Источник Молчания | Глава 25 | ФИНАЛ⁠⁠

Глава 25: Сквозь трещины бытия

Осталась только тьма. Это было не просто отсутствие света, не привычная, уютная темнота спальных кварталов Нищура. Это была густая, вязкая, почти осязаемая субстанция, давящая на разум, пытающаяся просочиться в самые потаённые уголки сознания. Её сознания. Веспера ощущала холод шероховатого камня под ногами Анны, но это чувство было призрачным, далёким эхом, будто доносящимся из другого измерения. Гораздо ближе, острее, мучительнее был голод. Всепоглощающий голод по мести. По разрушению. По истинной плоти, по своему утраченному телу, а не этому хрупкому, юному сосуду, который она вынуждена была теперь осквернять своим присутствием.

Перед ней, в кромешной тьме, висело огромное, почти целое зеркало в массивной раме, некогда великолепной, покрытой сложной резьбой, а теперь облезлой, потрескавшейся и почерневшей от времени. Его поверхность была не просто тёмной. Оно было порталом в иную, куда более жуткую глубину, в место, где тени обретали форму первобытного страха, а отголоски забытых кошмаров шевелились в непроглядной мгле. Но Веспере нужно было не это. Ей нужна была точка опоры в этом хаосе. Точка прихода. Якорь.

Она сосредоточилась, отбросив всё лишнее. Воспоминания, острые и ранящие, как осколки разбитого стекла, вонзались в её сущность. Дни в Легионе, выученная до автоматизма служба, изнуряющая дисциплина. Изощрённые, бесчеловечные эксперименты Хиит. Собственная смерть в немыслимых муках, растворение, боль, ставшая последним, что она ощутила в той жизни. И… раньше. Гораздо раньше. Другой воздух, другие запахи. Сестра. Марина.

Имя вспыхнуло в её воспалённом сознании, как единственная яркая искра в чёрном порохе небытия. «Марина Языкова». Оно было ключом, кодом, вибрацией, идущей от самой глубины её искажённой сути к холодной, безжизненной поверхности зеркала.

И зеркало… задышало. Абсолютная тьма в его глубине заколебалась, пошла тягучими, медленными волнами, словно чёрное, плотное масло. Поверхность перестала быть твёрдой, она стала текучей, вязкой, похожей на смолу, готовую поглотить всё, что к ней прикоснётся. Веспера ощутила тягу. Мощную, неумолимую силу притяжения к тому, чьё имя было названо. Она сделала шаг «Анной» вперёд. Тело школьницы вошло в чёрную, зыбкую жижу зеркала без малейшего сопротивления, словно растворяясь в собственной тени. На мгновение её охватил абсолютный, пронизывающий до костей холод и чувство полного небытия, давление со всех сторон, грозящее раздавить хрупкое сознание. А потом — резкий толчок.

***

Воздух задрожал в заброшенном зеркальном зале, хранящем молчание десятилетий. Из центрального, самого большого и мрачного зеркала, будто из чёрной, бездонной воды, медленно, противоестественно начала выступать фигура. Сначала это была лишь тень, бесформенный сгусток тьмы, затем она стала обретать чёткие контуры — Анны «Щит». Но осанка, каждое движение, малейшая гримаса на её лице — всё было чужим, древним, исполненным холодной, нечеловеческой ярости и невероятной, сокрушительной силы. Тьма клубилась вокруг неё, как живой, дышащий плащ, обвивая её тонкую фигуру и стелясь по пыльному полу. Анна-Веспера сделала первый твёрдый шаг, и старые половицы жалобно скрипнули под её весом. Зеркало за её спиной тут же успокоилось, снова став просто тёмным, мёртвым, пыльным стеклом, отражающим лишь руины былой роскоши.

Прямо перед ней, сидя на обломке мраморной колонны, словно поджидая это явление, находилась Марина Никитична Языкова. Она выглядела… совершено иначе. Это была не та учительница-тиран, чей гнев заставлял трепетать целые классы. Перед Весперой сидела усталая, измождённая, но не сломленная женщина. Её седые волосы, обычно собранные в тугой, строгий узел, были распущены и спадали на плечи тяжёлыми волнами. Строгий костюм сменился на простые, тёмные, почти аскетичные одежды из грубой ткани. В её длинных, тонких пальцах она бережно, почти с нежностью держала единственный уцелевший, уже подсохший лепесток чёрной розы. Её глаза, обычно колючие и всевидящие, сейчас смотрели на появившуюся сестру с невыразимой, мучительной смесью печали, старой вины и… безошибочного узнавания.

Тишина в зале повисла густая, звенящая, напряжённая, как струна перед разрывом. Веспера в теле Анны медленно, с преувеличенной театральностью осмотрела сестру тяжёлым, оценивающим взглядом хищника. Губы Анны, такие юные и мягкие от природы, некрасиво искривились, сложившись в улыбку, которая была слишком старой, слишком жестокой и слишком знающей для этого невинного лица.

