Красная чума: Глава 2⁠⁠

Выстрел снизу был глухим, сдавленным толщей перекрытий, но в коридоре его услышали все.

Секретарь майора Левина, худой человек с серым лицом и слишком аккуратным пробором, не поднял головы от стола. Только пальцы у него дрогнули на краю папки. Он переложил верхний лист, потом второй, потом вернул их обратно, выравнивая углы с такой тщательностью, что Вера сразу поняла: он слышал.

Дежурный, проводивший её до приёмной, резко повернул голову к лестнице. Дальше, за поворотом, хлопнула дверь. Послышались быстрые шаги — не строевые, не деловые: несколько человек шли почти бегом, стараясь не шуметь.

По коридору пронесли металлический ящик с красным крестом на боку. За ним прошёл санитар в резиновых перчатках до локтей. На перчатках темнели бурые пятна. Он держал руки перед собой, не касаясь стен и дверных ручек.

Запах хлорки здесь был гуще, чем у входа. Вера почувствовала также порох — слабый, едкий, свежий. Под подошвами хлюпнула ковровая дорожка. Она посмотрела вниз.

По красному ворсу тянулась влажная полоса, уже разбавленная белесым раствором. У стены кто-то на коленях вытирал её тряпкой, не поднимая глаз. Чуть дальше виднелись две тёмные капли, которые не успели стереть.

— Что произошло? — спросила Вера.

Дежурный не посмотрел на неё.

— Служебное происшествие.

— Внизу стреляли.

— К майору.

— Я спросила, что произошло.

Он наконец повернулся. Молодой, с красными от недосыпа глазами, он держал ладонь возле кобуры, хотя в коридоре не было никого, кроме сотрудников.

— Лейтенант, вас ждут.

Это не было ответом. Вера отметила про себя, что слово «происшествие» он произнёс так, как произносят «пожар» в здании, где запрещено упоминать огонь.

Из-за поворота показались носилки. Их несли двое санитаров в белых халатах поверх серых шинелей. Носилки были накрыты плотным армейским брезентом, туго подвернутым по бокам. Под тканью обозначалась человеческая фигура, неподвижная и слишком узкая в плечах. На брезенте, возле края, темнело пятно, которое хлорка не успела выбелить.

Вера машинально отступила к стене, пропуская их.

Один из санитаров был в противогазной маске, хотя фильтр висел на груди, а лицо оставалось открытым. Второй дышал ртом. У него на щеке белела косая полоска пластыря.

— Осторожнее на лестнице, — сказал кто-то из-за спин.

— Вниз не пускать никого, — отозвался другой голос. — И телефоны в секторе отключить.

— Карантинная мера, — быстро произнёс дежурный, будто оправдывался перед ней. — Проход закрыт.

Вера взглянула на него.

— Карантинная?

Он сжал губы.

— Вам объяснит майор.

Карантин на Лубянке не вводили из-за простуды. И не таскали носилки под брезентом после простуды. Вера хотела спросить ещё, но дверь кабинета Левина открылась.

На пороге показался секретарь. Теперь его лицо было ещё бледнее.

— Лейтенант Соколова, проходите.

Вера вошла.

Кабинет Левина выглядел почти так же, как всегда. Именно это и насторожило её сильнее всего. Тяжёлый письменный стол, зелёная лампа, телефон с чёрной трубкой, два металлических шкафа у стены, строгая карта Москвы под стеклом. На подоконнике, между плотными шторами, было приоткрыто окно. Из щели тянуло холодом и мокрым снегом, но в комнате всё равно стоял запах табака, чернил и дезинфицирующего раствора.

На столе лежали раскрытые папки. В пепельнице дымилась папироса, давно оставленная без внимания. Рядом стоял стакан с чаем; на поверхности плавала тонкая коричневая плёнка.

Левин сидел не за столом, а на краю тумбы у окна. Воротник его рубашки был расстёгнут, галстук ослаблен. Щетина на щеках делала лицо старше. На левой манжете, возле запонки, темнела маленькая точка — кровь или чернила. Он держал в руке сложенный носовой платок и смотрел на неё так внимательно, что Вера остановилась у двери.

