах – военным и их семьям. Взамен – дисциплина, присяга и порядок. Остальные сорок тысяч избранных – здесь. Вы, инженеры, агрономы, медики, специалисты по жизнеобеспечению. Государство обменяло парламент на армию. Я бы сказал, выгодно, если бы цена была другая.

Он прошёл несколько шагов вдоль ряда первых стульев.

– Дальше. Три контингента. Первый – на границах. Колумбия, Бразилия, Гайана. Официально – защита суверенитета в момент, когда весь мир ослеп. Фактически они будут сидеть и смотреть на пустое небо, и это тоже важно: держать людей подальше от того, что им знать рано. Второй – в метро. Эвакуация идёт, вам это известно. Станции, вентиляция, городки, талоны. Третий – на изъятие. Вчерашним указом объявлена национализация всех материальных резервов в интересах фонда национального выживания. Склады, хранилища, оптовые базы. Всё уходит в общий котёл, всё регистрируется. То, что вы в ваших таблицах называли «десятилетиями хранения», уже едет к нам и на станции.

– А делить кто будет? – Голос был незнакомый, из глубины зала. Кто-то из местных – не выдержал первым.

– Общий котёл, – повторил Алехандро. – Регистрирует всё. Делит комиссия. В комиссии армия и правительство. – Он сказал это ровно, без тени иронии, и Василий подумал, что именно эта ровность страшнее любой иронии: человек даже не понял, что сказал, или понял – и больше не считает нужным прятать.

Мария сидела через два ряда впереди. Она не обернулась, но Василий видел её затылок и то, как она выпрямила спину – вот так, выпрямляясь, люди держат себя за руки, когда свободных рук нет.

– У вас два месяца, – закончил Алехандро. – Обратный таймер запущен не мной и не президентом – его запустила северная атмосфера. Всё, что вы построите за два месяца, будет тем, что будет. Всё, что не успеете, – не будет ничего. Генерал Мендоса отвечает за то, чтобы к вам подъезжало и охранялось. Вы – за то, чтобы это выросло и кормило. Вопросов нет?

Вопросы были. Василий видел их – на лицах, в шёпоте, в том, как человек двое суток назад летевший сюда со слайдами о потеплении, теперь сжимал в кармане телефон без сети. Но вопросов не последовало. Потому что вопрос был только один – тот, что сидел в каждом из них с вчерашнего письма в блокноте: а дальше, с остальными, что? И на этот вопрос никто из стоящих не собирался отвечать.

Мендоса вдруг шагнул к краю и заговорил сам – впервые. Голос был низкий, чуть хрипловатый, не громкий.

– Учёные. Я тридцать лет в армии и умел только одно: держать ряды. Сейчас держать ряды – это всё, что осталось от страны. Я говорю это без извинений, потому что извинений не будет. Вы делаете сад. Я делаю забор. Кто из нас нужнее – увидим весной. Если весна будет.

Он развернулся и ушёл к выходу первым. Алехандро проводил его взглядом, повернулся к залу и – уже другим тоном, почти усталым, человеческим:

– Обед через двадцать минут. Работаем.

Люди начали подниматься. Гомон в зале был деловым – это был звук людей, у которых появилась цель. Василий провёл рукой по своему ещё мятому после сна лицу, когда тяжелые стальные двери в торце зала с шипением разъехались.

Вошла группа в пыльных комбинезонах. От них пахло сырой землей и озоном. Впереди шел Рамирес, конвоируя пожилого мужчину в очках с толстыми линзами. Мужчина опирался на костыль, но глаза его горели лихорадочным огнем.

– Доктор Соколов, – кивнул Рамирес. – Группа глубокого бурения. Старший – профессор Вега. Он просил передать: земля под нами сошла с ума.

Вега оттолкнул руку солдата, шагнул к столу. Его голос был сорван, но звучал четко.

– Вы считаете метры бетона и калории сои. А вы должны смотреть на сейсмографы. В северном полушарии испарили литосферу. Взрывы сняли с плиты миллионы тонн веса. Плита ответила. Изостатический шок.

Он ткнул костылем в бетон.

– И Йеллоустоун. Супервулкан. Когда выбили дно Евразии и Северной Америки, магма вышибла крышку. Мои датчики в Андах, которые должны были мерить температуру воды для ваших труб, сейчас рисуют картину ада.

Мария перевела, её голос дрогнул. Клаус, стоявший рядом, медленно снял очки и начал протирать их дрожащими пальцами.

– Сколько? – спросил Алехандро.

– Пепел от городов закроет нас через два месяца, как вы и считали, – Вега кивнул Василию, признавая его правоту в цифрах. – Но сера уже там. Диоксид серы. Он поднимается быстрее сажи.