— Ну, здравствуй, Марина, — прозвучал голос Анны, но искажённый леденящим душу металлическим эхом, будто его пропустили через сито тысячелетий. — Какая… трогательная встреча. Среди руин нашего с тобой прошлого.

Её взгляд, холодный и острый, как бритва, скользнул к зажатому в пальцах сестры лепестку.

— Лепесток? Всего один? Как символично. Напоминание о том, что от всего великолепия остался лишь прах. Ты ведь обещала, сестричка. Обещала вернуть мне плоть. Вернуть жизнь. А что я вижу? — Веспера резко, почти броском сделала шаг вперёд, и её удлинившаяся, неестественно живая тень коснулась ног Языковой. — Пепел. Прах. Забвение. И этот… ребёнок. — Она с нескрываемым презрением оглядела руки Анны, сжатые в кулаки. — Ты всегда была слишком осторожна. Или, может, просто слишком слаба для настоящих дел?

Языкова медленно, с некой торжественной скорбью подняла голову. В её глазах не было и тени страха, только та самая глубокая, выстраданная усталость и что-то ещё… Непоколебимое упорство?

— Я пыталась, Эвелин, — тихо, но очень чётко прозвучал её ответ. Каждое слово было отточенным и ясным. — Пути смерти извилисты и темны. Я искала подходящие души, сильные, но пустые… Но он помешал. Мальчишка с чёрной молнией внутри. Он уничтожил сосуд, который я готовила для тебя. — Она сжала пальцы, и хрупкий лепесток рассыпался у неё в ладони, превратившись в чёрную, мелкую пыль, которую тут же подхватил и разнёс сквозняк. — Но ты здесь. Ты пришла. Значит, не всё ещё потеряно. Ничего не потеряно.

Имя «Эвелин» прозвучало в мёртвой тишине зала как единственный, оглушительно громкий выстрел. Веспера в теле Анны вздрогнула всем телом, словно от мощного удара током. Лицо девочки исказилось гримасой чистейшей, первобытной ненависти и невыносимой боли. Тьма вокруг неё взъярилась, забилась, зашипела, как рассерженная глыба, заполняя пространство угрожающей, плотной мглой. Сама фигура Анны в самом центре этого вихря казалась теперь лишь слабой, хрупкой точкой опоры для неистовой, древней силы.

— Не называй меня так! — её голос сорвался на низкий, животный рык, на грани срыва в нечеловеческий, разрывающий барабанные перепонки визг. — Эвелин мертва! Её сожгли заживо, растворили в кислоте, стёрли в порошок! От неё не осталось ничего! Я — Веспера Лекс! Я — Гнев униженных! Я — Тень, которая пришла за своим! За Хиит! За Легионом! За всем, что у меня отняли!

Языкова не отступила ни на миллиметр. Она медленно поднялась с обломка колонны, выпрямившись во весь свой рост, и устремила взгляд прямо в безумные, пылающие яростью глаза сестры, смотревшие на неё из лица её бывшей ученицы.

— Хорошо, — произнесла она спокойно, с ледяной, негнущейся твёрдостью. — Веспера. Ты пришла за своей местью. Это понятно. Но знай, что я тоже пришла за своей. Они отняли у меня сестру. Уничтожили тебя. Превратили в… это. — Она резким, отрывистым движением кивнула в сторону бушующего теневое существа в теле Анны. — Их ложь, их грязные метки, их проклятая Агора… они сломали нас обеих. Разорвали пополам. Но теперь ты здесь. И ты сильна. Сильна, как никогда. Ярость — это тоже сила, Веспера. Используй её. Но направь её правильно, в нужное русло.

Она сделала осторожный, но решительный шаг навстречу бушующей тени. Её рука, бледная и почти прозрачная, с тонкими, морщинистыми пальцами, медленно протянулась вперёд, не касаясь, но ощущая холодное дыхание клубящейся вокруг Анны-Весперы тьмы.

— Против них, — прошептала она, и её шёпот был полон древней, забытой магии и сестринской боли, перемешанной с железной решимостью. — Вместе. Как и должно было быть с самого начала. Мы вернём тебе гораздо больше, чем просто плоть. Мы вернём справедливость. И пусть весь Фидерум узнает сполна цену своей лжи.

Тьма вокруг Весперы на мгновение замерла, её хаотичное движение приостановилось, будто внемля сказанному. Безумие в глазах Анны смешалось с внезапным, жутким, недетским любопытством. Ярость никуда не утихла, но она обрела долгожданный фокус, точку приложения. Губы Анны медленно, неестественно растянулись в широкой, некрасивой улыбке, в которой уже не было одной лишь жестокости. В ней появилось что-то… знающее. Страшное в своей осознанности.