— Закройте, пожалуйста, — сказал он.

Она закрыла. Холодная латунная ручка задержалась в пальцах.

— Садитесь.

— Что случилось?

— Сначала ответьте на несколько вопросов.

— Я пришла по срочному вызову, майор.

— Я знаю. Ответьте.

Голос у него был ровный, почти бесцветный. Он говорил так, когда уже принял решение и не хотел, чтобы собеседник заметил, каких усилий ему стоит держаться за него.

Вера села на край стула, не снимая мокрого пальто.

— Сегодня вы контактировали с иностранцами?

— Нет.

— С задержанными?

— Нет.

— С людьми, прибывшими из-за границы, с курьерами, с представителями посольств?

— Нет.

— Травмы были?

Она чуть нахмурилась.

— Какие?

— Любые. Порезы, царапины, проколы. Кровь.

— Нет.

— Покажите руки.

Вера медленно сняла перчатки. На пальцах остались следы холода, на правой ладони — сухая чернильная полоска, которую она заметила ещё утром, когда заполняла акт. Она положила руки на стол ладонями вниз.

Левин наклонился, не прикасаясь к ней. Его взгляд задержался на костяшках пальцев, на тонкой коже возле ногтей, на запястьях.

— Переверните.

Она перевернула ладони.

— Это обязательно?

— Да.

— Вы меня вызвали, чтобы выяснить, умею ли я не трогать чужую кровь?

— Я вызвал вас, потому что хочу знать, в безопасности ли вы.

— Это звучит не как ответ.

— Потому что это пока не ответ.

Он выпрямился. Вера надела перчатки обратно, не спеша, одну за другой. Внутри поднималось раздражение, сухое и холодное. Не потому, что Левин задавал вопросы. В их работе вопросы были привычнее приветствий. Но он не объяснял, почему задаёт именно эти.

— В нижний сектор вы не заходили? — спросил он.

— Нет.

— Носилки, перчатки, документы в коридоре не трогали?

— Нет.

— Уверены?

— Майор, я умею стоять у стены без инструктажа.

На миг его лицо изменилось. Не улыбка, даже не тень её — короткое ослабление напряжения у глаз. Он опустил взгляд на папку.

— Хорошо, — сказал он. — Это хорошо.

Вера заметила это облегчение и сразу перестала злиться. Не потому, что простила его уклончивость. Потому что Левин не был человеком, который облегчённо выдыхает из-за мелочей. Он не показывал облегчения вообще.

— Кто там был? — спросила она.

— Задержанный.

— Немец?

Левин поднял глаза.

— Почему вы решили, что немец?

— Внизу санитар в противогазной маске, в коридоре карантин, а вы спрашиваете, с кем я разговаривала. В обычном деле это не складывается. В необычном — тоже пока не складывается. Немцы в последнее время у нас редко падают с потолка.

— В Москву доставили человека с документами немецкого происхождения.

— «Человека с документами»?

— Личность устанавливается.

— Он ранен?

— Он был болен.

Вера молчала, ожидая продолжения.

Левин отошёл к столу, затушил папиросу и тут же закурил другую. Пальцы у него были чистыми, но под ногтем большого пальца виднелась белая полоска засохшего раствора.

— Есть основания считать, что у него была инфекция, — сказал он. — Неизвестная нам инфекция. Возможно, связанная с немецкими военными исследованиями.

— Возможно?

— Пока именно так.

— Он заразил кого-то?

— Несколько сотрудников могли контактировать с его кровью.

— Могли?

— Вера Андреевна, не заставляйте меня повторять формулировки, которые я и без того считаю недостаточными.

Она посмотрела на него внимательнее. Обычно Левин не позволял себе раздражения в разговоре с подчинёнными. Если он говорил резко, значит, дело шло хуже, чем он готов был признать.

— Что произошло с человеком внизу?

Он сел за стол, раскрыл папку, но не посмотрел в неё.

— Состояние задержанного резко ухудшилось. Он стал опасен для окружающих.

— Что значит «опасен»?

— Он напал на конвоира.

— С оружием?

— Нет.

— Тогда почему я слышала выстрел?

Левин снял очки, протёр стекло платком и надел снова.

