Мой разум⁠⁠

Я понимаю, что, возможно, меняюсь. Я вижу это иногда — в мелочах, в интонациях, в том, как думаю, как смотрю на людей, как реагирую. Но мне никогда не было достаточно мелочей. Мне хочется увидеть себя целиком и понять, что со мной происходит, а вместо этого я каждый раз нахожу только новые обломки. Мне говорят, что это рост. Что разрушение иногда необходимо, чтобы стать кем-то новым. Я хочу в это верить. Боже, как же я хочу в это верить. Но я не чувствую никакого роста. Я чувствую, будто постепенно теряю способность понимать самого себя. Я больше не знаю, чему верил, что чувствовал, что помнил, чему вообще могу доверять. Я смотрю внутрь себя и не узнаю того, кто там находится. И самое страшное — я даже не могу сказать, что именно потерял. Я просто знаю, что раньше внутри было что-то цельное, а теперь я бесконечно перебираю собственные мысли, пытаясь найти среди них хотя бы один кусок себя.

Я всё чаще ловлю себя на ощущении, что с каждым новым эпизодом во мне становится тише. Не вокруг меня, но где-то глубоко внутри. Будто я сколопендра со множеством лапок, и после каждого срыва, каждого расщепления, каждого периода, когда собственный разум становился мне чужим, от меня отрывают по одной. Я оборачиваюсь на зад и уже не помню: а сколько их у меня было изначально? Иногда мне кажется, что я настолько привык собирать себя заново, что перестал замечать, сколько частей приходится искать после каждого раза. Остаются обрывки мыслей, чужие интонации, странные убеждения, воспоминания, которым я не до конца доверяю, и бесконечная попытка понять, где среди всего этого нахожусь Я.

Самое страшное для меня даже не то, насколько странным иногда становится собственный разум. Самое страшное — невозможность всегда понять, где заканчивается моё восприятие и начинается реальность. Когда случайность кажется знаком, мысль — откровением, страх — предсказанием, а собственные убеждения становятся настолько убедительными, что уже недостаточно просто сказать себе «это всего лишь мысль». И ведь невозможно выйти из собственной головы. Нельзя посмотреть на неё со стороны, как на чужую. Ты находишься внутри одновременно как заключённый, свидетель и человек, который пытается понять, что происходит, почему это происходит и когда же это наконец-то закончится.

И я действительно боюсь однажды перестать замечать эту границу сполна.

Она уже размыта.

С каждым новым расщеплением всё труднее воспринимать себя как что-то цельное. В один момент я отчаянно ищу смысл и ответы, цепляюсь за веру, пытаюсь увидеть в происходящем какой-то замысел, а потом смотрю на собственные мысли и не понимаю, как вообще мог принять их за истину. Одна часть меня хочет верить, другая сомневается во всём, третья просто хочет, чтобы наконец все стихло. И всё это может существовать во мне одновременно, настолько противоречиво и настолько убедительно, что я начинаю спрашивать себя: если внутри меня столько всего, что противоречит друг другу, какая из этих частей вообще имеет право называться мной?

Я не уверен в собственных суждениях. Не уверен в собственных ощущениях. Иногда я даже не понимаю, из чего состою сейчас. Кто я такой?? И я не способен сам увидеть, что меняюсь. Мне приходится верить чужим словам, чужой оценке, чужому взгляду на меня, потому что собственного взгляда будто больше недостаточно. Как будто мне нужен кто-то другой, чтобы доказать мне моё собственное существование.

А когда в голове наконец становится тихо, я не чувствую покоя. Я чувствую пустоту. Огромную, глухую пустоту, от которой хочется немедленно чем-нибудь себя заполнить, лишь бы снова что-нибудь почувствовать. Поэтому я цепляюсь за людей, за разговоры, за конфликты, за бесконечные мысли, за всё, что способно вернуть этот внутренний шум. Не потому что мне действительно нужно всё это. А потому что тишина оказывается страшнее.

Я привык постоянно разгонять собственный разум, будто пока я думаю — я существую. Пока анализирую — я есть. Пока внутри что-то происходит — я ещё могу себя найти. Но стоит всему замолчать, и я снова оказываюсь перед этой пустотой и не знаю, что с ней делать.

Я никогда не умел нормально выражать свои эмоции. Они приходят слишком быстро, слишком резко, слишком противоречиво. Я могу одновременно злиться, скучать, ненавидеть, жалеть, бояться и всё равно продолжать тянуться к человеку — и всё это будет настоящим. А потом меня спрашивают, мол, ты чувствуешь? И я не могу НЕ молчать. Не потому что внутри ничего нет,а потому что я не знаю, как вынести наружу то, что внутри уже давно не помещается.

Наверное, поэтому я всё больше боюсь не самого слова, которым можно назвать происходящее, а мысли о том, что однажды я перестану вообще сомневаться в собственном восприятии. Потому что сомнение, как ни странно, кажется мне последней ниткой, которая связывает меня с реальностью. Пока я могу остановиться и подумать: «а вдруг я ошибаюсь?», пока могу допустить, что мысль может быть просто мыслью, а не посланием, пока могу признать: «я не знаю, что происходит», во мне остаётся хотя бы маленькая часть, которая способна наблюдать за всем этим со стороны.

Но даже эта часть кажется мне всё слабее.

Я чувствую, что я стремительно теряю самого себя.

Я не знаю, где здесь изменение, где разрушение, где реальность, а где только моё восприятие.

Я схожу с ума.