Глава 8. Преисполниться городом Плоешть
Время для него потеряло линейность. Оно делилось на циклы: голод -> поиск еды -> сон в чёрном доме -> снова голод. За месяц его раны зажили окончательно, оставив только хромоту и глубокие морщины вокруг глаз, появившиеся не от возраста, а от постоянной боли и недоедания.
Он стал призраком Дымбы, частью городского фольклора. Дети дразнили его «Замол» или «Костлявый» и бросали в него камнями, но близко не подходили — что-то в его молчаливой, сосредоточенной ярости их отпугивало. Взрослые его игнорировали. Полиция, если и видела, то предпочитала не связываться — у него не было документов, он не буянил, лишь рылся в мусоре.
Память так и не вернулась. Вместо неё были голоса — обрывки лекций Эмиля о цикличности, жертве и семени, которые звучали в его голове, как чужие радиочастоты. И зов — постоянный, навязчивый гул, похожий на несыгранную ноту. Он не знал, что это, но чувствовал, что это важно. Иногда во сне он видел очертания гитары, и просыпался с ощущением дикой, необъяснимой тоски.
Он выработал рутину. Днём — патрулирование задних дворов кафе. Он научился быть невидимкой, подбирая с тарелок, оставленных на улице, недоеденные сэндвичи, картошку фри, корочки пиццы. Это была более чистая и безопасная еда, чем из мусорных баков. Иногда официантки, привыкнув к нему, даже оставляли на отдельном столике объедки — не из жалости, а как ставят миску бездомному коту, чтобы он не мозолил глаза.
Вечера он тратил на охоту за бутылками. Это была его «работа». Он знал все пункты приёма стеклотары в округе. Собирал, мыл в луже, сдавал. Выручал копейки. Иногда на эти деньги он покупал самую дешёвую цуйку. Не для кайфа - а чтобы заглушить голоса на пару часов.
А ночью — возвращался в чёрный дом. Труп того мужчины давно унесли (кто-то вызвал анонимный звонок, когда вонь стала невыносимой), но аура осталась. Там ему было спокойно. Там он был не бродягой, а стражем чего-то тёмного, что жило в стенах.
Сегодня был жаркий день. Он сидел в тени у стены кафе «Tineretului», в грязных шортах и рваной футболке, вылавливая пальцами остатки салата из пластикового контейнера. Половины зубов не было, жевать было больно, но голод был сильнее.
Рядом двое таких же, как он, бродяг затеяли драку из-за мешка с бутылками. Цепелюк (или Замол, как он сам себя мысленно называл) лишь отодвинулся. Он уже научился: сила уходит впустую. Лучше найти другой мешок, чем получить нож между рёбер.
Он посмотрел на свои руки — грязные, в царапинах, но крепкие. Он выжил. Он адаптировался. Но голоса о Замолксисе и зов гитары не утихали. Они будили в нём не воспоминания, а желание. Желание найти источник зова. И для этого ему нужны были не только еда и ночлег. Нужны были сила, деньги, информация.
Инстинкт подсказывал: путь лежит не здесь, в Плоешти. А туда, откуда идёт зов. В Бухарест.
Но как туда добраться бродяге без гроша в кармане? И что он будет делать, когда найдёт то, что зовёт?
Он закончил с салатом, облизал пальцы и, прихрамывая, пошёл к своему очередному пункту сбора — мусорным бакам у супермаркета. Нужно было думать. Или, по крайней мере, слушать голоса, которые, кажется, знали ответы.
Дождь хлестал как из ведра, превращая рынок в грязное озеро. Влад (Замол) прижался под растянутым брезентовым тентом, закрывавшим лоток со специями. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью. Холод проникал до костей, а мокрая футболка и шорты были хуже, чем голая кожа. Он смотрел на свои синие от холода ноги, на грязь под сломанными ногтями, и ощущение полной, абсолютной ничтожности накрыло его с такой силой, что он не выдержал.
Из его горла вырвался тихий, похожий на вой звук, а по щекам, смешиваясь с дождевой водой, потекли слёзы. Он не плакал от жалости к себе — для этого нужна была цельность личности. Он пристонывал от абсурда, от ужаса того, во что он превратился, от потери даже понимания, что именно потеряно.
И тут под тент, спасаясь от потока, заскочила девушка. Бледная, как призрак, в мокром, болтающемся на ней платье. Кости выпирали так, что казалось, кожа вот-вот порвётся. Её глаза были огромными и пустыми.
Она села в другом углу, свернувшись калачиком, и начала беззвучно кашлять — сухими, лающими толчками. Потом её тело вдруг затряслось. Не просто дрожь от холода, а резкие, рваные конвульсии. Она упала на бок, её конечности бились о грязный асфальт, голова дёргалась.