Василий шагнул к стене, но не стал писать. Он закрыл глаза, прогоняя в голове химические цепочки.

– Серная взвесь, – сказал он. – SO2 в стратосфере. Она работает как зеркало. Отводит солнечную радиацию обратно в космос.

– Она уже отводит, – прохрипел Вега. – Прямо сейчас. Температура на поверхности падает. Не из-за отсутствия солнца. Из-за того, что солнце нам больше не светит.

Василий взял мел. Рука не дрожала, но движения стали механическими, неживыми. Он стер цифру «60» и написал рядом, чуть ниже: -15°C.

– Расчеты меняются, – сказал он, не глядя на Алехандро. – Мы закладывали минус пять от сажи. Будет минус пятнадцать от серы. А в пиках – до минус двадцати пяти.

– Но срок? – жестко спросил Алехандро. – Срок в шестьдесят дней остается?

– Срок остается, – Василий наконец посмотрел на президента. В его глазах не было паники, только тяжелая, холодная ясность. – Через два месяца сажа от городов догонит серу и закончит работу. Небо станет абсолютно черным. Фотосинтез умрет везде.

Он обвел взглядом ученых.

– Эти два месяца мы будем жить в морозильной камере. Геотермальные источники, на которые мы рассчитывали для обогрева... – он повернулся к Хорхе. – Хорхе, температура воды в контурах может упасть, я не знаю, на сколько и упадёт ли. Но может.

Хорхе побледнел.

– Если температура породы падает... Теплообменники не вытянут. Нам может хватит энергии даже на то, чтобы не дать трубам лопнуть. И с такой температурой снаружи, геотермального тепла может не хватить. Нам понадобится резервный обогрев.

– Именно, – кивнул Василий. – Мы строим ковчег во время ледникового периода. У нас есть два месяца, пока не настала полная тьма. Но зима... – он сделал паузу, подбирая слово, – ...зима приближается тоже.

Вега тяжело опустился на свободный стул. Он сделал свою работу. Он принес плохие новости, и его больше не держали ноги.

Алехандро посмотрел на карту «Эдема». На двадцать два Сада. Затем перевел взгляд на цифры, написанные мелом: «60» и «-15». – Значит, – сказал президент, – мы меняем спецификации. С сегодняшнего дня мы льем бетон не только от радиации. Мы льем его против ледника. И удваиваем бурение геотермальных скважин. Нам нужно добраться до стабильного горячего потока из земли, пока она сама не остыла. Обед отменяется. Работаем.

– Кстати, про обед, мы тут обсуждали и пришли к выводу. С той диетой, что планируется, начнётся эпидемия цинги, – Жоау, тот самый ботаник, слегка бесцеремонно подошёл к Василию и Алехандро.

Василий поднял голову от карты. Мел в пальцах крошился, как сухой хлеб. Он не сразу понял, о чём речь: в голове ещё висели цифры – шестьдесят, минус пятнадцать, сорок километров. Цинга была из другого ряда. Из того, где люди умирают не от холода, а от того, что забыли про лимоны и квашеную капусту.

Алехандро посмотрел на Жоау без раздражения. Скорее с тем любопытством, с каким человек, привыкший к докладам, вдруг слышит что-то, чего в докладе не было.

– Объясните.

Жоау не стал объяснять. Он просто перечислил – так, как перечисляют сорта на рынке, без нажима:

– Маниок. Кукуруза. Пшеница. Рис. Всё это – калории. Хлеб. Но хлеб без витаминов – это смерть через полгода. Не от голода. Сначала кровоточат дёсны. Потом выпадают зубы. Потом человек перестаёт ходить. Потом умирает. Это называется цинга. Мы все учили это в школе и все забыли, потому что в школе это было про парусники и эпоху великих географических открытий.

Наталья стояла в двух шагах, у стены, с блокнотом. Она не переводила – Жоау говорил по-английски, но так медленно и так просто, что Василий понимал почти всё. Она перевела только одно слово, для Алехандро, тихо:

– Escorbuto.

Алехандро кивнул. Он знал это слово. Его знали все, кто хоть раз читал про Колумба.

– И что вы предлагаете?

– Грибы, – сказал Жоау.

Пауза. Кто-то у стены – кажется, Клаус – коротко хмыкнул. Жоау не обернулся.

– Грибы растут на отходах. На соломе. На опилках. На том, что в высшем свете не называют своим именем. Они перерабатывают то, что мы не можем переработать. Они дают белок. Витамины группы B. Их можно сушить. Их можно хранить. Им не нужен свет. Им нужно только то, что мы всё равно выбрасываем.

