Медвежий угол IV⁠⁠

4. Горевала в тоске Настасья


– Да ладно, у нас в деревне такие экземпляры не водятся. Прикололся кто-то, наверное, со скуки, – она склонилась над отпечатком гигантского следа и, скептически нахмурив брови, рассматривала его, – Это ж подделка, Ватсон, отбой воздушной тревоги!

Мой взгляд ненароком упал в открывающийся разрез её короткой майки-топика. Она почувствовала это и, выпрямившись, посмотрела прямо в глаза. За несколько секунд пристального взгляда словно считала всю информацию обо мне и, наверное, провела типизацию и классификацию по каким-то своим собственным критериям. Ну а мне стало ясно только одно – она необыкновенно красива и привлекательна, и сама об этом знает.

– Местные меня Настасьей кличут, мне же больше нравится Настя или Анастасия Сергеевна, ну последнее, правда, – для совсем маленьких и школоты, – представилась она, и шутливо по-официальному протянула мне руку, – Ну что, пойдём заслушаем, что у тебя за музон? Хочешь ко мне? Здесь у нас всё просто в деревне.

–  У тебя, кажись, бабка очень строгая?

–  Прабабка, она – не строгая, она – чудаковатая, спит сейчас мёртвым сном в своём сараюшке. Она по вечерам и утром активная. Хотя мы можем пойти и к тебе, ты-то сейчас совсем один дома, а? – она многозначительно подмигнула.

– Точно, пошли. У меня ещё гостинец для твоей прабабки есть, чтоб не бурчала.

В избе мы забрались на мягкий топчан, на котором давеча ночью почивал дядя Беня. Я врубил плеер на полную мощность, прислонил один наушник к правому уху, а левый дал Насте. Она с готовностью прильнула ко мне, мы коснулись головами. Её рука обняла мои плечи, а моя робко скользнула к её голой неприкрытой топиком талии. Зазвучала романтическая и печальная баллада «Я хочу быть с тобой» …

По дороге в дом я выяснил, что Настя тоже любит «Наутилус», ей уже двадцать один, она заканчивает четвёртый курс филологического факультета университета в Нижнем. В следующем году решила писать дипломную работу про диалекты русского языка, а в этой деревне у неё действительно родня. Я же бессовестно заливал ей в уши, что являюсь лидером молодой рок-группы, которая уже полюбилась в клубах Н-ска, и, возможно, нас скоро пригласят на радио.

После грустных слов о «комнате с видом на огни, с верою в любовь» жалостливая песня подходила к концу, за ней должна была последовать «Гуд бай, Америка», затем плёнка на кассете заканчивалась. Надо было срочно что-то придумывать дальше, чтобы Настя по крайней мере не заскучала со мной и не ушла.

Но она опередила меня.

– Ты целоваться умеешь? – тихо спросила она.

– Как? В губы? – переспросил я и тут же захотел провалиться от стыда за детскую наивность вопроса.

– Вот так! – она прижалась ко мне грудью и, чуть наклонив голову, подарила ласковый затяжной поцелуй, от которого закружилась голова, а сердце вспорхнуло спугнутым мотыльком.

– А хочешь грудь посмотреть? – чудесным и необъяснимым образом она исполняла желания, словно читая мои стыдливые тайные мечты. Я, лишь сглотнув слюну в пересохшее горло, поспешно и молча кивнул, опасаясь, что опять брякну какую-то чушь.

Настя сняла топик и расстегнула лифчик, на свободу буквально выпрыгнули две крепкие девичьи груди с длинными торчащими сосками.

— Вот только не надо сейчас просить разрешения потрогать, просто делай вот так, – она взяла мои руки и положила себе на грудь. Соски смешно щекотали ладони, а их обладательница снисходительно улыбалась и рассматривала моё взволнованное и вытянутое лицо.

Тут наконец я решился проявить инициативу:

– А давай-ка, – сказал я, замирая от собственной дерзости, – давай разденемся догола и залезем в мой спальный мешок!

– Классная идея! – сходу и вполне откровенно поддержала Настя,  – Я еще ни разу… – тут она недолго задумалась над подходящим глаголом, – в общем, еще не с кем не лежала голышом в спальном мешке.
Она без промедления расстегнула пуговицу на своих коротких джинсовых шортах, трусиков под ними не обнаружилось, и предстала предо мной в нагой первозданной красе.