Влад замер. Слёзы на его лице высохли. Всё его существо сфокусировалось на этом трепещущем комке жизни на грани. Его разум был пуст, но тело помнило. Оно помнило процедуры, инстинкты, может, даже остатки какой-то медицинской или магической практики.
Он пополз к ней. Не думая, не боясь. Он аккуратно, но твёрдо придержал её голову, чтобы она не билась о землю, и попытался заглянуть в лицо. Глаза закатились. Изо рта шла пена. Он механически проверил, не запал ли язык — нет. Значит, не подавилась.
Это была эпилепсия. Или передоз. Или что-то ещё. Он не знал наверняка. Но он знал, что нужно делать дальше: не дать ей захлебнуться, перевернуть на бок, ждать, пока припадок пройдёт.
Он так и сделал. Его большие, грязные руки были удивительно нежны и точны в движениях. Он прижал её голову к своему колену, чтобы смягчить удары, и непрерывно бормотал что-то бессмысленное, успокаивающее — не для неё, а для самого себя, чтобы удержать фокус.
Конвульсии стали слабее, потом прекратились. Девушка обмякла, её дыхание было хриплым, но ровным. Она была без сознания, но жива.
Влад сидел на корточках в грязи под ливнем, держа на руках это незнакомое, хрупкое, сломанное существо. И в этот момент, в этой абсолютной, животной простоте помощи, в его разуме что-то щелкнуло.
Не воспоминание. А ощущение. Ощущение цели. Не высокодуховной цели слияния с Тьмой, а самой примитивной: защитить то, что слабее. Сохранить эту искру жизни.
Это было чище, чем голод. Сильнее, чем страх. И, возможно, это был единственный якорь, который мог вытащить его из трясины.
Дождь начал стихать. Девушка пошевелилась и слабо открыла глаза. Она посмотрела на него не со страхом, а с пустым, безразличным пониманием. Она была из его мира. Из мира отбросов.
Влад (хрипло, впервые за месяц обращаясь к кому-то с намерением, а не с просьбой): Всё. Прошло. Ты... жива.
Он помог ей сесть. Они сидели молча под стихающим дождём, два сломанных человека в грязной луже. Но для Влада что-то изменилось. Он спас кого-то. Значит, он ещё на что-то способен.
И если он способен на это, то, может быть, способен и на большее. Например, вспомнить. Или найти то, что зовёт.
Влад не ждал благодарности и не предлагал помощи. Когда дождь кончился, и девушка пришла в себя, он просто встал и, прихрамывая, пошёл прочь. Но шаги его были медленнее, будто он на пол темпа прислушивался.
И она пошла за ним. Не близко, метрах в десяти как тень. Не пыталась догнать, не говорила ни слова. Просто шла, спотыкаясь о те же камни, обходя те же лужи.
Вечером он повернул к чёрному дому. Он на мгновение остановился на пороге, обернулся. Она стояла в двух шагах, смотрела на него своими огромными пустыми глазами. Потом медленно, как сомнамбула, шагнула внутрь, следом за ним.
Он не прогнал её. Что было бы смысла? Дом был не его. Он был ничей. Или принадлежал Тьме, которая в нём жила.
Он улёгся на своё место в углу. Она свернулась калачиком у противоположной стены, как маленькое, измождённое животное. Ночью он слышал её прерывистое дыхание, но никаких новых припадков не было. Утром они оба были живы. Дом, казалось, принял её. Или просто не счёл угрозой.
Так начался их странный симбиоз. Он шёл по своим маршрутам — к кафе, к мусорным бакам, к пунктам приёма стеклотары. Она шла следом. Иногда отставала, но всегда находила его. И стала помогать. Молча, механически. Увидит пустую бутылку в кустах — поднимет и, догнав, молча протянет ему. Найдёт кусок хлеба в пакете — отломит половину и положит рядом с ним, когда он сидел отдыхая.
Он не благодарил. Иногда лишь кивал. Он не понимал её мотивов. Может, для неё он был просто ориентиром, единственной постоянной величиной в её разрушенном мире. Может, она чувствовала в нём какую-то остаточную защиту. А может, её разум был настолько повреждён, что она просто отражала его действия как эхо.
Они были двумя призраками, блуждающими по задворкам Плоешти. Их видели вместе: высокий, хромой, мрачный мужчина без зубов и бледная, летающая тень девушки. О них складывали новые слухи. Говорили, что они прокляты, что они питаются крысами, что ночуют в том самом доме и не умирают.
Это партнёрство, пусть и немое, изменило его рутину. Теперь он иногда, совершенно неосознанно, смотрел, на месте ли она. Иногда, найдя две целые бутылки, одну оставлял ей. Не как подарок, а как... обмен. Цикл. Алхимия выживания.
