ЛЕДЯНОЙ КОКОН
Это не история о том, как я умер. Это история о том, как я намертво вмёрз в пограничье.
Мороз, тот, был не климатическим явлением, а хищником. Он не просто кусал кожу — он впивался стальными клыками в плоть, вытесняя тепло, как воду из губки. Старая губка, кстати, пахнет пылью и мылом — странно, что я это помню сейчас. Когда домкрат, этот криворукий предатель, соскочил, и сталь обода впилась в запястья, первым пришла не паника, а свинцовая, тупая досада. Идиотская. Бытовая. Потом — боль, острая и чистая, как вспышка. А потом приполз оно и начало методично, по крупице, красть буквально всё.
Сначала я ещё ощущал руки. Они горели, потом ныли, превращаясь в чужеродные, тяжёлые гири. Потом чувства стали отступать. Не как вода — как сознание под наркозом. От пальцев, которые я так и не согнул, к ладоням, на которых остались шрамы от велосипеда в семь лет. Я смотрел на эти белые, мраморные глыбы, приклеенные к колесу, и думал: «Чьи они?». Они были посторонними предметами. Первая утрата. Не жизнь — собственность на своё тело.
Потом холод пробрался в череп. И началась... тишина. Паника, крик, слёзы — всё это замёрзло, откололось и осыпалось. Наступила ясность. Леденящая, бесчеловечная, как стерильный свет в операционной. Я вычислил, что сердце бьётся раз в две минуты. Что дыхание — это жалкий намёк на пар. Я становился объектом. Экспонатом «Человек-зима».
Фары машин прошивали ночь, выхватывая моё окаменевшее тело. Я велел себе крикнуть. Мозг отправил приказ. Гортань не дрогнула — она была памятником самой себе. Я стал идеальным наблюдателем в застывшей лаборатории. Мир сузился до звуков: скрип снега (как помехи в эфире), моё собственное тик-тик-тик остывания и нарастающий гул — похоронный марш кровотока.
Второй ужас. Ужас зеркала, в котором ты — пейзаж.
А потом — скрип шин, не тех. Голоса. Двое.
—Господи, йо-майо, да он… как ледышка.
—Блин, трогать аж противно. Прямо как та статуя, вон та, в парке.
«Блин». Это слово вмёрзло в меня. Их шаги хрустели, их дыхание клубилось — пахло сигаретами и жвачкой, как в школьном туалете. Их живые, горячечные руки впились в мои плечи. Это было не прикосновение. Это был акт агрессии тепла против холода. Они отломили меня от колеса с сухим хрустальным щелчком (звук был внутри, в самом центре всего). Бросок в багажник. Каждая кочка — удар гонга по пустой цистерне, которой я стал.
Третий ужас. Ужас вещи в чужих руках.
Морг обдал меня волной тепла. Садистское тепло. Мой лёд, мой последний панцирь, предавал меня, превращаясь в холодную слизь. Запах — сырость подвала, хлорка и что-то сладковато-металлическое.
—Коленом придавило, смотри. Полная криофикация. Редчайший случай.
—Как курица из морозилки, ёлы-палы. Оттает — можно разбирать на запчасти.
Они говорили о футболе. Болтали. Вложили штуковину в мои пальцы для отпечатков. Приложили стетоскоп к груди, где царствовала тишина. Я был архивом. Живым протоколом собственного вскрытия.
Финальный акт. Врач, бормоча сквозь зубы, упёрся мне в грудь. Рывок. Тихий, влажный хруст — не кость, а лёд в самом стержне бытия. Моё тело, просидевшее в позе мольбы целую вечность, сдалось. Я распластался. Белый свет лампы вонзился в глаза, которые отвечали только блеском.
Они констатировали. Подписали. Откатили к другим, более законным покойникам.
И вот я лежу. Ясный. Как осколок стекла. Я слышу, как за стеной шумят инструменты. Чувствую, как последние кристаллы в мозгу тают, оставляя после себя не мысль, а факт. Геологическую формацию осознания.
Они будут резать. Взвешивать. Ставить галочки в графах.
Они похоронят меня с диагнозом«смерть от переохлаждения».
Но диагноз — ложь.
Я не умер.
Я— вмёрз.
И самое непоправимое... Мне уже не хочется обратно. Эта тишина начинает казаться домом.