— Потому что другого способа остановить его не было.

В кабинете прошёл короткий сквозняк. Лист на верхней папке приподнялся и лег обратно. За стеной зазвонил телефон. Один раз, второй, третий. Секретарь снял трубку в приёмной и заговорил тихо, почти шёпотом.

Вера вспомнила носилки под брезентом, белую полоску пластыря на лице санитара, мокрую дорожку. Вопросы Левина о порезах и крови.

— Это передаётся через кровь? — спросила она.

Он ответил не сразу.

— Существует такая вероятность.

— Не воздушно?

— По имеющимся данным — нет. Воздух не является основным путём передачи. Опасность представляют глубокие укусы, кровь, попавшая в открытую рану, слюна на слизистые. Любой контакт с заражённым биологическим материалом.

— По имеющимся данным, — повторила Вера.

— Да.

— А если данных недостаточно?

— Тогда мы исходим из худшего разумного варианта. Но не из фантазий.

— И какой разумный вариант у вас сейчас?

Левин посмотрел на открытую форточку.

— Изоляция. Наблюдение за контактными. Поиск источника. Проверка маршрута, по которому этот человек прибыл в город.

— И мой вызов относится к последнему пункту?

Он перевёл взгляд на неё.

— Отчасти.

— Говорите прямо.

— У задержанного были документы, которые могут иметь отношение к вашему сегодняшнему делу.

Это было уже похоже на ответ, но только снаружи. Вера почувствовала, как в памяти поднялись утренние бумаги: пропавшие бланки накладных, складской журнал, небрежные подписи, слишком чистая печать на старом листе. Мелочь, которую начальство хотело закрыть к вечеру, потому что дело не тянуло ни на хищение, ни на диверсию. Несколько бланков исчезли из ведомственного архива. Потом один всплыл на товарной станции — с номером, не соответствовавшим серии.

— Каким образом? — спросила она.

Левин выдвинул ящик стола и достал тонкий картонный конверт без пометок. Положил перед ней.

— Посмотрите.

Внутри лежали четыре листа. Копия протокола задержания, фотография мужчины в полупрофиль, немецкая накладная, машинописный список железнодорожных маршрутов. Бумага была тонкой, с желтоватым оттенком. Вера взяла листы за уголки.

На фотографии мужчина выглядел лет на тридцать пять или сорок. Узкое лицо, впалые щёки, светлые волосы, прилизанные к вискам. Он смотрел мимо объектива, и это не придавало снимку таинственности — только усталости. На левой скуле темнел старый шрам. Под фотографией стояла фамилия, напечатанная с ошибкой в одной букве.

— Это он? — спросила она.

— Да.

— Он жив?

Левин едва заметно качнул головой.

Вера положила фотографию обратно. Никаких слов сожаления от неё не требовалось. Люди в этой работе редко умирали так, чтобы окружающие могли позволить себе простое сожаление. Но брезент на носилках вновь встал перед глазами.

Накладная была заполнена по-немецки. Она знала язык не настолько свободно, чтобы читать быстро, но отдельные слова различала. Наименование груза, станция отправления, номера ящиков, маршрут. Внизу стояли две печати: одна круглая, выцветшая, другая — прямоугольная, с плохо пропечатанным орлом, в котором уже невозможно было различить герб.

— Где вы это взяли? — спросила она.

— При задержании.

— Кто задерживал?

— Другая группа.

— На какой станции?

— Это пока служебная информация.

Вера подняла на него глаза.

— Значит, меня всё-таки вызвали не для проверки моих рук.

— Не только для неё.

Она пробежала взглядом список маршрутов. Москва-Товарная, Мытищи, Сокольники, Курская сортировочная, ветка к складам Наркомснаба. Напротив некоторых строк стояли карандашные отметки. Две были перечёркнуты.

— Сокольники, — сказала она.

— Что?

— Сегодня утром в деле были бланки, связанные с грузовыми отправками из Сокольников. Не тот же маршрут. Но серия в ведомостях шла через ту же товарную контору.

Левин наклонился вперёд.

— Номера помните?

— Не все. Последние две цифры у одной накладной — сорок семь. У другой — пятьдесят один. Печать была смазана. Я решила, что это след сырости.