Василий смотрел на него. В голове медленно складывалось – не как открытие, а как узнавание. Тоннели – лёгкие. Гидропоника – кислород. Грибы – кишечник. Всё сходилось. Он сам не знал, почему не подумал об этом раньше. Может, потому что думал о радиации. Может, потому что думал о холоде. Может, потому что никогда не был голодным по-настоящему (если не считать 90е годы, но то было где-то в глубоком детстве).

– Витамин D они не дают, – сказал он. Не в упрёк. Просто чтобы проверить и закинуть удочку.

– Не дают, – согласился Жоау. – Витамин D – это свет. У нас будет свет. Мы будем облучать грибы ультрафиолетом. Это дорого. Это ещё одна нагрузка на геотермальные контуры. Но это дешевле, чем цинга.

Василий посмотрел на Алехандро. Тот молчал. Потом сказал:

– Пишите. В спецификацию.

И тут же, не оборачиваясь ни к кому конкретно, добавил:

– И отходы. Не эвфемизмами. Прямо.

Кто-то у стены – женщина-врач из Каракаса, та, что спрашивала про семью, – поморщилась. Но не сказала ничего. Мария Фернандес, стоявшая ближе всех к столу, произнесла тихо, почти себе:

– Он прав. Я видела цингу. Один раз в детстве. Это хуже, чем голод. Голодный человек хочет есть. Человек с цингой хочет только умереть.

Наталья перевела её слова для Василия – коротко, без интонации. Но он и так это знал и помнил из произведений Джека Лондона, которыми зачитывался в детстве.

Жоау уже взял мел. Он подошёл к стене, рядом с цифрами «60» и «-15», и начал чертить – не схему, а что-то похожее на грядки. Ряд за рядом. Потом провёл стрелку от одной грядки к другой, и ещё одну – обратно, к жилым блокам.

– Это не будет быстро, – сказал он, не оборачиваясь. – Первый урожай будет через полтора месяца. К этому времени мы бы уже начали терять зубы. К счастью, у большинства хватит запасов витамина С в организмах. Но если мы не начнём сейчас – мы можем не успеть.

– Полтора месяца, – повторил Василий. – Это меньше, чем шестьдесят дней.

– Да, – сказал Жоау. – Но достаточно для того, чтобы потом не было поздно спохватиться.

Он поставил точку мелом – жирную, как кляксу, – и отступил на шаг, разглядывая свою схему. Василий смотрел на стену. Там теперь было три слоя: карта бункеров, цифры, грядки. Хаос превращался в архитектуру. Апокалипсис всё больше становился похожим просто на решение задачи. С сотнями переменных и неизвестных.

Наталья подошла к Василию, тихо, почти вплотную, и сказала – по-русски, вполголоса, чтобы слышал только он:

– Он не сказал самого главного.

– Чего?

– Что грибы – это не еда. Это способ не сойти с ума. В подземелье, без солнца, без дня и ночи, люди ломаются. Грибы – это что-то живое. Что-то, что растёт. За чем можно ухаживать. Это не только про витамины.

Василий посмотрел на неё. Она не отводила глаз. В её взгляде не было ни страха, ни усталости – только та самая ясность, которая иногда приходит к людям, когда они перестают бояться.

– Вы биолог?

– Нет. Психолог. Просто на конференции была секция, и я осталась. – Она помолчала. – Я не перевожу то, что не нужно. Но иногда нужно переводить не слова.

Она отошла. Василий снова посмотрел на стену. Жоау уже спорил с кем-то из немцев – про влажность, про плесень, про то, какие грибы можно есть, а какие нельзя. Голоса были деловые, почти весёлые. Страх ушёл. Осталась работа.

Алехандро стоял рядом с Василием и смотрел на схему. Потом сказал, негромко:

– Мы строим не убежище. Мы строим какой-то организм.

– Да, – сказал Василий.

– Значит, у нас будут не только лёгкие. У нас будет желудок.

– Я надеюсь, у нас будет не только желудок. У нас будет полноценный организм, почти автономный организм.

Алехандро улыбнулся – впервые за всё время, что Василий его знал. Улыбка была усталая, но настоящая.

– Хорошо, – сказал Алехандро и посмотрел на цифру 60 на стене. – Сделайте так чтобы этот ребёнок родился вовремя и доношенным.

Алехандро хлопнул Василия по плечу и ушёл куда-то с военными. А Василий вспомнил шутку из студенчества. «Одни грибы тебя накормят, другие – покажут мультики, третьи – познакомят с богами, а то и отправят к ним.» Хмыкнув, он почувствовал чей-то пристальный взгляд в спину. Хорхе стоял в трех шагах, скрестив руки на груди. Океанолог выглядел так, словно только что поднялся из затопленной шахты: на лице – пот и серая пыль, на халате – мокрые пятна.

