Маршрут примирения⁠⁠

Все началось с банального, подлого бытового предательства. Я ждал эту пиццу «Мясной экстаз» два часа. Два часа я смотрел в окно, как наркоман на точку, высматривая курьера. И вот она — коробка, источающая аромат вареного теста и плавленого сыра. Я открыл её, как священную дароносицу. На разрезанные восемь кусков.

Я отошел налить колу. Тридцать секунд. Возвращаюсь — картина маслом: моя жена сидит с масленым ртом, а в коробке, словно в братской могиле, лежит три куска.

— Я съела всего четыре, — сказала она, икая. — А один был твоим.

Я пересчитал. Восемь минус четыре — четыре. Но там три. Я не идиот, у меня экономическое образование. Она съела пять. Она украла у меня не просто кусок пиццы. Она украла мой смысл жизни, мою веру в справедливость и кусочек с хрустящими колбасками чоризо, который я приберегал напоследок.

— Ты покойница, — спокойно сказал я, взяв со стола нож для пиццы.

Она поняла, что шутки кончились. В её глазах мелькнул тот самый древний животный ужас, который заставлял первобытных женщин бежать от мамонтов. Она рванула с места, опрокинув табурет.

Начался квест.

Я — голодный, злой, с ножом для пиццы в руке (круглым, тупым, но символически весомым). Она — истерично хихикающая тушка в моих тапочках. Мы носились по квартире, как два шимпанзе в вольере. Она забаррикадировалась в ванной, оставив снаружи след из томатного соуса на полу — улика!

— Выходи, тварь! — орал я, пиная дверь. — Ты съела мою чоризо!

— Оно было подгоревшее! — визжала она из-за двери. — Я спасла тебя от канцерогенов!

Тут я осознал, что просто так это не закончится. Кровь (точнее, томатный сок) требовала мести. Я выбил дверь плечом (старый польский замок не выдержал). Она взвизгнула и, схватив мою коллекционную кружку «Star Wars», запустила в меня. Кружка разбилась о стену. Война началась по-настоящему.

Она выскочила на лестничную клетку. Я — за ней. Босиком, по плитке, в домашних штанах. Она выбежала на улицу. Ночь. Фонари. И пьяная баба в растянутой футболке и моих тапочках несется к мусорным бакам, а за ней бежит мужик с круглым ножом для пиццы, крича: «Верни мой ужин!».

У баков она поскользнулась. Я налетел на неё. Мы покатились в куче мусора, как два бездомных енота, сцепившиеся в смертельной схватке за объедки. Я уже был готов поставить ей фингал за всю испорченную нервную систему, как вдруг моя рука, вцепившаяся ей в волосы, нащупала что-то кожаное.

Я замер. Она замерла. В луже света от фонаря, в куче гнилых огрызков и газет, я вытащил это.

Сумка Louis Vuitton.

Настоящая. Не паленая. В идеальном состоянии, если не считать легкого аромата помоек. Кто-то, видимо, в сердцах выбросил после ссоры или пьяный перепутал контейнеры.

Глаза жены загорелись таким диким, первобытным огнем, который я видел только у нее минуту назад, когда она доедала мою пиццу.

— О… Боже… — прошептала она, забыв про фингал, который уже начинал расплываться под глазом. — Это же…

— Да, — сказал я, все еще тяжело дыша. — Это оно.

Мы сели на корточки посреди мусора. Я держал сумку. Она сидела рядом, прижимая к груди обглоданную куриную ножку, которую случайно схватила во время драки. Напряжение спало. Война закончилась, потому что мы нашли то, что было дороже любой пиццы — предмет роскоши, выуженный из отбросов цивилизации.

— Прости, что съела твою чоризо, — сказала она, виновато глядя на меня единственным здоровым глазом.

— Прости, что хотел убить тебя ножом для пиццы, — ответил я. — Пошли домой.

Мы помирились тут же, у баков. Обнялись, перепачканные майонезом и селедкой под шубой. По пути домой она уже строила планы, как почистит сумку и будет носить её в «Пятерочку».

Но фингал оставался. Он цвел буйным цветом — от сиреневого до ядовито-желтого. К утру глаз заплыл так, что она стала похожа на панду после тяжелой ночи. В косметичку она смотрелась с ужасом.

Тут-то в нашей жизни и появился Петрович.

Петрович — это наш сосед снизу, который вечно чинит «Запорожец» во дворе, пьет одеколон «Шипр» и, как выяснилось, знает о гематомах всё. Когда он увидел жену в лифте, он не удивился, а только крякнул с видом знатока.

— Э, девушка, — сказал он, растягивая слова. — Так дело не пойдет. Синяк надо выводить сразу, пока он в фазу активности не вошел.

Мы переглянулись. Петрович достал из бездонного кармана своего промасленного ватника тюбик чего-то, напоминающего солидол, и бабушкину примочку.

— Садись, — скомандовал он жене. — Петрович мигом исправит.

И он начал колдовать. Он что-то шептал, мазал её лицо этой серой гадостью, прикладывал медный пятак и трижды бил по нему указательным пальцем. Пахло в подъезде теперь смесью бензина, «Шипра» и какой-то целебной травой.

Через три часа фингал исчез. Совсем. Как будто его и не было. Жена сияла, прикладывая к лицу найденный Louis Vuitton.

— Петрович, ты гений, — сказал я, протягивая ему бутылку.

— Бывалый, — скромно ответил Петрович, пряча бутылку в ватник. — Я в молодости на танцах за девок знаешь как получал? А сейчас — бабкина мазь да настойка прополиса. Только, смотри, — он поднял палец, — если опять пиццу делить будете, вызывай сразу. А то ведь могло хуже быть. Могли бы не сумку найти, а труп. Или наоборот.

С тех пор мы живем душа в душу. Пиццу теперь заказываем две. Жена ходит с сумкой Louis Vuitton, а я храню нож для пиццы в раковине, подальше от греха. И каждую субботу мы скидываемся Петровичу на «Шипр» — за душевное спокойствие и медицинские услуги в сфере домашнего насилия.