— Вы оставили копии?

— В архивной папке. И черновые выписки у меня в портфеле.

— Портфель с вами?

— В приёмной.

— Принесите потом. Не сейчас.

— Почему не сейчас?

— Потому что я сначала должен понять, какие бумаги мог видеть задержанный.

— Он работал с накладными?

— Возможно, пользовался ими.

— Для чего?

— Чтобы перемещаться и перемещать то, что не должно было попасть в Москву.

Вера снова посмотрела на немецкий лист. В графе с грузом стояла аббревиатура, написанная от руки тёмными чернилами. Две буквы были зачёркнуты, третья вписана сверху. Рядом — штамп, похожий на те, которые она видела утром, но не такой же. Печать была слишком свежей. Бумага старой. Это несоответствие она заметила сразу.

— Печать поддельная, — сказала она.

— Почему?

— Краска не въелась. Лист лежал где-то долго, края сухие, бумага ломкая. А оттиск свежий. Его ставили недавно.

— Можете установить, где изготовили?

— Не по копии. Нужен оригинал и образцы.

— Оригинал пока не дадут.

— Тогда я могу сравнить шрифт, форму букв, номера серий, порядок заполнения. Проверить, кто имел доступ к утраченным бланкам. Это займёт время.

— До утра.

Вера подняла брови.

— До утра я могу составить предварительную справку. Полную проверку — нет.

— Предварительную. Только мне.

— Кому передавать, если вас не будет?

— Никому.

— Майор, это не порядок.

— Сегодня порядок не помогает.

Фраза прозвучала тихо. Левин тут же опустил глаза, будто хотел забрать её назад. Но Вера услышала. За все годы службы она видела людей, уверенных в порядке, как в несущей стене. Их можно было бояться, ненавидеть, уважать, но понять было легко. Левин принадлежал к ним. Он всегда знал, куда следует направить бумагу, кого вызвать, какую формулировку оставить в протоколе. Сейчас он сказал, что порядок не помогает.

Это беспокоило сильнее, чем выстрел.

— Как называется инфекция? — спросила она.

Левин медленно закрыл папку перед собой.

— В немецких бумагах встречается слово Nachtrot.

Вера повторила его про себя, стараясь не исказить произношение.

— Nachtrot.

— «Ночная смерть», — перевёл он.

— Красиво для лихорадки.

— Это не лихорадка.

— Тогда что?

— Я не знаю.

— Совсем?

— Я знаю, что заражённый человек сначала может выглядеть измождённым, дезориентированным, лихорадочным. Потом возникают судороги, спутанность речи, приступы агрессии. Нарушается память. Он перестаёт узнавать людей, может перестать понимать, где находится. Это не делает его мёртвым, Вера Андреевна. Это делает его тяжело больным и опасным.

Он произнёс последние слова особенно отчётливо, как выдержку из инструкции, которой ещё не существовало.

— Кто это установил? — спросила она.

— Врачи.

— Наши?

— И не только.

— Где документы?

— В работе.

— У вас на столе?

— Нет.

Она посмотрела на папки. Левин не шелохнулся.

— Задержанный что-то говорил перед смертью?

Вопрос вышел сам. Вера не знала, почему задала его. Может быть, потому что такая история не складывалась без слов, которые потом приходится разбирать по частям. Может быть, потому что в её работе человек с поддельными документами и немецкой накладной не превращался в угрозу без причины.

Левин взял папиросу, но не закурил.

— Он говорил много бессмысленного.

— Что именно?

— Обрывки немецких слов. Фамилии. Названия.

— Какие названия?

— Это сейчас не имеет отношения к вашему заданию.

— Вы не похожи на человека, который вызывает меня ночью из-за бессмысленного.

Он посмотрел на неё долго, без раздражения. Лицо у него оставалось спокойным. Только рука с папиросой застыла над пепельницей.

— Послушайте, — сказал он. — Я не буду вам лгать. Я не рассказываю всего. Но не потому, что считаю вас неспособной понять. И не потому, что хочу использовать вас вслепую. Есть сведения, которые пока нельзя проверить. Если я передам их вам сейчас, вы начнёте строить версии. А версии в таких делах иногда убивают быстрее фактов.