Оказавшись в нутре спального мешка с Настей, я всем телом прижался к ней и почувствовал, как счастье проникает в каждую клетку тела. Руки и губы пустились в путешествие по самым интересным и неизведанным местам, она отвечала полной взаимностью, была нежна и податлива, показывая всем телом, что близость со мной ей также очень приятна.
Вскоре ощущение счастья стало собираться в одну большую тёплую волну внутри, стало настолько жарким и буйным, что, казалось, вот-вот меня разорвёт. Я торопливо и несколько неловко вошёл в неё, а Настя обвила меня ногами и не смогла подавить глубокий сладострастный стон. Как играющая тигрица слегка куснула за мочку уха, целовала снова и снова, прерываясь на стоны и горячее дыхание. Утопила в бескрайнем океане нежной страсти, а я, будто влекомый какой-то неведомой силой, несколько раз, словно качаясь на волне, взмывал вверх и опускался. Затем волна стала настолько огромной и мощной, что я не мог удержаться и, прижавшись головой к плечу Настасьи, выпустил бурным потоком счастье из себя. И, сделав напоследок несколько конвульсивных движений, бессильно обмяк, как сдувшийся воздушный шарик. Пару минут мы просто молча лежали в объятьях друг друга.

– Было здорово, правда? – Спросила она и сама же добавила, – Но всё хорошее, к большому сожалению, очень быстро кончается. Ты тоже немного поспешил, но такое часто случается с молодыми и э-э-э... – она явно проглотила слово «неопытными», – В общем, с молодыми и даже не очень молодыми парнями такое происходит. Эт – нормально.

Настя выбралась из спального мешка и, стряхнув с курчавых волосинок лобка несколько перламутровых тягучих капель, натянула узкие шорты. Я всё ещё находился в состоянии прострации, трезвое сознание еще полностью не вернулось, отрицая произошедшее.

– Ты ж теперь не будешь, отрицать, что я у тебя – первая? – Она продолжала болтать, застегивая лифчик, – Отныне навеки и навсегда, я теперь - твоя первая! – Она победно триумфируя, как достигшая финиша спортсменка, вскинула руку вверх и торжественным дикторским голосом объявила, – Анастасия Медведева! Советский Союз!

– А я – Волков, Дмитрий Волков, мы с нашими фамилиями хорошо вписываемся в лесную фауну!

- А у нас в деревне все – Медведевы. Ну, те, кто настоящие – местные деревенские. Ты только, знаешь что, Волков? Не надумай влюбляться в меня, договорились? Мне это в моей теперешней ситуации вовсе не нужно. Ну что ты теперь развалился? Одевайся, пойдём покурим! – она вытряхнула из кармана шорт мятую пачку Pall Mall.

– А меня отец не застукает? Я при нём не курю, чтоб он не расстраивался.

– Твой отец ещё не дал знака!

– Какого такого знака?

– Ну я как-то неправильно выразилась, я имею в виду, что нет никаких признаков, что твой отец возвращается. Не ссы. Пойдем сядем на вершине холма, оттуда мы всех первые будем видеть.

Присев на холме, мы закурили. В одурманенной никотином голове крутилась лишь одна мысль: как сделать так, чтобы остаться хотя бы ещё на несколько дней рядом с ней. А она, казалось, уже позабыла обо мне и погрузилась в свои мысли, задумчиво всматриваясь куда-то в лесную даль.

– Слушай, Насть, вот ты сказала, что начнёшь писать научную работу про диалекты, а это ведь меня тоже интересует. Может, тебе ассистент нужен или практикант? Будем местный люд интервьюировать, новую лексику, как Даль или Ожегов собирать…

Она с насмешкой глянула на меня и глубоко затянулась сигаретой:

– Как филолог филологу, я постараюсь тебе внятно объяснить одну простую мысль. Юность имеет особенность пролетать быстро, особенно у девушек и почему-то особенно в нашей грёбанной очень мужланской и полуфеодальной стране… Так вот, у меня сейчас такая ситуация, что мне не нужен ни ассистент-лексикограф, ни паж для ношения длинного шлейфа бального платья. В мои двадцать один у меня уже был брак по любви, который закончился тяжким разочарованием и был быстро и скоропостижно расторгнут. Сейчас мне нужен зрелый, умный и желательно очень состоятельный мужчина, который может позволить мне вести нормальную жизнь и останется со мной навсегда. Таким ты наверняка тоже станешь, лет через двадцать, но тогда я сомневаюсь, что я тебе буду нужна. А теперь ты просто пока –  Митька-скорострел.

Последнее как-то уж очень обидно корябнуло по сердцу. Поняв, что перегнула палку, Настя уже совсем как-то по-матерински чмокнула в щеку и взлохматила рукой мои волосы:

–  У тебя очень скоро появится девушка, без всякого сомнения, самая симпатичная и любящая. А ты ещё будешь радоваться, что не связался тогда с разбитной и старой Настюхой.

И в самом деле, – подумал я, продолжая еще обижаться, – она – конечно, классная, спору нет! Но на ней не сошёлся свет клином – у меня таких ещё вагон и маленькая тележка будет!

Настя снова задумалась о чем-то своем, очевидно, печальном, и стала похожа на прекрасного грустного ангела с картины какого-то старинного итальянского художника.