И однажды, когда они сидели у своего пункта сбора, и он снова услышал в голове зов гитары — теперь он смотрел не в пустоту, а на её профиль. И ему пришла простая, ясная мысль:
Один — это тень. Два — это уже сила. Маленькая, жалкая, но сила. Силой можно что-то делать. Можно идти не просто за бутылками. Можно идти... на зов.
Он не знал, как. Но теперь у него было немое свидетельство того, что он не совсем нежить. И это давало ему какую-то призрачную, новую точку опоры.
Звук пришёл не извне. Он прорвался изнутри Влада, как всегда — тот самый гул, несыгранная нота, зов. Он замер, сжимая в руке мешок с бутылками, лицо исказила гримаса боли и тоски.
Но девушка, его немая тень, отреагировала иначе. Её пустые глаза вдруг вспыхнули. На её тонких, бледных губах расплылась широкая, детская, немного безумная улыбка. Она выронила свою охапку бутылок — те со звоном покатились по асфальту — и схватила Влада за руку.
Она потянула его, закружилась сама, заставляя его делать шаги. Сначала он сопротивлялся, его тело было деревянным от неожиданности и многомесячного оцепенения. Он двигался неуклюже, как марионетка, нога подворачивалась. Выглядело это жалко и нелепо.
Но она смеялась. Тихим, хриплым, но безудержным смехом, который вырывался из неё, как вода из прорванной плотины. Она кружилась, поднимая пыль, её болтающееся платье и тонкие руки делали движения, похожие то ли на народный танец, то ли на шаманскую пляску.
И что-то в нём сломалось. Не память, а ломка льда. Под давлением её смеха, её абсолютной, иррациональной радости, его собственное тело начало оттаивать. Он перестал сопротивляться. Его шаги стали увереннее, он позволил ей вести себя в этом безумном хороводе. Они закружились вместе — большой, хромой, беззубый мужчина и бледная, смеющаяся тень.
Сначала редкие прохожие смотрели с отвращением. Потом — с недоумением. А потом кто-то фыркнул. Кто-то другой рассмеялся открыто. Это был не смех издевки. Это был смех узнавания абсурда и жизни. Два городских призрака, эти вечные символы отчаяния, вдруг танцевали. И в этом был дикий, необъяснимый свет.
Влад, поймав ритм (или его подобие), впервые за месяц улыбнулся. Улыбка была кривой, беззубой, болезненной, но настоящей. В этот момент не было голода, не было чёрного дома, не было потерянной памяти. Было только вращение, хриплый смех девушки и странное, щемящее чувство связи.
Танец закончился так же внезапно, как и начался. Девушка, запыхавшись, остановилась и просто смотрела на него, улыбаясь. Влад стоял, чувствуя, как сердце колотится не от страха или усилия, а от чего-то другого.
Они подобрали разбросанные бутылки под смешки и удивлённые взгляды. Но что-то изменилось. Они были замечены. Не как угроза или мусор, а как явление. Пусть странное, пусть жалкое, но явление.
Идя обратно к своему логову, Влад думал. Зов гитары вызывал в ней радость. Радость была силой. А сила... могла быть использована. Может, не для того, чтобы украсть бумажник. А для чего-то большего.
Может, путь к гитаре лежит не через магию, которую он забыл, и не через грубую силу, которой у него нет. А через эту хрупкую связь и через тот самый зов, который для неё — музыка.
Впервые за долгое время в его глазах, помимо животной нужды и смутной тоски, появилась искра мысли, настоящей, пусть и примитивной, стратегии.
Два месяца немого партнёрства превратили их существование из чистого выживания в нечто, отдалённо напоминающее жизнь. Они стали эффективной командой по сбору бутылок, их «доход» немного вырос. Они натаскали в свой угол чёрного дома относительно чистых картонок, нашли старый, вонючий, но тёплый матрац, прикрыли дыру в крыше куском брезента. Это было их логово. Их крепость.
Были моменты простой, немой радости. Делились найденной шоколадкой. Сидели плечом к плечу, наблюдая за дождём. Она иногда, без причины, брала его за руку — холодными, тонкими пальцами — и он не отдергивал свою.
Но однажды вечером, в тесном пространстве их угла, под странным, мерцающим светом от уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щели, что-то изменилось. Он посмотрел на неё — действительно посмотрел. Под слоями грязи и истощения проступили черты: высокие скулы, большие глаза, форма губ. Она была красива. Призрачной, болезненной, но красотой увядающего цветка.
Он медленно наклонился и поцеловал её. Нежно, почти боязливо. Она не отшатнулась. Её губы были сухими и холодными, но она ответила на поцелуй с той же нежной осторожностью.