— Справедливость… — прошипела Веспера, и её голос стал тише, но от этого в сто крат опаснее и убедительнее. — Да. Пусть узнают. Пусть все до последнего червяка узнают, каково это — терять всё. Начнём же, сестра. И пусть сама Тьма ответит за нас обеих.

В этот самый миг, в самом дальнем, самом тёмном углу зала, где тени лежали особенно густо и неподвижно, воздух вдруг мигнул — не вспышкой света, а крошечным, едва заметным искажением пространства, словно линза на мгновение сфокусировалась на пустоте, а затем вернулась в исходное состояние. Тишина вокруг этого пятна внезапно стала искусственной, неестественно плотной, как будто весь звук был аккуратно, с хирургической точностью вырезан и поглощён. Из невидимого, скрытого источника тончайший, почти нитевидный луч холодного, синеватого света скользнул по фигурам — по искажённому оскалу Весперы на лице Анны, по непоколебимой решимости Языковой, по сгущающейся между ними живой Тьме. Он просканировал их за долю секунды, не оставив никакого видимого следа, кроме мгновенного, леденящего душу ощущения абсолютно безразличного, отстранённого наблюдения.

Лунный свет, до этого робко пробивавшийся сквозь разбитый витраж, погас, окончательно поглощённый внезапно сгустившейся и активизировавшейся тьмой в центре зала. Две фигуры — бывшая учительница языка и одержимая древней тенью мести школьница — окончательно слились с тенями старых, мёртвых зеркал. Последним, что можно было различить перед тем, как тьма поглотила всё без остатка, был мерцающий, зловещий отблеск в глазах Анны… и холодная, расчётливая, беспощадная решимость в глазах Языковой.

Где-то в стерильной тишине наблюдательного пункта, заваленного голографическими экранами, безличный голос зафиксировал:

— Оперативное резюме: Образец «Языкова» и Образец «Веспера Лекс» установили прямой контакт. Образование стабильного альянса подтверждено. Уровень угрозы системе: ЭКСТРЕННЫЙ. Наблюдение продолжается.

***

В это же самое время, на открытой и продуваемой всем ветрам смотровой площадке Гидроэлеватора, Виктор и Павлин стояли, молча вглядываясь в угасающий, мерцающий огнями свет фонарей Нищура. Тяжкий груз вины за Марка, леденящий страх перед Весперой и всем, что с ней связано, горечь и отвращение от недавней сделки с Осмиром — всё это огромным, невидимым камнем лежало на их плечах, пригибая к земле. Воздух вокруг звенел от немой, невысказанной тревоги, предчувствия надвигающейся бури.

Вдруг Павлин вздрогнул, словно от толчка, и резко поднял голову, устремив взгляд в высокое, потемневшее небо. Высоко-высоко, почти сливаясь с последними багровыми полосами угасшего заката, в разряженном воздухе вилась одинокая, стремительная фигура на воздухате. Она описывала в потёмках сложнейшую, почти невозможную, завораживающую спираль, то ныряя в тени редких облаков, то выныривая в последних лучах умирающего солнца, сверкая начищенным металлом. Это был Спортин. Он летел не спеша, но с абсолютной, потрясающей грацией и владением, будто небо было его настоящей стихией, а скейт — естественным, идеальным продолжением тела, танцующим на невидимых струях ветра.

Павлин непроизвольно улыбнулся, следя за этим идеальным, свободным полётом. Всего на одно короткое мгновение. Тяжесть на душе никуда не исчезла, тревога не утихла, но этот бесстрашный танец в небесах стал настоящим напоминанием. Напоминанием о существовании чистой, ничем не омрачённой красоты настоящего мастерства, о свободе, которая всё ещё существовала где-то высоко-высоко, выше всей грязи, страха и лжи Нищура. О том, ради чего они вообще терпели всю эту боль и шли вперёд, не сдаваясь.

— Он всё ещё там, — тихо прошептал Павлин, не отрывая заворожённого взгляда от удаляющейся, светящейся точки. — Выше всего этого… Выше нас.

Виктор, ничего не говоря, кинул короткий взгляд на небо, а затем перевёл его на освещённое странным светом лицо друга. Он не произнёс ни слова. Просто сжал в кармане куртки холодную, гладкую ампулу с водой Источника — ту самую, последнюю каплю их правды в бушующем море всеобщего обмана. Образ того одинокого полёта остался в небе, как немой, но бесконечно красноречивый вызов надвигающейся со всех сторон тьме и как хрупкое, но такое необходимое обещание того, что их война ещё не проиграна.

Хотите поддержать автора? Поставьте лайк книге на АТ.
Также напоминаю, что на АТ книги выходят раньше, чем на Пикабу!