Нет!!! – отчаянная и пугающая своей простотой мысль разом расстроила мои чувства, – Такой я не найду больше нигде, такой уже никогда не будет, я хочу быть именно с ней и ни с какой другой. Какая же это жестокая сука-судьба! Это ж такое надо – в один день влюбиться, почувствовать себя счастливым и обласканным, чтобы сразу после этого тебя отвергли, и пинком, как щенка, вышибли с крыльца! От расстройства почему-то защекотало в носу, я чихнул, хлюпнул носом, в глазах всё расплылось от разом накативших слёз.

– Действительно, что-то прохладно становится, - она положила руку мне на плечо и слегка придвинула к себе. Я прижался и приобнял её за талию.

Теперь мы молча грустили вместе, сидя на красивом холме, задумчиво смотря вдаль и думая каждый о своей личной грусти. Солнце уже вновь стало подбираться к верхушкам елей, а мне очень не хотелось, чтобы этот день кончался. Ночь без моих ещё не возвратившихся спутников наверняка будет кошмарной. Ну, и вполне может стать даже последней в моей жизни. Хотя на это сейчас было уже совершенно наплевать.

Внезапно из глубины леса, откуда-то из-за частокола залитых малиновым закатным солнцем деревьев, вновь исторгся уже знакомый кошмарный вой, переходящий в жуткий кровожадный рёв.

— Вот это может быть небезопасным, — спокойно сказала Настя, и, словно по команде, приподнялась и поспешно затушила носом кроссовки дымящийся окурок, –  Беги со всей мочи домой, запирай на засов дверь, можешь даже в свой спальный мешок залезть и не высвечивай, пока кто-то из взрослых не постучится.

–  А как же ты? И прабабушка твоя? У меня, кстати, для неё кое-что есть! Если там кто-то опасный, пойдем, пересидим за запертой дверью вместе!

–  За нас не бойся – местные мы! С нами ничего не случится. А ты беги. Мне сейчас срочно надо кое-что уладить.

Из леса с небольшим интервалом раздалось два сухих хлопка. С секундным запозданием до меня дошло, что так звучат выстрелы.

–  Ну что ты телишься! Бегом давай!!! – закричала Настасья и сильно толкнула меня обеими руками. Так сильно, что я чуть не скатился кубарем с холма.

***
В общем, дал я своё согласие, хоть и с сердцем тяжёлым. Выбрал рогатину посуковатее, да в лес пошёл. Ноги то меня сами и несут, куда требуется. Вышел я на светлую полянку, там тятька мой на пне сидит. Сам в человечьем обличьи, молодой такой, каковым я его прежде и не знал вовсе. Глаза только печальные, смотрит на меня, головой качает.

– Пошто, говорю, тятенька, души христианские губишь?

А он мне:

– Тошно мне, сынок, тошно в человеческом обличьи было – всё лесные души губил, а в медведя оборочусь – человечьи на дух переносить не могу. И рад бы в землю уйти, да не принимает она меня. Только ты меня освободить в силах, от твоей руки упокоиться желаю!

Тут слёзы на меня накатили, захотел я отца обнять, к груди своей прижать, а он вдруг возьми, да через пенёк перекинься. В миг лютым зверем стал, и давай меня ломать, уж когти в рёбра мне впустил... Извернулся я, схватил рогатину и ну его давить… Захрипел он жалостливо так, а я сам давлю, не отпускаю, а слёзы из глаз ручьём так и льются. Глядь – вновь мой тятька лежит, мёртвый уже. Старый вдруг стал. Борода седая, мягкая, как пух.

Обнял я его тело бездыханное. Целую вечность так с ним сидел и рыдал. Рыдал сам того не замечая, как рыдания мои в рёв звериный переходят… Потом, думаю, похороню его тайком рядом с матушкой, чтоб никто не узнал, над могилкой его не надругался. Подхожу к селу, а кобели на меня лают истошно, бабы меня увидали, побросали всё, да с визгом разбегаются. Глянул я тут на отца своего мёртвого – лежит старец у меня на груди спокойненько, только не руки его человечьи держат, а лапы звериные страшные, те что недавно руками моими человеческими были…

Весь день покоя себе не находил. Ревел, на жизнь жалуясь, берёзы ломал, сам себя на суку удавить хотел – не вышло. А ночью таки похоронил тятеньку, да на мануфактуру пошёл. Чаны опрокидывал, смола до углей печных дотекла, да полыхнуло всё пламенем адским. Я ж успокоиться не могу – хожу меж языков огненных, стены крушу. Конрад Карлович в шлафроке своём выскочил, гневно усиками своими тонкими шевелил, да из левольверта в меня пулял. Мне ж хоть бы что. Схватил я его прям за лицо ненавистное, да кожу содрал, легко так, как пенку с молока…