– Она не пойдет, – сказал Хорхе вместо приветствия. – Та вода, что мы тянем из нижних горизонтов геотермала.

Василий молча ждал. Он уже чувствовал, что сейчас полетят и их предварительные расчеты по теплу.

– Она грязная, – продолжил Хорхе, подходя ближе. – Не радиация, радон уходит с паром. Абразив. Мелкодисперсный песок, вулканический пепел, соли. Мы прогнали её через тестовый контур. На выходе – взвесь, которая сожрет прокладки насосов за неделю. И самое паршивое – при конденсации в трубах выпадает сульфат кальция. Мы строим не водопровод, а коралловый риф.

– Теплообменники встанут, – кивнул Василий. – Засорятся. – Не просто встанут. Они лопнут. Давление вырастет, а сечение упадет. Мы не можем греть Сады этим кипятком в чистом виде.

Хорхе выдержал паузу, давая Василию осознать масштаб проблемы, а затем разложил несколько листков бумаги. Там была набросан приблизительный чертёж сложной системы фильтров.

– Решение – каскад. Мы не очистим её до состояния слезы. Это глупо, у нас нет столько реагентов. Мы разделим поток.

Он начал рисовать прямо поверх своих черновиков.

– Первый контур: Геотермальная вода. Идет в теплообменники. Отдает тепло. На выходе мы снимаем с неё только крупный песок и часть солей. Это техническая вода. Грязная. Но её много. Ею будем мыть полы в тоннелях, охлаждать оборудование, смывать пыль в технических зонах.

– А люди? – спросил Василий. – Пить? Мыть лицо?

– Нет. Для людей – второй контур. Артезианский. Мы уже пробурили пробную скважину в восточном штреке. Глубина – четыреста метров. Чистая гранитная плита.

Хорхе выложил листок с распечатанным анализом. – Смотрите. Радон – ноль. Минерализация – в норме. Она ледяная, но её можно греть тем самым «техническим» сбросом, который мы не знаем куда деть.

Василий подошел к схеме, прищурился.

– Объемы? – спросил он.

– Геотермал – это пожарный шланг. Артезиан – это пипетка. Одной скважины не хватит даже на кухню. Чтобы напоить шестьдесят тысяч, нам нужно бурить сеть. А у нас один буровой станок, и он сейчас буквально вгрызается в магму.

– Ладно, – Василий взял мел. – С питьевой водой решим. Что с гидропоникой? Маниок. Кукуруза.

Хорхе замялся. Это было видно по тому, как он переступил с ноги на ногу. – Я хотел предложить пустить техническую воду на полив, – сказал он тише. – После грубой очистки. Она теплая. Это и дополнительный нагрев.

Василий замер с поднятым мелом. Он посмотрел на Хорхе, потом на схему «Эдема» на стене. На двадцать два Сада.

– Нет, – сказал он ровно.

– Василий, фильтры уберут песок. Соли для растений не так критичны, если контролировать pH...

– Нет, – Василий положил мел на пол. Звук получился неожиданно громким. – Растения впитают всё. Маниок заберет из почвы литий, мышьяк и остатки солей. Мы съедим маниок. Мы получим отравление не от радиации с севера, а от собственной еды. Это медленная, красивая смерть в тепле с полными животами яда. Мы не для этого тут всё строим.

Хорхе молчал. Он смотрел на Василия, и в его глазах океанолог видел не гнев, а холодную решимость.

– Значит, полив тоже артезианской? – спросил Хорхе. – Но её мало.

– Значит, ищем баланс, – отрезал Василий. – Грибам, Жоау сказал, нужно много влаги. Пусть ваши технари придумают, как увлажнять грибные фермы вашим «техническим» туманом. А для корней – только чистая вода. Даже если её придется носить ведрами. В качестве удобрений можно использовать фекалии в том числе. Главное, не переборщить.

Хорхе несколько секунд смотрел в стену, переваривая. Затем кивнул. – Хорошо. Разделение. Техническая – на быт и сброс тепла. Артезианская – на биологию. Я соберу группу. Начнем собирать фильтры из того, что выгребли из университетов и лабораторий.

Он развернулся, чтобы уйти, но остановился в дверях. – Василий. Если мы не успеем пробурить достаточно скважин до того, как упадет внешняя температура, растения умрут. Не от химии. От холода в почве.

– А если не пробурить артезианские скважины – они засохнут. Хоть и в тепле. А, значит, копайте быстрее, – ответил Василий, снова поворачиваясь к своей стене. – И скажите военным чтобы срочно искали ещё бурильные установки, нам даже две не помогут, их нужен десяток, не меньше.