— Удобная формулировка.

— Не спорю.

— И всё же вы хотите, чтобы я работала.

— Я хочу, чтобы вы сравнили документы. Нашли связь, если она есть. И ничего больше.

— А если связь есть?

— Позвоните мне.

— Ночью?

— В любое время.

— А если вы не возьмёте трубку?

— Позвоните секретарю и скажите: «по сорок седьмой серии». Он поймёт.

Вера запомнила. Это было странно: секретарь, который дрожал над бумагами в приёмной, теперь становился частью какого-то условного порядка. Она не спросила, почему именно сорок седьмая серия. Вопросов и без того становилось слишком много.

— Вы хотите, чтобы я поехала в архив сейчас? — уточнила она.

— Нет.

— В управление к станции?

— Нет.

— Тогда что именно я должна сделать до утра?

Левин достал из папки один лист, чистый с обратной стороны, и подвинул к ней.

— Дома, по своим выпискам, восстановите номера пропавших бланков. Отдельно — фамилии тех, кто имел доступ к шкафу. Сравните с этим списком маршрутов. Если найдёте совпадение по серии, по станции, по печати — отмечайте. Никуда не ездите. Никому не звоните, кроме меня.

— Даже если увижу прямую связь?

— Особенно тогда.

— Это приказ?

— Да.

Вера кивнула. Приказ был яснее просьбы, даже если оставался раздражающим.

Она собрала листы в конверт, но Левин положил ладонь сверху.

— Фотографию оставьте.

— Почему?

— Она не нужна для проверки.

— Зато она может понадобиться, если я увижу его фамилию в старых бумагах.

— Не понадобится.

Вера задержала пальцы на краю снимка. Потом убрала руку.

— Хорошо.

Левин спрятал фотографию в ящик и повернул ключ. Вера отметила движение. Не из подозрительности — привычка. В их службе человек, закрывающий бумагу на ключ во время разговора, всегда сообщает больше, чем ему кажется.

— Ещё одно, — сказал Левин.

Он поднялся, обошёл стол и подошёл к шкафу. Там, за стопкой служебных бланков, лежал плотный конверт из серой бумаги, заклеенный красной полосой. На нём не было ни адреса, ни грифа, только номер, написанный от руки чёрными чернилами.

Левин держал его секунду, прежде чем протянуть ей.

— Возьмите.

Вера не сразу взяла конверт.

— Что это?

— Закрытое распоряжение.

— По делу?

— Отчасти.

— Очень содержательно.

— Откроете после выхода из здания.

— Почему не здесь?

— Потому что здесь вы начнёте спорить.

— А на улице, по-вашему, не начну?

— На улице вы хотя бы пойдёте домой.

Она взяла конверт. Бумага была тёплой от его пальцев. Печать на клапане стояла ровно, слишком свежо блестя красным воском.

— Что за распоряжение? — спросила она.

— Возможные ограничительные меры в городе.

— Какие?

— Санитарные кордоны. Проверки на транспорте. Временное закрытие отдельных районов. Ограничение выезда.

— Из-за одного задержанного?

— Из-за того, что мы не знаем, был ли он один.

— А если был?

— Тогда это окажется излишней предосторожностью.

— Вы в это верите?

Левин не ответил.

Вера сунула конверт во внутренний карман пальто. Он лёг плоско и тяжело, как тонкая металлическая пластина.

— Сегодня домой идите сразу, — сказал Левин.

Она взглянула на часы. Вечер давно перевалил за тот час, когда можно было успеть к матери с нормальным хлебом из булочной. В желудке неприятно свело от голода. Запах хлорки, табака и застоявшегося чая вдруг стал слишком плотным. Вера подавила подступившую тошноту и решила, что это от духоты.

— Я и собиралась домой, — сказала она.

— Не задерживайтесь по дороге.

— У меня нет привычки гулять по городу после срочного вызова.

— Не заходите в магазины. Не пользуйтесь телефонными будками без необходимости. Если вам позвонят с неизвестного номера, не сообщайте адрес.

Продолжение: https://author.today/work/651081