В нём что-то ёкнуло — не желание, а надежда. Надежда, что они могут быть не только призраками, но и людьми. Что они могут иметь это.
Он попытался повести её дальше. Его руки, привыкшие к грубой работе, пытались быть ласковыми. Но что-то пошло не так. Не снаружи, а внутри. Его тело не откликалось так, как должно было. Вместо волнения пришла паника, тупая, всепоглощающая. Воспоминания? Нет, не воспоминания. Просто стена из усталости, боли и того самого чёрного фона, на котором проходила вся их жизнь. Он чувствовал себя не мужчиной, а сборищем ран и инстинктов.
Он отстранился, сел, уткнувшись лицом в колени. И заплакал. Не тихо, а жутко, с рыданиями, которые сотрясали его исхудавшее тело. Это были слёзы не просто сексуальной неудачи. Это были слёзы по всей утраченной человечности, по невозможности вернуть даже эту простейшую, животную форму связи.
Девушка не испугалась. Не обиделась. Она подползла к нему, обняла его за плечи и прижала его голову к своей костлявой груди. Она качала его, как ребёнка, тихо напевая что-то без слов. Её объятие было не любовным, а родственным. Как сестра как мать, как единственный близкий человек в аду.
И он понял. И она, наверное, тоже. Они любили друг друга. Сильнее, чем многие «нормальные» пары. Но их любовь была иной. Она жила во взглядах, в молчаливой помощи, в общих бутылках, в танце под несуществующую музыку. Она была платонической не потому, что они так решили, а потому, что любая другая форма была для них уже недоступна. Их тела и души были домом, в котором некоторые комнаты навсегда заперты и заполнены тьмой.
После того вечера ничего не изменилось и в то же время изменилось всё. Между ними исчезла последняя неловкость. Они знали границы своего мира. И в этих границах их связь стала ещё крепче, ещё печальнее и ещё настоящей.
Однажды ночью, когда зов гитары в его голове стал особенно сильным, он посмотрел на неё, спящую рядом. Она была его единственным приобретением в этом мире потерь. И если он когда-нибудь решится пойти на зов, он не сможет оставить её. Значит, нужно идти вдвоём. К гитаре, к Бухаресту, к чему бы это ни привело.
Но для этого нужен был план. И силы. Больше, чем силы для сбора бутылок.
Воздух был тёплым, но в нём уже витал металлический привкус приближающейся осени. Они стояли у западного вокзала, шумного и грязного, как и всё в этом городе. Влад смотрел на неё, на эту бледную, улыбающуюся девушку, которая месяц за месяцем была его единственным светом в кромешной тьме.
Он собрался с духом. Слова, которые он хотел сказать, пришли к нему неожиданно ясными, как отточенные клинки.
Влад (голос, которого не слышал сам месяцами — низкий, чёткий, без тени хрипоты): Слушай. Если бы не ты... я бы сгнил в том доме. Я бы ничего не сделал. Я бы умер. Ты... ты всё.
Он ждал её скромного отрицания, её тихого «нет, это ты». Но она посмотрела на него своими огромными, теперь кажущимися бесконечно глубокими глазами, и её голос прозвучал эхом его собственных мыслей:
Девушка (её голос был тихим, но абсолютно ясным): Это не я. Это ты. Ты всё преодолел. Я была просто тенью. Твоей тенью.
Он почувствовал, как мир вокруг начал плыть. Он потянулся к ней, чтобы обнять, чтобы опровергнуть эти слова, и их губы снова встретились в поцелуе. Но в этот момент, в момент наивысшей близости, иллюзия рухнула.
Он увидел. Не глазами, а всем своим существом.
Когда звучала гитара и он «танцевал с ней» — он танцевал один, как сумасшедший, на пустом дворе.
Когда он «носил бутылки за двоих» — он нёс один тяжёлый мешок, а вторая охапка была призрачной.
Все те дни, недели, месяцы... Он был один. Все разговоры, смех, плач, попытка близости — всё это был монолог. Диалог с самой глубокой, самой повреждённой, но и самой живучей частью своего же «я».
Его охватил дикий шок, смешанный со стыдом — стыдом перед самим собой, перед миром, который видел, как он разговаривает с пустотой. Но стыд тут же сменился осознанием чудовищной силы, которая в нём таилась. Он создал целую личность из обломков своего сознания, чтобы не сойти с ума окончательно. Чтобы выжить.
И тогда «девушка» улыбнулась ему в последний раз — улыбкой, полной нежности и окончательности. Её фигура дрогнула, стала прозрачной, а затем схлопнулась в тёмную, плотную массу. Она взметнулась в воздух и с тихим, металлическим звоном обвилась вокруг его шеи, превратившись в чёрную цепь. Она была холодной и живой, пульсирующей той самой силой, что поддерживала его всё это время.